Владимир Гржонко
Два рассказа
СЛЕПОЙ
Посвящается моей маме
Миссис Либер проснулась, как всегда, в хорошем настроении. Пробуждение девяностотрёхлетней женщины в мире, где по утрам не просыпается куча людей значительно моложе нее, – уже большой праздник. И она празднует его каждое утро!
Миссис Либер громко закашлялась. Где, спрашивается, эта распустеха… ну как ее там? Она слишком стара, чтобы запоминать имена этих служанок-иммигранток, и поэтому зовет их всех Габриэллами.
Черт возьми, да мы все на этой земле иммигранты! Она, миссис Либер, тоже скоро… ну, допустим, не так уж скоро, но когда-нибудь отправится черт знает куда, в эмиграцию... Интересно, там тоже будет свой паспортный контроль? Наверное. А куда они тогда девают беспаспортных нелегалов?
Миссис Либер снова закашлялась, дверь ее спальни наконец-то приоткрылась, и в щель просунулась симпатичная мордашка очередной Габриэллы.
– Мадам? – робко спросила она. – Мадам будет делать свой туалет?
– Да сколько раз тебе повторять, что я никакая не мадам, а Жанетт! Жанетт, поняла?!
– Да, мадам, – пробормотала Габриэлла.
Ну вот и говори с ней! Ладно, всё это ерунда. Сегодня миссис Либер предстоял занятный день, и тратить силы на споры с прислугой она совершенно не собиралась.
Не испортил ей настроение даже физиотерапевт, явившийся, чтобы, по его словам, разработать ее левую стопу. Там, видите ли, появились какие-то пятна.
Да что он понимает в ее ноге, этот бездельник! Вот когда-то… Когда-то милый Георг называл ее ноги «тэ жоли́ гамбе́т», то есть настоящими французскими ножками. Но даже тогда не хватал их холодными руками, а нежно целовал.
А сейчас, когда уже давным-давно нет ни тех ножек, ни Георга, зачем, спрашивается, мять и вертеть в разные стороны ее ногу? Тем более что этими своими французскими ножками она давно уже не пользуется.
Вообще-то было бы разумнее и гуманней просто отрезать становящиеся бесполезными органы. Зачем они теперь, только болтаются, как подлое напоминание о прошлом. Хотя, с другой стороны, если отрезать всё уже ненужное, то что от нее останется? Одна голова да задница? Впрочем, последняя тоже уже почти не работает… Миссис Либер представила себе, что у нее совсем нет тела, и рассмеялась. Какая это потеря для ее врачей!
Потом было одевание. Сегодня – особый день. Сегодня ее ждет встреча с Хуаном Грисом. Вернее, со «Слепым». О котором она, честно говоря, и думать забыла. Наверное, потому что еще в детстве терпеть его не могла. Ну что это такое?! Треугольнички, обрывки газет, да еще почему-то кружева... Вот папа, тот любил эту нелепую картину.
– Жанетт, ты только посмотри на этого потрясающего Гриса, – говорил папа, придерживая маленькую Жаннет за плечико. – Казалось бы, простой коллаж, а как работает! Покойный месье Пруст, мой милый Марсель, утверждал, что только истинное искусство ослепляет… Каково?
В доме было полно всяких картин и статуэток. Кстати, статуэтки нравились Жанетт куда больше картин – когда никто не видел, их можно было гладить пальцем…
Отец еще что-то рассказывал, но Жанетт больше хотелось попрыгать в саду, где ее ждала лучшая подруга Эвелин. Эвелин говорила, что если быстро взглянуть на солнце, а потом крепко зажмуриться, то можно увидеть много интересного. Как в калейдоскопе.
Все началось с того, что ей позвонил один важный господин из Музея. Миссис Либер даже не стала запоминать его имя. Просто Важный господин. Он долго нес всякую тарабарщину про то, что Музей собирается вернуть ей коллаж знаменитого французского художника, одного из основоположников так называемого синтетического кубизма Хуана Гриса «Слепой».
И вот в честь передачи картины устраивается торжественная церемония, на которой будут присутствовать спонсоры, газетчики, телевидение и общественность. Не исключено, что приедет даже сам мэр города.
