Зоя Полевая
По праву любви
Валентина Алексеевна Синкевич прожила в Соединенных Штатах шестьдесят восемь лет. Связав свою жизнь с литературой, она стала одной из центральных фигур Русского Зарубежья, известной и за его пределами.
25 июня 2018 года Валентина Синкевич ушла в мир иной. Остались очерки, стихи, письма, воспоминания, критические статьи, интервью, записи, в которых она говорит с нами своим живым, ярким и точным писательским языком, интересным и понятным читателям разных поколений. Осталось чувство ее присутствия в жизни тех, кто был с ней дружен, и любовь к ней – замечательному, цельному, сильному духом, небезразличному к людям и всему живому на Земле, талантливому и красивому человеку.
ЗНАКОМСТВО ДО ЗНАКОМСТВА
В декабре 2001 года в «Новом Журнале» было напечатано «Воспоминание о Николае Моршене» Валентины Синкевич. Этот мемориальный очерк вошел в резонанс с моими собственными чувствами и отношением к поэту и человеку, с которым я имела счастье познакомиться незадолго до его ухода. Очерк был написан очень живо, и за биографией друга-поэта просматривались судьба и характер самого автора. Читаем: «…стихотворение в сборнике Моршена ‘Двоеточие’ (1967) заканчивается строками: ‘Я смерть трактую не как точку – / Как двоеточье:’ Эти строчки предполагают отрицание конца, продолжение – чего? какой жизни? – жизни души, творческой жизни? Может быть, и той, и другой. Но как бы ни интерпретировать эти слова – они звучат оптимистично. Поэтому я пишу не некролог, не плач по поэту-другу, а краткое воспоминание о человеке, которого знала долгие годы и сохранила о нем светлую, добрую память. Несмотря на тяжелый путь в молодые годы (войны, беженство, угроза насильственной репатриации, эмиграция), Николай Моршен до конца, даже тогда, когда его одолевали болезни, оставался жизнелюбом, довольным своим образом жизни: поэзия, семья, природа <...> Был он неизменно остроумным, живым собеседником…» И дальше: «Мы были соседями в дипийском лагере (Цоо камп), находившемся в британской зоне Германии, в разрушенном и на глазах возникавшем из руин Гамбурге... Тогда, в лагере, мы, ‘перемещённые лица’, были заняты одними и теми же заботами: куда бы ‘переместиться’ подальше от Европы, кто нас приютит? К началу пятидесятых годов очень многие ‘перемещeнные’ наконец разъехались. Так Моршен с семьeй очутился в Калифорнии, а я – в Пенсильвании», – пишет Валентина Синкевич. Их личному знакомству было более полувека; нашему же, к моему большому сожалению, – всего лишь неполных два месяца.
ВСТРЕЧА ПОСЛЕ «ВСТРЕЧ»
Если новому эмигранту в Америке выпадает счастье в начале своего пути обрести родного человека, то потеря его – вдвойне болезненна. Помню, как ночью, едва дождавшись киевского утра (семичасовая разница во времени), я звонила поэтам Леониду Николаевичу Вышеславскому и Юрию Григорьевичу Каплану сказать, что Николай Моршен, в прошлом тоже киевлянин, навсегда покинул нас. Потом разговаривала с его вдовой, писала тем, с кем, благодаря моей «благородной миссии почтальона» (как сказал Ю.Г. Каплан), уже к этому времени возникла переписка. В августе 2001-го из штата Айова пришло письмо от главного редактора «Нового Журнала» Вадима Крейда. После его воспоминаний о Николае Моршене он сделал приписку: «Не помню, писал ли я Вам в прошлый раз насчет альманаха ‘Встречи’. Этот альманах издается уже 25 лет в Филадельфии. Посвящен он исключительно стихам. Вам бы стоило отправить туда свои стихи. Редактор – Валентина Алексеевна Синкевич. Вот адрес, если решитесь: <…>» Я не решилась. Возникшие в моей личной жизни сложности перекрыли пути.
Наша встреча состоялась, но уже после «Встреч», и не единожды почта отправлялась по этому, ставшему мне дорогим, адресу, и не однажды была получена мною оттуда. Об этом рассказ впереди.
ВЗЛОМАВШИЕ ЛЕД
2004 год. В Киеве поэт Юрий Каплан составляет и издает поэтическую антологию со своей вступительной статьей. Название антологии «Киев. Русская поэзия. ХХ век». Почти полтысячи страниц, более двухсот шестидесяти авторов. Прекрасно изданная книга. Получаю ее из родного Киева от дорогой моему сердцу Майи Марковны Потаповой, заведующей Киевской городской библиотекой искусств, основателя и бессменного, в течение более четырех десятилетий (1963–2007), руководителя Киевского клуба «Экслибрис». В дарственной надписи Ю. Каплана слова: «В память о родном городе...» Тут я должна заметить, что эта память мне никогда не изменяла.
