Александр Шенец
* * *
Танцует, как чумная, мошка,
Луна глядит из всех корыт,
Вторую ночь под домом кошка
О чем-то жалобно скорбит.
Фонарь слезится. В пыльном свете
Пугливо вздрагивает сквер,
Когда проносится в карете
Снов неотложных кавалер.
Он смотрит зло и брови супит,
А я не сплю вторую ночь
И продолжаю в черной ступе
Слова бездонные толочь.
* * *
В парке мюнхенском английском
Жизнь у живности у всей
Как молочная ириска –
Не разлепишь челюстей.
А совсем неподалеку
Тоже милостыней сыт,
Мух гоняя на бок с боку,
Бомж задрипанный лежит.
Счастье льнет, как инфлюэнца,
В этом пряничном краю.
Жаль, в отличие от немца
Я надежд не подаю.
* * *
мой мир сжимается
мой образ кочевой
он мается
ненужными вещами
забитый
не вмещает ничего
всё больше ничего в себя вмещает
теряет очертания
дрожит
прообраз перед свечкой мироздания
надел скитания
распахивает жид
и всё еще не выполнил задания
и я еще не выполнил
и я
еще каверна
результат протечки
наверно
есть отдельная статья
для тех кто требует иного бытия
печальные
смешные
человечки
* * *
Опять о ней?! Себе дороже,
Протискиваясь черт-те где,
В который раз искать того же
Рабом при Золотой Орде.
Ведь нету никакого смысла
Дудеть в дуду, не зная нот,
Считать в уме, не помня числа,
Отчаиваться ждать. Но вот...
Наполнится невнятной дрожью
Весь мир, как будто опален,
Когда, услышав волю Божью,
Вдруг затанцует старый клен.
И, распоясавшийся в танце,
Он раскрасневшимся листом
Внезапно рухнет в грязь, и агнцы
Заплачут на́ небе шестом.
* * *
В тени тутовника и горько и смешно,
и кляксы топчутся на трепетной одежде.
Неясный шум неумолкающий – должно
быть, волны приступом идут на побережье.
Уходит солнце, словно не было его –
свет, похороненный за долгими горами,
где дни, как спички, корчась прогорали, –
степь выпрямляется, а небо повело.
Дорога выгнулась нелепо. Вообще,
всё смехотворно: дерганный полет мышиный,
и луч, сбегающий из-под колес машины,
и насекомые, застрявшие в луче.
* * *
Мы ехали в железном пузыре
Наверх, и где воспламенялась охра
На медленных ногах платанов на заре
Еще вчера, от птичьих разговоров память глохла,
Теперь бесплотная седая муть
Дорогу так нещадно обступала,
Что воздуха, казалось, было мало,
И было тяжело вздохнуть.
Мы погружались, но пока что в поле зрения,
Как будто брошенные кем-то на мели,
Друг к другу жались краснокнижные растения
И еле подымали от земли
Набрякшие от влаги головы.
А вкруг земли металось злое олово,
Незрелые плоды срывая.
И было ясно: только мир замри,
Вмиг обнаружится душа его сырая.
Мы не доехали.
Мы сдулись.
Мы – надорвались.
Загрохотала вспять треклятая машина.
Не то чтобы заоблачная высь,
Не самая глубокая вершина
Осталась там, растения круша
От одиночества, и плакала, и выла.
Не раз потом погода хороша
Была.
Но страшно ехать было.
* * *
Лесной объездчик Агафон
Верхом скакал по осени.
Стоял квартал, как солдафон,
Деревья стыд отбросили,
Канализационный пыл
Из-под решеток брасом плыл,
И горизонт завален был
Свинцовыми колосьями.
Объездчик внутренне сгорал,
Объездчик видел – лес хворал,
Под механический хорал
Валился кверху дном,
И в каждый воздуха сугроб
В круженьи разноцветных роб
Сажал упрямый неба гроб
Потомок-агроном.
По всей земле горели домны
И язвы пыльные цвели.
Висел над площадью огромный
Тугой младенец-цеппелин –
Слепой ребенок агронома,
Вокруг которого толклись
Воркующие стаи крыс.
Он издавал раскаты грома,
Они в ответ – курлы-мурлы.
И с неба падали орлы
На зеркала аэродрома.
По улицам текли стада,
Натружено скрипели оси –
Там, где вчера кипела осень,
Шла равнодушная страда,
И свет люминесцентный лился,
И ночью день уныло длился.
Заплакал Агафон тогда,
И рот его перекрестился.