– Мы, работники Музея, – захлебывался от восторга Важный господин, – решили восстановить справедливость и передать эту бесценную работу вам как законной наследнице.
Миссис Либер уже открыла было рот, чтобы спросить: что же это они так долго ждали с этой справедливостью? Наверное, специально для того, чтобы она оказалась не только законной, но и единственной наследницей?
Но спрашивать передумала. Потому что Важный господин тут же стал объяснять какие-то скучные юридические подробности и нюансы. Продираться сквозь них миссис Либер совершенно не собиралась. Она и так сразу поняла, что ее собеседнику желательно, чтобы она, в качестве красивого ответного жеста, отдала картину обратно в коллекцию Музея.
– Представляете, миссис Либер, какой это будет замечательный поступок для вас, и какой информационный повод для Музея! Но, конечно же, вы всегда, ну, то есть, просто в любой момент, сможете прийти и полюбоваться своей замечательной картиной…
Миссис Либер нажала кнопку «Отбой» и горько усмехнулась. Однажды, это было уже в Лондоне, куда они с папой перебрались после начала войны, Жанетт нашла на улице по дороге в школу странное колечко, сделанное из какого-то темного металла. Оно было совсем крохотное, даже на мизинчик не налезало. И тогда ее новая подруга, сменившая оставшуюся в Париже Эвелин, уверяла, что колечко-то не простое: его наверняка обронила какая-нибудь добрая фея. В Англии полным-полно фей, пальцы у них всегда очень тоненькие, уж она-то это точно знает.
Посовещавшись, девочки зарыли колечко в саду рядом с домом. А потом тайком от взрослых ходили проверять, на месте ли оно. Но фея так и не появилась. Вот было бы интересно найти это колечко сейчас. Только разве можно положиться на проклятую память.
Хотя зачем она ругает память? Память не то, что тело, память как раз ведет себя правильно – сама отрезает всё, что уже не нужно. Хороша была бы миссис Либер, ковыряющаяся в грязи! Но кто знает, может, еще и колечко возьмёт и вернется, как этот треклятый «Слепой»…
Миссис Либер отказалась от завтрака. Во-первых, ее в последнее время всё равно кормят какой-то дрянью, без вкуса и запаха. А главное, она совершенно неожиданно разволновалась. Ну зачем, спрашивается, ее тянут на это дурацкое представление? Подумаешь, старый коллаж!
Да у папы была целая куча приятелей-художников, и все они дарили ему свои картины. А этот самый месье Пруст вообще списал с него главного героя своего романа. Папа был просто в восторге, а она так и не смогла заставить себя прочесть эту скучную писанину.
И всё же миссис Либер здорово разволновалась. Даже решила сделать то, чего не делала уже много лет, – слегка подкрасить губы. Ее покойный американский муж Джонни говорил, что губная помада, даже самая дорогая, пахнет пыльным манекеном. Джонни занимался торговлей готовой одеждой и, наверное поэтому у него был немного странный взгляд на вещи.
Сейчас ей не с кем целоваться, так что пусть Габриэлла не валяет дурака и намажет ей губы. Ну да, именно губы! Не так, конечно, как себе, а чуть-чуть! Надо же понимать разницу…
Миссис Либер никогда не любила Музей. Там всегда так неуютно! И сразу видно, что обо всех этих картинах на самом деле никто толком не заботится. А вот в доме у папы, в Париже, каждую картину лелеяли как ребенка. И поэтому они были совсем другими. Маленькой Жанетт даже казалось, что картины светятся в темноте по ночам.
Ближе к вечеру миссис Либер пришлось пережить посадку в лимузин – лишнее подтверждение ее беспомощности. Но, кажется, впереди ее ждала еще более унизительная процедура. Почти такая же унизительная, как еженощная клизма, будь она проклята. Ну чего, спрашивается, тебе так волноваться, дура старая?!
Египетский зал – огромная остекленная площадь с глыбой какой-то гробницы посередине – был забит людьми. Надо же, всем, оказывается, интересно взглянуть на нее и эту ее картину. Впрочем, основная масса публики суетилась у длинных столов с закусками. За ними невозмутимо наблюдали сидевшие на тронах гранитные женщины с кошачьими головами.