В сентябре 2005 года в № 240 «Нового Журнала» в библиографическом разделе выходит статья Валентины Синкевич об этом уникальном сборнике, в котором, наряду с киевскими поэтами, «щедро представлены поэты всех эмиграций, в прошлом связанных с Киевом». В числе их и сама Валентина Синкевич. Перед стихами – биографическая и библиографическая справка. И в ней: «Синкевич Валентина Алексеевна, поэт <…>, с 1950 г. живёт в США, в Филадельфии. Библиограф, редактор альманаха ‘Встречи’. Составитель антологии поэтов второй эмиграции ‘Берега’ (1992, Филадельфия). Стихи писала с детства, но печатается с 1973 года. Автор поэтических книг ‘Огни’ (1973, Нью-Йорк), ‘Наступление дня’ (1978, Филадельфия), ‘Цветенье трав’ (1985, Филадельфия), ‘Здесь я живу’ (1988, Филадельфия), Избранное (1992, Филадельфия), ‘Поэтессы русского зарубежья – Л. Алексеева, О. Анстей, В. Синкевич’ (1998, Москва), ‘Словарь поэтов русского зарубежья: В. Крейд – первая эмиграция, В. Синкевич – вторая, Д. Бобышев – третья’ (1999, СПб), ‘На этой красивой и страшной земле’ (2004, Москва). В 2002 году в Москве вышел том литературных мемуаров – ‘С благодарностию: были’». После этого вышло еще много книг, журнальных публикаций, и особенно – статей по истории эмиграции, ее бесценный вклад в современную историографию ХХ века. В 2016 году издан ее последний поэтический сборник «При свете лампы» (Нью-Йорк). В 2018 году, оглядываясь на жизнь и творчество Валентины Синкевич, о ней напишет Дмитрий Бобышев:
«Годы шли, поколение стало редеть, но вот в России наступили перемены, и лед замалчивания начал подтаивать и крошиться. Валентина Синкевич решила его взломать, выпустив итоговую для всего поколения антологию ‘Берега’. Помню свое сильнейшее впечатление, когда я раскрыл эту книгу. В ней оказалось 40 поэтов, к тому времени частью уже умерших, но их голоса сливались с еще живыми, составляя единый хор уходящего в историю поколения. Среди них были истинные звезды, которых еще предстояло или, может быть, еще и сейчас предстоит открыть в России: Елагин, Кленовский, Моршен, сама Валентина Синкевич, Иван Буркин, Глеб Глинка, но также и другие поэты, уступавшие им лишь немногим. Тексты у всех драматические, горестные, искренние, и горе у всех одно – война. Вот она где, правда, неизвестная в советской России, – подумалось мне. <….> запретная тема начала постепенно легализоваться...
Еще одним толчком в том же направлении стал ‘Словарь поэтов русского зарубежья’ (СПб, 1999), в котором мне довелось сотрудничать с Валентиной Синкевич. Идею предложил Вадим Крейд, он же составлял раздел ‘Первая волна’. Валентина, естественно, составляла ‘Вторую волну’, а мне досталась ‘Третья’. Каждая статья о поэте представляла собой краткий био-библио-очерк, и таких очерков в книге насчитывалось более четырехсот. Стольких талантов, пусть разных по уровню, лишилась советская Россия за время ее существования.
И наконец, как праздник, наступило для Валентины долгожданное, а в чем-то и неожиданное, признание на родине. Она стала летать из обжитой, ставшей ей домом Филадельфии в далекую Москву – выступать, читать стихи, давать интервью, издавать новые книги. Одна из них – библиографический свод ее публикаций, выпущенный Домом русского зарубежья (М, 2014)[1].
Помимо всего, книга содержит роспись содержания двух ее альманахов и особенно ценна тем, что отмечает факты работы поэтессы и издательницы не сами по себе, а в контексте литературной жизни эмиграции, в толпе имен ее современников. <...> Современники, а в особенности поэты, стали героями и персонажами ее очерков, но уже не справочного характера, а художественных, мемуарных, написанных с теплом и пониманием. Для книги таких эссе нашлось необычное название «…с благодарностию: были» (М, 2002), где Валентина очень удачно использовала строчку стихотворения Жуковского ‘Воспоминание’:
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.
Удачно – потому что очень верно передает ее основную тональность, не умильную, но именно теплую, человечную» («Ушедшая за волной», «Интерпоэзия», № 4, 2018).
В 2010 году во Владивостоке издаётся книга Валентины Синкевич «Мои встречи: русская литература Америки». Из её предисловия: «В первых частях этой книги я рассказываю об авторах, живших, а в некоторых случаях ещё живущих, на американской земле. Всех их я лично знаю <…> В этих очерках я пишу об авторах с известными именами по обе стороны рубежа и об авторах, с которыми читатель встретится впервые. А в разделе книги ‘На земле американских поэтов и прозаиков’ я рассказываю о ‘встрече’ с ними на их родной земле. Произведения большинства из них я читала ещё в далёкие дни моего детства и юности...»
А пока – 2006 год. Выходит тридцатый, юбилейный номер «Встреч» со вступительной статьей редактора, составителя, распространителя, а также и одного из авторов этого альманаха – Валентины Синкевич.
А в это время в Киеве на сайте «Конгрес Литераторів України» в связи с юбилеем Валентины печатается статья Юрия Каплана «Перекрёстки и встречи судьбы Валентины Синкевич». Статья динамичная, темпераментная и неожиданно нежная. Слышны оба голоса: и автора, и самой Валентины. В конце – запись телефонного разговора, в котором Юрий Каплан спрашивает: «Валентина Алексеевна, последние годы Вы неоднократно приезжали на родину. Были ли у Вас литературные вечера, встречи с читателями?» – «В Киеве – нет. А в Москве выступала несколько раз, но самая незабываемая встреча была в Остре, когда я туда приехала впервые. В августе 1991, примерно через неделю после путча, директор остерской школы имени Сеспеля, в которой до войны мой отец преподавал математику, Николай Федорович Переш пригласил меня на встречу со старшеклассниками. Дети читали мои стихи, преподнесли мне хлеб-соль. Я растерялась, не знала, как вести себя в такой ситуации…» Почему Валентина вспоминает об украинском городке Остер? Почему эта встреча самая незабываемая? Об этом – чуть позже.
