Владимир Глазов
Расставляя ударенья
* * *
Ужас формул и законов, уравнений,
этих классных, устных, письменных, контрольных.
А расставишь по слогам вдруг ударений –
и уж в горле не першит, в груди не больно.
Страх рассветов и, тем более, закатов,
встреч, свиданий, с неизбежностью разлуки.
Подожди немного – и вот-вот накатит,
будут заняты пером и трубкой руки.
Дым табачный чище, легче кислорода.
Вот и тянешься за ним вслед – в неизвестность –
из Вселенной миллиард какого года,
из холодного темнеющего места.
* * *
Рассвет за моим окном!
Чудо хорош как в свето-
непроницаемой пленке!
Глоток из бадьи с вином
жадно черпаешь где-то
в Мантуе или Болонье.
Рассвет за моим окном!
Ходики с книжной полки
стоят – караулят время.
И мысль о мире ином
шлюхой в постель, шпионкой,
прокрадывается в темя.
* * *
Коль родился – трупом гнить.
Фарт – не в общей яме.
Выгрызаешь трудодни
с кровью под ногтями.
Вдох – разорвана гортань.
Выдох – сгусток легких.
Отдавая жизни дань,
режешься о воздух.
Нищете гимн затяни –
и лохмотья стянут.
Как не выписал штаны
Горький Мандельштаму.
* * *
Юнец, ощущавший трагизм
всего что вокруг, в лет семнадцать
родивший, шутя, афоризм –
«быть может, прожить стоит жизнь,
но точно не стоит рождаться», –
своим же словам вслед затем
переча, шутя и играя,
родивший прекрасных детей –
дочурку и сына – вестей
по скайпу от них ожидая, –
теперь седовласый старик –
он сходит с ума не на шутку,
и сын ему в тон говорит:
«ты прав был, папаша, как будто…»
* * *
Времена, дорогой! Ни весны, ни лета!
Что зимой натянул – тем душа согрета.
Так в июне выходишь из кельи в гости,
как безумный лыжник, с зонтом и тростью.
Дождь во славу будущего урожая.
Да неведомо нам – что когда сажают.
Заграница не шлёт дорогих семян-то.
Но навоз гребём с высоты стремянки.
Хоть на рынке набито битком народу,
одна голь и толчётся, кляня погоду.
(Не подумай чего!) Ручейки налички.
За клубнику платишь тариф «клубнички»,
расцветающей рядом в шикарном баре.
За дубовым столом там сидят бояре.
Сановитей по виду один другого –
на цепи на шее, видать, подкова.
Но поверь, дорогой! Куда больше счастья,
чем у них, собирать слова и части
речи в гулком и влажном молчанье сада.
И когда идти никуда не надо.
* * *
Нечто взор свой открывает
с тяжкой болью – чуть заря.
И повинность отбывает
жизни – втихаря.
Только бы никто не помнил –
ни пинка чтоб, ни венка.
Раб ли божий ли, наемник
клетки ДНК.
НОВЫЙ ДОМ
1.
В моем дворе возводят дом.
Мы вместе, кажется, растем.
Подолгу стоя пред окном,
я часто думаю о нем.
Поскольку этот мастодонт
загородил мне горизонт.
Он днем карабкается ввысь –
тонко очерченная мысль
углов, отрезков, цифр. Он смесь
неорганических веществ
для будущего тех существ,
кто жить случайно будет здесь.
Я представляю их экстаз
вселенья. Полнится этаж
за этажом сплошь матерком
с вносимым с улицы песком.
Вещдоки спорой жизни: бра,
диваны, кресла, зеркала,
блестящий морок санузла,
керамики и серебра
столовые наборы. (Звон –
я, чай, уже им оглушен).
И флагман нынешней волны –
крутая «плазма» вдоль стены.
2.
А ты? Ну, что ты? Одиночка,
на цыпочки привстанешь ночью
и в форточку угарно дышишь,
перерасти желая крышу
хотя бы взглядом, струйкой дыма.
Взгляд в стену дома бьется, мимо
бежит, к тебе же возвращаясь,
ни в чем, похоже, не нуждаясь,
невзрачной пустотою полный,
какой-то мертвенно-покойный.
Ты зришь во тьме сей сад гнетущий,
коряво строк дикорастущих…