С момента приезда в Нью-Йорк миссис Либер не следила за политикой. Да, честно говоря, и до приезда не очень интересовалась. Сразу после того, как закончились бомбежки Лондона, она вообще перестала интересоваться тем, что происходит в мире.
Поэтому когда к ней подошел какой-то мужчина в плохо сшитом пиджаке – видел бы его Джонни! – миссис Либер только слабо покачала головой. Кто его знает, может, это Важный господин.
– Мадам, – с улыбкой сказал он, – разрешите мне, мэру нашего города, приветствовать вас на этом замечательном мероприятии.
– А? – миссис Либер тоже улыбнулась. – Так это вы – мэр? Странно, я подумала, что официант…
Ей внезапно стало весело. Всё же в ее возрасте есть и свои плюсы! В конце концов, она в Музее, в Египетском зале, а здесь должны бережно относиться к древностям! Конечно, она чуть моложе этих вечных гранитных истуканов, но ненамного…
– Очень приятно познакомиться, господин мэр! Я обязательно позову вас, если мне что-нибудь потребуется…
Мэр вежливо похихикал, дескать, чудит бабулька, легко коснулся руки миссис Либер и отошел. И только тогда она заметила стоявшую на массивном мольберте закрытую тканью картину. Надо же! Сколько же лет они не виделись? Впрочем, что толку считать, картина-то, наверное, совсем не изменилась. В отличие от самой миссис Либер.
Вот просто интересно, что испытает этот Слепой при встрече с нею? Хотя он на то и слепой, чтобы ни черта не видеть.
У микрофона рядом с картиной появился низенький толстый человечек в смокинге, и миссис Либер по голосу узнала Важного господина.
– Дамы и господа! – торжественно произнес Важный господин, нашел глазами миссис Либер и приветливо кивнул.
А ей вдруг показалось, что в гробнице за его спиной лежит настоящий покойник, которого Важный господин провожает в последний путь. Ну почему эти идиотские мероприятия так похожи на похороны? Все эти голоса и взгляды, эти скрытые улыбки…
Миссис Либер давно уже, сразу после смерти Джонни, не ходила ни на какие похороны. С какой, спрашивается, стати, прощаться с дорогим покойным? Достаточно обычного короткого «пока», как при разговоре по телефону. Ведь они всё равно скоро увидятся. Если ее, конечно, пропустят на паспортном контроле.
Никакого желания слушать то, что несет Важный господин, у миссис Либер не было. Вот интересно, как ей реагировать, столкнувшись нос к носу с папиным любимцем? Поцеловать? Плюнуть? Зарыдать, как раненая в задницу лань? Прошептать: «Помнишь меня? Я – та самая маленькая Жанетт, хи-хи!»?
Она так и не решила, что будет делать, когда Важный господин с приторной улыбкой подвез ее к картине.
– Миссис Либер, – проникновенно, с сюрпризом в голосе, сказал он, и народ в зале наконец-то отвлекся от дарового угощения, – сейчас вам предстоит встретиться со «Слепым» Хуана Гриса – той самой картиной, что была украдена нацистами из коллекции вашего отца, чудом уцелела, очень долго, как и вы, ждала этого момента, и вот теперь…
Он сделал умилительную паузу и заявил: «Теперь она снова ваша, дорогая миссис Либер!» Микрофон, сдвинутый Важным господином поближе к миссис Либер, коротко взвыл, в зале вяло похлопали. Мэр пододвинулся поближе. Журналисты подняли объективы своих камер.
– Сейчас мы откроем этот коллаж, – Важный господин склонился над миссис Либер и даже зажмурился от удовольствия. – Я понимаю, вы очень взволнованы, но, если можно – несколько слов.
Миссис Либер искоса взглянула на завешенный куском серой ткани прямоугольник и подумала, что так он, этот дурацкий «Слепой», ей нравится больше. В конце концов, она тоже немного разбирается в современном искусстве. Хотя какое там оно современное…
– Знаете, дорогие мои… – наконец сказала миссис Либер и ее голос, усиленный динамиками, прозвучал глухо и как будто бы растроганно. Миссис Либер разозлилась на себя: – Мне девяносто три года. И если бы кто-нибудь спросил меня, отдала бы я из них хоть год, чтобы стать молодой, я бы ответила: «А вот хрен вам!»