ЗА ПРЕДЕЛАМИ АМЕРИКИ
В 2004 году в Москве, благодаря усилиям профессора В. Аге-носова, выходит книга стихов Валенитины Синкевич «На этой красивой и страшной земле». Нужно сказать, что в постсоветском пространстве появляться стали не только ее стихи, но и очерки, воспоминания, литературные мемуары. А со временем перестраивающаяся тогда страна приняла в качестве зарубежного гостя и саму Валентину Синкевич. В 2004 году она выступила в Институте международного права и экономики имени Грибоедова (Москва), о чем на сайте института писалось: «26 октября к нам в гости на факультет журналистики приходил интереснейший человек – Валентина Алексеевна Синкевич... крупнейшая поэтесса ‘второй волны’ русской эмиграции приезжала в Россию из США лишь на несколько дней… Валентина Алексеевна подарила институтской библиотеке литературно-художественный альманах ‘Встречи’, который она издает в Филадельфии». Профессор В. Агеносов, представляя студентам В. Синкевич, заметил: «Что касается ее издательской деятельности, то на ‘Встречи’ подписаны библиотеки практически во всех странах мира, кроме России, куда Валентина Алексеевна отправляет их бесплатно в Фонд Солженицына. Не узнали ее пока только в Китае…»
Из выступления Валентины Синкевич: «Достойную работу [библиографом в Пенсильванском университете] я, действительно, получила благодаря запуску Советским Союзом первого спутника Земли и полету Гагарина… До конца пятидесятых годов интерес к русскому языку в Америке был на уровне увлечения каким-нибудь африканским диалектом. Конечно, образованные иностранцы знали Федора Достоевского и чуть меньше Льва Толстого, но бегло и на английском языке. После запуска спутника языком науки стал именно русский. Вообще, когда Россия была Советским Союзом, интерес к ее культуре был гораздо выше, чем сейчас. И все-таки <…> американец может сразу ответить, кто такой Солженицын и Бродский. Так что русской культурой пока интересуются, и я могу рассказать о жизни старейшего, единственного серьезного ‘толстого’ литературного журнала ‘Новый Журнал’». Дальше шел увлекательнейший рассказ об истории создания НЖ, о его главных редакторах, затем – рассказ о своем поэтическом журнале-ежегоднике, как он из «Перекрестков» стал «Встречами», о том, как Валентина Синкевич занималась подбором материала, распространением тиража: «Мы создаем реальную литературную картину русского зарубежья. С 90-х годов на правах ‘гостей’ мы начали публиковать авторов из России, но наше издание по-прежнему остается сугубо зарубежным, и таким оно будет, пока я жива». На вопрос: «Что бы Вы пожелали нашему институту?» Валентина Синкевич ответила: «Я желаю ему выпускать таких хороших, умных журналистов, какими мне показались студенты ИМПЭ на этой встрече. Я хочу, чтобы они были не только начитанными, интеллигентными людьми, но чтобы у них была своя мораль, свои идеалы, свое, не зависимое ни от общества, ни от моды мнение». В 2004 году на это были еще надежды.
Хочу здесь заметить, что Валентина Алексеевна, о чем бы она ни говорила, была точна, принципиальна и не подвержена конъюнктуре. Она всегда смело и уверенно вела свою линию и от этих правил не отступала. Она охотно сотрудничала с журналами, входила в редколлегии. Была хорошим оратором. Она всегда находила новые, эмоционально окрашенные слова и подходы к теме. Не было ни заученности, ни однообразия. Захватывающе интересно читать ею написанное – во всем слышится ее и только ее неповторимая интонация. Факты, приведенные в очерках и статьях, не нуждаются в проверке – она была точна. Не владея интернетом, она пользовалась справочной литературой, своим архивом и своей уникальной памятью. Добросовестность, точность, обширные знания, многолетнее участие в литературном процессе делали ее труды научно достоверными. Замечательная же трудоспособность и увлеченность писательством продлили ее литературную деятельность вплоть до последних дней жизни.
ДВОЙНОЙ ЮБИЛЕЙ
Два юбилея – тридцатилетие «Встреч» и восьмидесятилетие Валентины Алексеевны – пришлись на 2006 год. Двойной юбилей имел значительный резонанс. Валентина Синкевич рассказывала: «...отмечались эти ‘события’, неожиданно для меня, в течение двух лет. В прошлом году Игорь Михалевич-Каплан, редактор альманаха ‘Побережье’, организовал мой творческий вечер в филадельфийской Публичной библиотеке. К этой дате пришли поздравления не только от зарубежных поэтов, но даже поздравление от Союза писателей Москвы, подписанное Риммой Казаковой. А в этом году, тоже совершенно неожиданно, меня пригласил Русский культурный центр при Российском посольстве в Вашингтоне. Там состоялся мой творческий вечер, на котором я получила множество поздравлений с юбилеями. Нужно сказать, что за прошедшие тридцать лет ‘Встречи’ и я срослись в нечто единое-неделимое. На вечере говорилось много приятных слов в наш адрес <…> По-своему, по-доброму приветствовал нас Наум Коржавин, читались поздравления Марины Адамович, редактора старейшего зарубежного литературного журнала – «Новый Журнал», и директора московского Архива-библиотеки ‘Русское Зарубежье’ Виктора Москвина, выступала Людмила Оболенская-Флам, автор замечательной книги ‘Судьбы поколения...’, недавно изданной в Москве... А поэт Лев Лосев прислал совершенно великолепное – веселое и остроумное стихотворение, которое я бормочу себе под нос для поднятия настроения, да и просто так… Не скрою, мне, десятилетиями ходившей в ‘изменниках родины’, вашингтонский прием был радостным сюрпризом. А щедрый отклик друзей-поэтов – вообще огромный праздник!» (Из интервью Валентины Синкевич Ирине Чайковской, ж. «Чайка»). Сохранились и замечательные фотографии. На одной из них – в тёмном бархатном платье немолодая женщина с красивым, благородным лицом, притягательной улыбкой и излучающими мысль и свет глазами. Это – Валентина Синкевич. Видно, что ее годы ей очень к лицу.
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Есть случаи, когда прямая речь лучше самого точного пересказа. Особенно это касается цитирования очерков и интервью, в которых мы видим наряду с автобиографическими фактами самого человека и его время. Здесь замечу, что Валентина Алексеевна обладала молодым, очень красивого тембра голосом. Он был звонким, но не громким; энергичным, но без напрягающих интонаций, с веселыми, иногда озорными, нотками. И речь здесь идет не только о личных встречах, но и о нередких, порой долгих телефонных разговорах.
Валентина постоянно была в литературных трудах, под впечатлением от прочитанного или написанного. С удовольствием делилась тем, что ее переполняло. Интерес к живому, проницательная наблюдательность и юмор делали ее рассказы яркими, меткими, зажигательными. Она любила уменьшительно-ласкательные суффиксы и произносила их по-особенному. Говорила бодро, остроумно, заинтересованно, а интересовало ее всё: от человеческих взаимоотношений и событий повседневной жизни до политики, а тема собственного здоровья подавалась с определенной долей самоиронии. Сила ее характера и радость ее неутомимой души проявлялись во всем.