В толпе журналистов рассмеялись и захлопали. Мэр после небольшой паузы тоже благожелательно улыбнулся и сдвинул ладони. Да, бабулька, конечно, эксцентричная, но в меру. В общем, это даже хорошо. Придает мероприятию должную неформальную нотку.
– Снимите с него, наконец, этот… этот саван! – миссис Либер резко взмахнула рукой, отчего в левом боку противно заныло.
Важный господин боднул головой воздух, и пара служителей в синих потертых костюмчиках неловко стянула ткань с картины. Удивительно, но миссис Либер запомнила его совсем не таким. Он что, тоже изменился за эти годы? Пауза затягивалась.
– Я понимаю, – вмешался Важный господин, наклонившись к микрофону так, что она почувствовала запах его лосьона. – У вас этот шедевр вызывает противоречивые чувства…
– Противоречивые чувства у меня вызываете вы, мой дорогой, – устало сказала миссис Либер в микрофон, и в зале замолкли, а мэр неожиданно фыркнул, но тут же состроил непроницаемую мину.
– А вот «Слепой» … Папа говорил, что им восхищался сам Марсель Пруст. А мне он никогда не нравился. Не то что бронзовые статуэтки. Знаете, у папы в коллекции были такие… маленькие, но с секретом. Дотронешься до танцовщицы, и она тут же становится голенькой. Я уже потом случайно узнала, что это называется «кабинетная эротическая бронза», что ли… У вас в Музее ее не показывают, а папа любил. Так вот, в детстве мне нравилось гладить этих танцовщиц по сиськам и мечтать, что и у меня когда-нибудь будут такие же красивые…
Кто-то в зале сдуру зааплодировал. На него шикнули.
– За мою долгую жизнь я знавала столько умников, что уже перестала запоминать их имена. Некоторые из них были королями, некоторые министрами, некоторые директорами музеев. А потом они куда-то исчезли. С течением времени почему-то все исчезают. Даже английская королева! И вот остались только я... да еще вот этот «Слепой». Подвезите меня поближе к картине!
Миссис Либер подняла руку, но тут же с разочарованием отдернула. Они спрятали Слепого за стеклом так, что она даже потрогать его не может. А не закатить ли скандал? От нахлынувших воспоминаний у нее вполне могла начаться истерика. Ладно, не сейчас. Этот Важный господин и так, того и гляди, грохнется в обморок.
– В детстве мне казалось, что папа называл его «Слепой», потому что только слепой мог наляпать такой… коллаж. Честно говоря, я и сейчас так думаю.
Важный господин, глядя на мэра, нервно рассмеялся. Мэр тоже хихикнул.
– Знаете, наш дом в Париже сгорел, и папа очень сокрушался, что не успел вывезти свою коллекцию. Но было не до того…
Миссис Либер трагически скривила узкие, испачканные помадой губы и сделала паузу.
– Скажите, ведь теперь картина принадлежит мне?
Важный господин обрадованно закивал головой, мэр открыто улыбался журналистам. Похоже, наступал самый-самый торжественный момент.
– То есть я законная владелица «Слепого», согласно этой… ну как ее… – миссис Либер хитро прищурилась, – этой проституции?
Зал содрогнулся. Ай да миссис Либер! Хохотали все, даже истерзанный волнением Важный господин.
– Реституции, мэм, реституции…
Миссис Либер выждала, пока смех уляжется, и обвела глазами зал.
– Я думала, что пережила всех – и папу, и его коллекцию, и еще многих… Ни от месье Пруста, ни от папы, ни от нашего дома, с виду такого большого и надежного, давно уж ничего не осталось. А вот этот жалкий кусок картона, оказывается, пережил всё и всех. Какая несправедливость! Поэтому я думаю, будет правильно его к чертовой матери сжечь! Что я и сделаю, как только доберусь до дома… Да, именно так я и поступлю!
Зал охнул. Важный господин схватился за сердце, а мэр бочком-бочком двинулся к выходу.
– Погодите, миссис Либер, но мы же договаривались… Это просто варварство какое-то! – стонал Важный господин. – Вы не сделаете этого, мэм...