Валентина Алексеевна Синкевич дожила до почестей и славы. При этом она никогда и ни в чем не подчеркивала своего превосходства. Она радовалась чужим литературным достижениям, с удовольствием открывала для себя новых талантливых поэтов и всегда была благородно сдержанна в самооценках.
Как же угнанная подростком в чужеземье, без формального образования, она достигла таких высот, став известной поэтессой, эссеистом, критиком и переводчиком, авторитетным редактором и издателем, неформальным лидером русскоязычного литературного Зарубежья? И тут мне хотелось бы поделиться фрагментами из ее очерков и интервью. Сделать это для молодых читателей, не знакомых с творчеством Валентиной Синкевич и ее временем, и для тех, кто с удовольствием вернется к этим строкам, вспоминая ее с уважением и любовью.
В 2011 году в № 264 «Нового Журнала» был опубликован мемуарный очерк Валентины Синкевич «От Остра до Филадельфии» (его можно найти в электронном варианте и прочитать полностью, горячо рекомендую). Ниже – фрагменты из этого очерка.
«…я родилась в Киеве, но своей родиной до сих пор считаю Остер. Здесь жили и умерли мои родители – Алексей Николаевич и Вера Петровна, урожд. Матковская. И здесь во время войны погибла моя единственная сестра Ирина: она была смертельно ранена осколком снаряда при освобождении Остра от немцев. Из Остра, не имевшего тогда даже автобусного сообщения с соседними городами и селами, я попала на Запад.
В Остер, опасаясь репрессий, ‘сослали’ себя родители, потомственные киевляне (и дворяне тоже); их социальное происхождение по тем временам было убийственным: мать – дочь генерала царской армии, отец – сын священника. Притом – много родственников за границей, включая знаменитого авиаконструктора Игоря Ивановича Сикорского. Моя бабушка с отцовской стороны была родной сестрой отца Игоря Ивановича…
Мой отец был человеком глубоко верующим <…> Еще до революции он закончил Киевский университет (юридический факультет), но свою профессию юриста считал преступной в советское время, поэтому переквалифицировался: преподавал математику в двух остерских десятилетках. Ему ‘посчастливилось’ умереть своей смертью до начала войны. А мать работала на местной метеорологической станции, зарабатывая гроши, которых ощутимо не хватало на содержание двух дочерей – Ирины и меня. Материально мы всегда жили хуже коренных остерских жителей, так как в революцию родители потеряли всё свое имущество. Особенно это коснулось матери, выросшей в богатой семье профессиональных военных.
Я хорошо помню свой маленький тихий Остер, с домиками под соломенной крышей, стоявшими за дощатыми заборами, и за ними обычный для тех мест ‘садок вышневый коло хаты’, упомянутый в стихах Шевченко. Городок в украинской провинции был действительно тихим… в мое далекое время появление на улице грузовика в туче пыли воспринималось нами, детьми, как событие дня. И вместе с тем, людей и здесь арестовывали за шпионаж в пользу какого-нибудь иностранного государства, о котором местные жители имели весьма смутное представление. От этого ужаса тогда никто не был защищен.
Отец и мать жили под вечным страхом ареста. Мы, дети, рано осознали этот страх, да родители многое от нас и не скрывали. Они серьезно занялись нашим воспитанием: своевременно дали в руки хорошие книги, сумев привить нам непреходящую любовь к чтению. За это я благодарна их памяти по сей день. Мне кажется, что в те далекие зимние вечера при свете довольно тусклой лампы началось мое самообразование, длящееся по сей день. (Формальное образование прервала война.) К шестнадцати годам я была уже хорошо знакома не только с отечественными классиками, но и с классиками мировой литературы. Родители так же крепко привили нам любовь к музыке: сестра хорошо играла на рояле, а я пела, мечтая даже стать певицей <…> Воспитали они в нас любовь и чувство сострадания к ‘меньшим братьям’ – четвероногим, которых я до сих пор опекаю, где бы ни жила и кто бы из их рода-племени ни прибился к моему порогу.
Мы, дети, любили природу, ею справедливо гордился Остер… здесь зародилось то зерно, из которого затем произросло скромное мое творчество, позже ставшее образом жизни. Поэзию я полюбила с детства, вслух и про себя наизусть читала множество стихов и сама стала сочинять их с десятилетнего возраста».
Дальше Валентина пишет о первой «встрече» с немцами, о страшной, холодной и голодной зиме, о вербовке на работу в Германию, о повестке, пришедшей в их семью. В это время старшей сестре Ирине было восемнадцать, а Вале осенью должно было исполниться шестнадцать. И вот момент, о котором я, мать двоих сыновей, размышляла не раз:
«Я, на вид худосочный и болезненный подросток, от сущих пустяков – с распухшими гландами и высокой температурой, ни одному нормальному человеку не могла показаться хоть какой-нибудь стоящей рабочей силой. Но как ни странно, тщедушная внешность сыграла решающую роль в моей судьбе. Матери посоветовали отправить меня, так как в Чернигове ‘новобранцев’ ждет немецкая медицинская комиссия, отбрасывающая непригодных к физическому труду. Я непременно попаду в эту категорию...»
Валентина рассказывала мне об этом. Никакой комиссии не было. Её дорога легла на запад. Я потом всё думала с болью в сердце, какой страшный вопрос стоял перед матерью, о чем думала она короткими летними ночами, делая выбор и отправляя младшую дочь в эту неизвестную дорогу. Судьбе тогда было угодно распорядиться этим дворянских кровей худосочным подростком именно так. Валентина потом говорила, что больше всего тосковала по Ирине, своей сестре. Не знала ни Валя, ни мать, пытавшаяся спасти старшую дочь, чем обернется для нее это спасение. При освобождении Остра Ирина была смертельно ранена. Дальше Валентина пишет о периоде жизни с 1942 по 2011 год. Необыкновенная жизнь, необыкновенное повествование. В конце читаем:
«Я живу в Америке с 1950 года и с 1960-го – в Филадельфии, считая ее, как и Остер, своим городом. Так сложилась судьба.
Закончу этот автобиографический очерк своими строками, искренне написанными много лет тому назад:
Я прошлое окутываю теплой пеленою.
И вспоминаю благодарно и светло
о том, что было на земле со мною,
о том, что быть иного не могло».
Ниже – строки из интервью Валентины Синкевич с бостонским журналистом Ириной Чайковской:
«Да, о нашем поколении, то есть о людях, родившихся и живших в Советском Союзе, а затем во время войны попавших на Запад, знают еще крайне мало. Это поколение справедливо называют ‘замолченным’. Свою судьбу я считаю довольно благополучной, поскольку мне удалось не только выжить физически, но и не растерять духовные ценности, должно быть, заложенные в генах и впитанные с молоком матери. Книги – вот было и есть мое самое драгоценное образование, которое началось давным-давно в глухой украинской провинции и продолжается по сей день»; «…я стопроцентная самоучка. Так сложилась моя судьба. И, конечно же, книги были, есть и будут моими учителями, университетами и средством сохранения до старости воли к творчеству, интереса к людям и к самой жизни».
«В моих строчках ‘Разметала судьба нас, / Одарила случайными странами’– всё правильно. Так и было. После конца эпопеи насильственной репатриации союзники дали нам статус ДиПи (Displaced Persons). Этот драгоценный статус давал право на эмиграцию. Мы, желая поскорее унести ноги подальше от Европы, записывались в очередь на эмиграцию – куда только ни записывались! Больше шансов было попасть в Южную Америку или в Южную Африку. Я чуть было не очутилась в Австралии, но нас – мужа, трехлетнюю дочку и меня – по неизвестной причине не пропустил австралийский консул. И вот через пять лет я случайно очутилась в Северной Америке, куда, собственно говоря, в отличие от многих, не стремилась. Интуиция, на которую я довольно часто в жизни полагалась, на сей раз меня подвела. Мне смертельно не хотелось жить в Америке. Но я ошиблась. Дело в том, что в Америке каждый сам должен выбирать и отстаивать свой, индивидуальный образ жизни, и, в общем, здесь этому не препятствуют... Таким образом, мне удалось жить в двух культурах: в своей, которая останется со мной до конца, и в американской. В новой стране я смогла взять лучшее, то есть то, что я считаю для себя лучшим, – литературу. Она – интереснейший феномен. Ведь язык единый – английский – и у британских, и у американских авторов. А литература совершенно разная. За весьма короткий срок американцы создали нечто неповторимо своё, совершенно отличное от других литератур, включая английскую. Поэтому я пишу в стихах, и особенно в очерках, об американских поэтах и прозаиках: Уитмене, По, Лонгфелло, Лондоне, Купере, Готторне, Ирвинге и о многих других».
Из долгих разговоров с Валентиной Алексеевной, читая ее стихи, я вынесла понимание того, что ее русскость, в лучшем значении этого слова, была врожденной и продолжала жить в ней всегда. Прерванная в ранней юности связь с родиной, семьей, с тем, что с детства было знакомо и дорого, оставило след любви неутоленной, повести недосказанной. Валентина была жизнерадостным, талантливым, реальным человеком, в зрелости далеким от ностальгии. В молодые годы, зная о том, что ее ждет на родине, она сознательно выбрала свой путь… и всё же, всё же…
В 2018 году, после ее ухода, Дмитрий Бобышев напишет:
«Рожденная на Украине в русской семье с отнюдь не пролетарскими корнями, угнанная подростком на работы в Германию, Валентина унесла с собой не советский реальный, а скорей умозрительный образ России, выраженный в языке и литературных традициях. Впрочем, в ее стихах эти традиции преобразовались под влиянием культуры Запада. Вообще, к ‘чужбине’ Синкевич относилась без страха и предубеждений, осваивала ее с уважением и любопытством. Приплыв из послевоенной Европы в США, она овладела языком и не только перечитала всю американскую классику, но и написала проникновенные очерки…»
А в статье «Перекрестки и встречи судьбы Валентины Синкевич», написанной к ее 80-летию, киевский поэт и издатель Юрий Каплан скажет: «В предисловии к антологии ‘Библейские мотивы русской лирики ХХ века’ я написал: ‘Именно духовное энергетическое поле исполнило роль той родной земли, в которой пустила глубокие разветвленные корни эмигрантская поэзия’. К Валентине Синкевич это относится в полной мере».
КИЕВСКИЙ ГОСТЬ В ФИЛАДЕЛЬФИИ
Осенью 2007 года литературная Филадельфия принимала гостя. Из Киева в США по приглашению Валентины Алексеевны Синкевич приехал Юрий Григорьевич Каплан. И вот – творческая встреча в доме у поэта и издателя Игоря Михалевича-Каплана. Среди гостей и Валентина Синкевич.
Через два года в филадельфийской газете выйдет моя статья-воспоминание о Юрии Каплане. Вот отрывок:
«Перед нами стоял немолодой-молодой человек, преемник Леонида Николаевича Вышеславского – Четвертый Председатель Земного Шара, поэт с постоянно пульсирующей бунтарской жилкой, деятельный, талантливый, неугомонный, современный, сродни нашему беспокойному, насыщенному, несентиментальному, стремительному веку... Потом была еще одна творческая встреча в Нью-Йорке... На эту встречу приехал тогда со мною художник Самуил Каплан... Курьёза ради и памяти для я сфотографировала всех присутствующих Капланов: Игоря, Самуила и Юрия...»
Валентина потом рассказывала, что Юрий Григорьевич был очень лёгким, тактичным гостем. Филадельфийское сообщество «Побережье» уделяло ему большое внимание. И, насколько я знаю, они остались взаимно довольны друг другом. Расставаясь, Юрий сказал: «До встречи». Но этого не случилось. В июле 2009-го в своей квартире в Киеве Юрий Каплан был убит.