Но миссис Либер не слушала его. Она смотрела вперед, туда, где у стены сидели вечные женщины с кошачьими головами. Миссис Либер показалось, что одна из них ей подмигнула.
____________________________________
Реальный коллаж Хуана Гриса называется «Человек в кафе» (The Man at the Café, 1914); с 2021 года он находится в собственности Метрополитен-музея как дар Леонарда Лаудера (Крыло современного искусства Лилы Ачесон Уоллес). (Автор)
ЖЕЛТОЕ СОЛНЦЕ, СИНЕЕ НЕБО
Мне кажется, я сразу узнал эту женщину, встреченную в толпе на улице, перед Центральным парком. По глазам, в которых плескалось одновременно трогательное любопытство и детское недоверие. А еще в них таилась неизбывная грусть. Грусть чужака. Так вернувшийся с фронта солдат чувствует себя чужим в нормальной мирной жизни. И с мучительным недоумением пытается понять, что же связывает его – существо, побывавшее на самом дне ада, – с обычными людьми.
Мне этот взгляд был знаком, потому что когда-то много лет назад сам испытал и эту грусть, и это чувство бесприютности. Иммигрантские судьбы, при всем их разнообразии, всегда в чем-то схожи...
Не успел я додумать эту мысль, как женщина обратилась ко мне. Обратилась по-русски. Видимо, тоже интуитивно почувствовала во мне не изжитое за тридцать лет недоумение.
– Вы уж простите меня… – неловко улыбаясь, начала она, и я сразу уловил мягкий южный выговор с очаровательно округлыми окончаниями слов.
Так, чуть нараспев, говорят там, где много солнца и неба, где лениво, как мед на пасеках, текут полдни… Впрочем, наверное, это лукавая память вернула меня в детство.
– Я просто увидела, как вы улыбнулись. А я точно знаю – так только у нас улыбаются. Здесь улыбка другая. Тоже хорошая, но совсем другая… Ну вот я и рискнула – и, видите, угадала.
Моя новая знакомая вышла не на той станции метро, заблудилась и теперь чуточку застенчиво просила о помощи. Но и в посадке головы, и в жестах, и в манере говорить я почувствовал твердый характер и одновременно женственную мягкость.
Мы, конечно же, разговорились. Узнав, откуда она, я стал расспрашивать – осторожно, стараясь не причинить боли, – ведь за ее плечами осталась война.
– Знаете, вот тут, в Нью-Йорке, я много хожу по улицам, разглядываю всё вокруг. Когда я только приехала, меня учили, что нужно избегать смотреть людям в глаза: говорят, в Америке это не принято. А я всё равно смотрю. Как же человеку в глаза не смотреть? Неправильно это… Так вот, хорошие глаза, почти у всех хорошие. Только какие-то слишком безмятежные, что ли. Нет, это замечательно, когда безмятежные, но… Мы ведь тоже когда-то такими были. А потом сразу перестали. Когда били по нашему городу ракетами или снарядами, я уж не знаю, мы называли это просто и буднично – «прилет». Был ночью прилет, не было прилета… Но привыкнуть к этому всё равно невозможно.
Мы сидели на скамейке в Центральном парке, неподалеку от бронзовой Алисы с Белым Кроликом, вокруг которых деловито копошилась разновозрастная малышня. Рядом бдительно прохаживались молодые мамаши.
– Хотите честно? Всё очень просто: на нас напали, нас убивали, вот и все дела. А потом эвакуацию объявили. Вот ведь какое отвратительное слово «эвакуация»! Раньше, когда смотрела фильмы про ту войну, ну, которая Отечественная, я всегда думала: «Господи, как же они смогли-то это пережить? Это же так страшно, наверное, вдруг лишиться дома и ехать неведомо куда, всё время ожидая, что в твой поезд попадет бомба». А теперь знаю, что это такое, сама через это прошла. Никакое кино с таким не сравнится. Врагу – вот тому самому, что на нас напал, – и то не пожелаешь.
В это время к нашей скамейке подбежал прогуливавшийся по аллее в сопровождении хозяйки песик с лукавой мордочкой и любопытными карими глазками.
– Ох, нет, – вырвалось у моей спутницы, – собака!