В той же статье я писала:
«...открылся мне некий феномен: смерть сближает ушедшего с живущими… Глядя на фотографию, я не могла избавиться от чувства, что поэт Юрий Каплан – мой земляк и современник – хочет теперь, уже с опозданием, сказать что-то именно мне».
Вероятно, похожие мысли одолевали и тех, кто так радушно принимал его в Филадельфии. Идея вечера памяти возникла сама собой. 13 августа 2009 года в библиотеку города East Brunswick, где уже в течение семи лет существует наш литературный клуб, по моему приглашению приезжает группа литераторов из Филадельфии во главе с редакторами альманахов «Встречи» и «Побережье» Валентиной Синкевич и Игорем Михалевичем-Капланом. Два с половиной часа продолжается диалог поэтов живущих с поэтом погибшим, но не покинувшим нас. Так в тот вечер Юрий Григорьевич Каплан тесно соединил наш клуб с литературной Филадельфией и, в частности, открыл ворота нашей замечательной дружбе с Валентиной Алексеевной Синкевич. Мы встретились с ней тогда как добрые знакомые, а расстались в тот вечер как большие друзья. Это было стремительное сближение, очень эмоциональное и яркое.
После нью-йоркского выступления Каплана, на котором присутствовала и Валентина Алексеевна, я послала ей своё стихотворение с двумя эпиграфами – из Ю. Каплана: «Не любят меня ни цветы, ни кусты, ни деревья, / А я их люблю» и Анри Волохонского: «Кто любит – тот любим». Валентина ответила предновогодней открыткой (конечно, с мордочкой прекрасного котенка), в которой благодарила за то, что я ее «порадовала хорошим стихотворением-диалогом», и добавила: «Да, природа нас любит, она к нам щедра, в этом Вы (и подчеркнула) правы, а не наш гость Юрий Григорьевич».
ПИСЬМА И ВСТРЕЧИ
С этого началась наша переписка. В конверты Валентина часто вкладывала ксерокопии своих статей. В одной из открыток трогательно отозвалась на мои стихи, перечислив особо понравившиеся. Она щедро дарила свои книги и необыкновенно тепло подписывала их. Иногда присылала журналы. В 2017 году посвятила мне и подарила свое стихотворение. Последнее, напечатанное на машинке, письмо датировано 1 марта 2018 года. Валентина выражает своё сочувствие в связи с уходом из жизни в декабре 2017 года моей мамы. В этом же письме ксерокопия статьи Берты Фраш на поэтическую антологию Батшева «100 лет русской зарубежной поэзии», том IV, в которой я участвовала как автор. В конце письма – такая приписка: «Мою статью о Набокове прочли в ‘Чайке’ больше тысячи ‘читателей’ (Журнал выходит онлайн. – З.П.), и размножается этот мой опус на фейсбуках: только у Лены Дубровиной читают спокойно, а у Бобышева вспыхнула бурная полемика. Для меня всё это ново, необычно». Валентина была далека от интернета, не водила машину, но на автобусах она исколесила всю страну, посетив все ее литературные памятники. На наши встречи Валентина Алексеевна приезжала с кем-то из поэтов, и после выступлений, если время позволяло, охотно заходила ко мне в гости.
Я пишу сейчас и снова переживаю счастливые минуты нашего общения. Валентина выступала с радостью, была обаятельна, стихи свои читала прекрасно, рассказчиком была необыкновенным. Наш клуб «Exlibris NJ» полюбил ее мгновенно. Было у нас после Фила-дельфии и Нью-Йорка еще пять незабываемых встреч, вот их даты: 13 августа 2009, 17 октября 2009, 26 июня 2010, 26 июля 2012 и 22 августа 2013 года. В 2013 году она приехала к нам с поэтом Виктором Фетом. Она же мне его и представила, сказав: «Зоечка, я хочу познакомить вас с Виктором Яковлевичем. Он любит выступать, и стихи пишет быстрее, чем я их читаю». Я благодарна и за это знакомство, и за всё, что в моей жизни связано с ней.
В моей библиотеке особое место занимают книги, подаренные Валентиной Алексеевной, в том числе и «При свете лампы». Дата – октябрь 2016. В дарственной надписи такие слова: «…Эта книжечка – моё ‘последнее сказанье’». Книга эта – последний прижизненный сборник ее стихов, лично отобранных Валентиной[2].
Совсем иначе выглядел автограф 2011 года на подаренной мне книге «Мои встречи: русская литература Америки». Обе надписи очень теплые и нежные, но в 2011-м – это подъем и радость, а в 2016-м – предчувствие прощания.
ВНУТРИ И ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЛИТЕРАТУРЫ
Валентина Алексеевна стала мне близким, дорогим человеком. Хотя после встречи летом 2009 добрые отношения не прерывались вплоть до последних ее дней, пик общения пришелся на 2009–2012 годы. Позже моё время и мысли поглотили две работы и прогрессирующие болезни мамы. Валентина была моложе мамы на два года. Меня заботил ее нелегкий, в общем-то, быт, хотелось чем-то помочь. Жили мы в разных штатах, и я не до конца знала, как же организовать помощь. От помощи Валентина отказывалась. Однажды, растрогавшись, Валентина сказала: «Зоечка, если там что-то есть, то я замолвлю за вас словечко». Мне же говорила: «Придет иркутянка (Женщина, которая ей помогала. – З.П.), приедет внук, не беспокойтесь, Зоечка». Я знала также, что Валентина, помимо собак, обожает котов («мои котишки», говорила она ласково), что она подкармливает диких котиков, подпаивает их тепленьким молочком; на зиму, в холода, в гараже своего дома настилает для них матрасы (смеясь, называла это «Отель имени Валентины»), что «американским котишкам молочко вредно, а моим – так в самый раз». За это запрещенное местными законами подкармливание бездомных животных ее однажды посетил полицейский. Но «странная русская леди» не сдалась, сказав, что штрафы готова платить, но живых существ в беде не оставит. Я знала, что в ее доме живет старая немецкая овчарка Шера («моя Шерка»), и когда та начинает лаять, Валентина говорит ей: «Тихо! Это тебе не Третий рейх». Своих животных она называла «мои звери». Однажды в разговоре о соседях сказала: «У нас хорошие отношения – потому что нет отношений».
Часто мы беседовали по ночам, мы обе – «совы». Меткие словечки не раз летели в сторону наших общих знакомых. Как-то посреди разговора об общем знакомом я сказала ей: «Хорошо, что мы все есть и все разные». В ответ без паузы: «Но он-то очень уж разный!» Или другой разговор – о суровой веганке, о том, что решительно ничего нельзя есть: ни рыбу, ни мясо, ни яйца. «Ну так может дойти дело до абсурда, – говорит Валентина, – а помидорные косточки (?), они же тоже будущие дети». Рассказывая о времени редактирования «Встреч»: «Тогда легко писалось, Зоечка. Стихи заразительны». Однажды, размышляя о старости: «Человек должен прожить четыре сезона»...
Вспоминаю о Евгении Евтушенко. Между ними шли многочасовые телефонные разговоры. Валентина его очень поддерживала, он был ей интересен. Думаю, тем, что в нем жили и дух бунтарский, и воля (с ампутированной ногой поехал в поэтический тур из Питера во Владивосток), и литературный талант; на его сандалиях была та золотая пыль дорог родины, по которой тосковала русская литературная эмиграция. Так вот, Евтушенко очень ценил эссеистику Вален-тины. Он хотел, чтобы Валентина написала и издала в России свою автобиографию, к которой он бы дал предисловие, но Валентина поблагодарила и отказалась: «Писать о себе книгу мне неинтересно, да и поздно». Да, была между ними дружба. «Валя, не умирайте раньше меня», – говорил Евтушенко. Так и получилось.
Помню и то время, когда появилось у Валентины Алексеевны русское телевидение. Мне показалось, что она, как правило интересующаяся политикой, была слегка обескуражена тем, что пришло к ней с российского экрана.
Знала я, что Валентина, во время Второй мировой пережившая дважды страшные бомбардировки (одну в 1941 году в украинском Остре, другую – в 1945-м в Германии), всеми силами своей души отрицала войну.
ОСОБЕННАЯ ИСТОРИЯ
Январь 2010. Из моих записей.
Судьба подарила мне знакомство с поэтессой Валентиной Синкевич. Валентина Алексеевна (имя, как песня) – особенный человек. В свои 83 она – живое серебро, чудо, чудо! В ней живут и девочка, и императрица.
Недавно она рассказала мне, что где-то годах в 80-х приютила у себя дома человека, от которого после смерти матери и снятия с него пособия отказался его родной брат и просто выгнал зимой на улицу. Этот бездомный по имени Гриша сидел на лестнице возле церкви, и никто, включая батюшку, не открыл перед ним дверь. Этот самый Гриша был душевнобольным человеком – шизофрения с маниакальной депрессией.
И вот наша Валентина берет его к себе домой. Три месяца боится его. Уходя на работу, опасается поджога. Потом постепенно привыкает к нему, поит, кормит, одевает его, ухаживает за ним. И так – четыре года, а потом, после небольшого перерыва – еще три. У Гриши – девятнадцать покушений на самоубийство за время пребывания у Вален-тины дома. Хорошо, что в самом начале нашелся Миша Каганович – врач-психиатр, который объяснил Валентине, что ее «найденыш» опасен только сам для себя, но не для окружающих. Но подумайте, кто в течение семи лет будет держать у себя дома человека, который тяжело болен, у которого за душой – ни копейки, и который не приходится никакой родней! Просто христианское милосердие. Мама его давала уроки музыки, об отце говорили, что он был алкоголиком, а Гриша имеет интеллект, знания по истории, какую-то свою память и сознание, затуманенное тяжелой болезнью. Грише сейчас лет шестьдесят. Валентину он называет «тетя Валя», сам он, по ее словам, выглядит лет на девяносто. Теперь он живет в каком-то специальном доме. А она, немолодой человек, просит кого-то из своих друзей (машины у нее нет) и возит ему передачи: одежду, сладости, денежки на сигареты. Вспоминала она еще, как жалела отдавать его в больницу. Говорила, возвращается он оттуда бревно-бревном. Наколят его, напоят после очередной попытки покончить с собой… Она ему сама перевязывала, бинтовала туго вены.
В наше формальное, равнодушное время, да еще здесь, в Америке, кто такую тяжкую ношу возьмет на себя?
Вот такая наша Валя! Хрупкая, тонкая, с чудесными, сверкающими очень по-разному – то твердостью, то детской светлой радостью, то вдохновением – глазами. И любят ее совершенно разные люди.
Я задаю вопрос: «Каждый ли человек на такое способен?» Ответ очевиден.
* * *
Валентина в интервью 2011 года говорит Ирине Чайковской:
«Я верующая: с моей биографией трудно быть не... А повидала и, соответственно, пережила, действительно много – уже потому, что жила не под ‘гнетом собственного дара’, как сказал Павел Крючков о каких-то поэтах, а под гнетом двух тиранов – Сталина и Гитлера. Опираясь на этот опыт, могу сказать молодым, особенно творческим людям: самое драгоценное в жизни есть сама жизнь. Я часто вспоминаю слова швейцарского скульптора и живописца Джакометти: ‘Если горит ваш дом – спасайте кота, а не Рембрандта’... мысль правильная: любая жизнь дороже произведения искусства – даже великого».
О ГРУСТНОМ И ВЕЧНОМ
Перелистывая страницы своей тетради, нахожу и открываю всё новые записи. «Осень 2009. Валентина Синкевич говорит: ‘Зоечка, вы прямо моя дочечка духовная’».
Какое чудо! Какое счастье! Хочется вспоминать и вспоминать, продлевая это бесценное общение! Как же замечательно (любимое словечко Валентины) было…
2018 год, 19 июня. Придя вечером с работы, я обнаружила на дисплее телефона пропущенный звонок от Валентины, неожиданно ранний – 8:35 утра. «Позвоню завтра», – подумала я. Но дальше – была тишина. Виталий Рахман и Лена Дубровина, филадельфийские друзья-литераторы поехали в госпиталь проведать Валентину. Вести были неутешительными.