Она вскочила, заметалась – и вдруг бросилась бежать. Песик с обидой и недоумением посмотрел ей вслед.
– Вы боитесь собак? – удивленно спросил я, догнав ее и придержав за локоть. – Поверьте, здешние четвероногие совершенно не агрессивны.
– Да нет же! – стараясь успокоить дыхание, она прикрыла глаза. – Не в том дело… Там у нас много чего происходило, но именно этот случай всё никак забыть не могу...
Когда мою спутницу эвакуировали, многие приехали на вокзал не только с пожитками, но и с переносками для животных. Ну разве бросишь кота или собаку? Они же как родные. В городе таких четвероногих питомцев у людей было много. Некоторые – те, кто побогаче, – специально покупали собак дорогой породы. Идешь по улице, а у тебя на цепочке-поводочке –– редкий пес, который целое состояние стоит. Да еще и шлейка на нем какая-нибудь особенная, вся стразах, например… Но, конечно, на вокзале у людей всё больше обычные Васьки да мелкие Шарики в переносках сидели. А куда подевались большие собаки, непонятно. Кто-то, говорили, из-за них оставался, не уезжал из города.
И вот, значит, хоть и старались все без паники в вагоны грузиться, а всё равно хотелось побыстрее оказаться в безопасном месте. Ведь накануне прямо по вокзалу прилет был, люди погибли. Но вообще прилететь-то могло куда угодно в любой момент. Поначалу, при посадке, все как-то еще соблюдали вежливость, не толкались, даже тех, кто с детьми, вперед пропускали… Но всё равно висело в воздухе тяжелое что-то, страшное. Как перед бурей.
Ну, в общем, набились в вагоны. Поезд тронулся. И все облегченно вздохнули: пронесло вроде бы, едем. Но одно дело – кое-как пристроить вещи и самому в уголке пристроиться, – и совсем другое, когда так вот, скрючившись, нужно провести много часов. Теснота ведь, духота. Люди потихоньку стервенеть стали. А тут еще эти громоздкие переноски с животными – не повернуться, да и запах, честно говоря, тяжелый. Многие животные тоже ведь насмерть перепугались, ну и…
И тогда те, которые ехали без животных, – а их всё же было большинство – сказали: «Хорош! Тут и людям нечем дышать, так что давайте своих собачек и кошечек на выход!» И поезд уже за городом, посреди поля, остановили.
– ...Вы скажете, что вот кругом война, людей спасать нужно, а я вам про животных рассказываю. Но нет, это всё равно про людей – про любовь и предательство. Ведь это же неправда, что ребенка любишь по одному, а к собаке или коту испытываешь какое-то другое чувство. Я думаю, любовь, если она настоящая, – это всегда одна и та же любовь, и совсем неважно, на кого она направлена…
Пытаясь подобрать слова, моя спутница замолчала и беспомощно улыбнулась. Мимо неторопливо прогуливались люди. А чуть дальше, на большой поляне, дети, взрослые и собаки лежали на траве, бегали, играли в мяч и наслаждались хорошей погодой перед долгой зимой.
Высоко в небе заурчал вертолет – и тут же на Пятой авеню взвыла полицейская сирена. Женщина вздрогнула, сжала мою руку и тут же виновато отодвинулась.
– Вы уж простите, никак не привыкну. И, главное, вижу, что вокруг всё спокойно, никто не бежит в укрытие, а всё равно, когда сирену слышу, всё время пугаюсь. Хоть, считайте, уже больше полугода в Нью-Йорке живу…
Она помедлила, бросила короткий взгляд на веселых беззаботных людей на поляне и вернулась к своей истории.
...В общем, поезд остановился посреди поля. И все вдруг как будто обезумели, шум поднялся: «Давайте, убирайте своих животных из вагонов, иначе мы их сами к чертовой матери уберем!» Конечно, тут же нашлись активисты. Наверное, их было больше, но в этом вагоне появились пятеро: трое здоровых мужиков и две женщины – ходят, требуют, угрожают. Ну и как тут быть, что делать? Поезду стоять на открытой местности, как на ладони, и правда очень опасно. Стали люди свои переноски выносить наружу. Животные, как будто почуяв недоброе, подняли вой…
– Господи, – произнес я, и мой голос предательски дрогнул, – это действительно страшно.