23 июня. По словам Виталика, она сказала Нине, своей родственнице: ‘Я вас оставляю’. Накануне Валентина дописала свою последнюю книгу и поставила точку. Книга дописана и, вероятно, жизнь закончена. Какая гордая, благородная и сильная натура…
25 июня Валентина Алексеевна Синкевич покинула сей мир.
Мне очень нравились её имя и отчество – Валентина Алексеевна (как мягко и красиво произносится). Помню, она повторяла: «Зоечка, называйте меня Валя». Тогда не получалось. Только потом, когда ее не стало, это пришло само собой. Подобное же признание позже я нашла в записях ее давнего друга и современника – художника Сергея Львовича Голлербаха. У него же я прочитала и такие строки: «...Валентина Синкевич родилась 29 сентября 1926 года в Киеве... Дата рождения ее впоследствии очень смущала, как можно праздновать ее в день, когда совершилось одно из страшнейших преступлений в оккупированной части Украины – Бабий Яр». В том страшном военном году Валентине исполнилось пятнадцать. Пройдет меньше года – и Киев, в котором она родилась, и Остер, ее малая родина, – останутся для нее воспоминанием.
В сентябре 2014-го я вернулась из Киева – моего города, города моих друзей и родных. Поездка, как всегда, была короткой. Впечатления – сильными и тяжелыми. Война висела в воздухе. Помню, как после приезда писала стихотворение: в какой-то момент от напряжения мне стало нехорошо. Закончив писать, позвонила Валентине. Первое прочтение. Начинаю с прилета: «Между аэропортами время, / Скользнув, упало на дно. / Разберут и разнесут по свету / Его почтальоны. / Послушайте, я хочу сказать: / Мне не всё равно, / Кто населять будет завтра / Эти горы и склоны. / Мой город остановился и замер / Недалеко от войны»… Читаю дальше. Дохожу до финала, до возвращения. Круг замыкается: «А после – аэропорт. / И эти полдня / Пуповиной оборванной / Бессмысленно будут болтаться. / Вроде я ещё здесь, / Только жизнь обтекает меня. / Нелегко улететь, / Но ещё тяжелее остаться...» Пауза... и Валентина говорит: «Зоечка, есть стихи, о которых думаешь: почему ты сам их не написал?» Тема пережитой войны и нелегких расставаний не покидала сердце Валентины Алексеевны.
Недавно я стала перечитывать очерки и стихи Валентины Синкевич. Ее проза в целом упруга и оптимистична, в ее необыкновенных стихах много затаенной, неизбывной печали. Поэзия иррациональна. Перечеркнутая войной юность, отсечение корней, ранняя потеря дома, близких, родины, клеймо невозвращенства – всё это оставило в сердце шрамы незаживающие.
Телефон и почта честно послужили нашей дружбе. Подумать только: семь личных встреч и одиннадцать лет общения. Как важно было для меня посылать Валентине посылочки и письма, как приятно было видеть ее четкий и твердый почерк на конвертах. Сколько поздних вечеров, переходящих в ночи, мы провели с ней в бесценном для меня общении. Заканчивать разговор она любила словами: «На этой веселой нотке будем прощаться». Вот и мне сейчас хочется закончить рассказ о Валентине Алексеевне Синкевич – дорогой, любимой Вале – на такой нотке. И перед этим вспомнить еще раз наши общие счастливые моменты.
Помимо встреч в «Exlibris NJ» я подарила Валентине знакомство со своими близкими, очень талантливыми и очень любимыми друзьями: киевским и нью-йоркским художником Самуилом Капланом, чьи картины она высоко оценила («кошачья» тема художника – вообще вне конкуренции), и киевским поэтом Григорием Фальковичем, чьими стихами она восхищалась и повторяла в оставленном мне телефонном сообщении приподнято, звонко и певуче: «Зоечка, Зоечка, Зоечка! Как я вам благодарна за этого за-ме-ча-тель-но-го, за-ме-ча-тель-но-го поэта!..»
И вот мои строки из переписки с поэтом Григорием Фалько-вичем:
31 октября 2009 г.
В 11 часов вечера позвонила Валентина, и вот сейчас полпервого, и мы только закончили разговор. Она тоже полуночница. В разговоре не обошли Вас и Сеню (Каплана).
Валентина сейчас очень-очень занята. Она пишет серьезную рецензию, перелопатила массу материала, и еще в школе для взрослых преподает плюс ко всему. Обещает добраться до вашей книжечки, как только закончит рецензию. Как здорово, что вы все подружились.
Валентина просто стала моей страстью, моим вдохновением, мне с ней необычайно интересно. У нас нет затяжных бытовых тем. Валентина – особенный человек, – без жалоб. Она принимает жизнь.Она очень просто говорит о своем возрасте. Все эти цифры и даты вплетаются в речь, а речь – в жизнь, а жизнь – в ее поэзию, в литературу, в ее интерес и любовь ко всему живому, в ее знание и интеллект, в ее силу и обаяние и, таким образом, возраст нивелируется, остается душа, голос, глаза и великолепная женщина Валентина.
Такой я навсегда запомнила ее, такой она навсегда осталась со мной. Спасибо судьбе за нашу встречу. Она состоялась.
Когда я думала, по какому праву я беру на себя смелость писать о Валентине Синкевич, то ответ один – по праву любви.
И пусть жизнь ее продлят те читатели, которые снова и снова откроют для себя ее творчество и полюбят его, те, кому это творчество подарит новые знания, осознания, просветленность, радость и вдохновение.
12 июля 2026
1. См.: Валентина Алексеевна Синкевич. Мариалы к библиографии. (2014). Москва: Дом Русского Зарубежья им. А. Солженицына.↩
2. История создания его – тоже уникальна: к 85-летию Валентины Синкевич русскоязычные поэты США решили сделать ей подарок и, собрав деньги, издали этот сборник в Нью-Йорке, в издательстве The New Review Publishing. (Ред.)↩