И тут же оборвал себя, потому что в памяти неожиданно всплыл давно, казалась бы, забытый случай.
Зима девяносто пятого года была в Нью-Йорке очень снежной. Город просто замер, скованный плотным белым покровом. Я жил тогда на Верхнем Ист-Сайде и хорошо помню, как однажды утром вышел на занесенную снегом непривычно тихую Третью авеню. Прямо по проезжей части мимо огромных сугробов гуськом шли пешеходы. Это картина вдруг пробудила во мне чью-то чужую память: именно так ходили по улицам люди зимой сорок второго года в блокадном Ленинграде.
Пытаясь отогнать морок, я зашел в ближайший супермаркет. В то утро из-за заносов грузовики не смогли пробиться к магазинам и доставить свежие продукты, в том числе молоко. В результате вчерашнее молоко было мгновенно раскуплено, а на единственную оставшуюся большую пластиковую бутыль оказались две претендентки – очевидно, жительницы этого благополучного района. Вцепившись холеными ручками в бутыль, они тянули ее каждая к себе.
Одна из них была изящной блондинкой лет пятидесяти, другая чуть старше, выше и плотнее, с выкрашенными в цвет воронова крыла волосами. Такие разные, в тот момент они казались похожими друг на друга: одинаково хищная гримаса исказила их лица. В результате изящная блондинка исхитрилась и с неожиданной силой оттолкнула вторую, та повалилась на тележку для продуктов и заверещала. Скорее от неожиданности, чем от боли. Оскал блондинки тут же превратился в удовлетворенную улыбку. Но радость ее была недолгой. Скользкая запотевшая бутыль вырвалась из рук, упала, и ее содержимое выплеснулось на пол…
Внезапно опомнившись, блондинка бросилась поднимать свою недавнюю соперницу, и потом обе завороженно смотрели, как растекающееся молоко, только что девственно-белое, смешиваясь с нанесенным посетителями талым снегом, становится грязно-серым. И сразу стало понятно, что обе женщины чувствуют себя ужасно неловко за овладевшее ими минутное сумасшествие. Они снова заспорили, но теперь каждая утверждала, что именно она должна заплатить за пролитое молоко…
В том плацкартном вагоне, где ехала моя спутница, в купе напротив, через проход, сидела женщина с двумя детьми – мальчиком и девочкой. И с переноской, в которой беспокойно ворочался большой кот. Мальчишка, он постарше девочки был, наверное, лет двенадцати, всё гладил кота пальцем через дверцу-решеточку и водичкой напоить пытался.
– Серый, – успокаивающе шептал он коту, – ты, главное, держись, Серый.
В ответ Серый тоскливо мяукал.
В какой-то момент моя спутница заглянула внутрь переноски и удивилась: кот оказался ярко-рыжим. Странно, почему тогда Серый? Но спросить у мальчишки не успела, потому что в вагоне как раз появились эти активисты…
– Знаете, я никогда понять не могла – отчего это зло быстро сплачивает людей, а добро – пока еще раскачается, чтобы сплотиться... – моя спутница невесело рассмеялась. – Нет, может там, в поезде, это было и не совсем зло, но дурные люди, те сразу объединяются, стоит только вожжи отпустить, а вот порядочные отчего-то всегда порознь. Впрочем, об этом еще Лев Толстой говорил.
Я уважительно покосился на нее, и она, улыбнувшись, сказала, что преподавала литературу в школе, в старших классах. Теперь кажется, что это было давным-давно – еще до войны.
– Так жаль, наверное, в наших в школах не скоро будут снова проходить «Войну и мир». У нас теперь свой мир, и война своя. А русский – язык врага.
Я не нашелся, что ей ответить.
– Ну а в вагоне… можно сказать, что активисты просто выполняли общее решение. Что ж поделаешь, и палачами кому-то приходится работать. А тут только животные. Да и то их не убивают, а всего лишь оставляют на произвол судьбы посреди поля. Но вот только как-то очень уж радостно, с готовностью эти люди взялись за такое дело. Может быть, им нравилось пользоваться своей властью над другими. Пусть даже и вот так, при таких обстоятельствах.
Они пришли – и сразу стали орать на какую-то старушку, примостившуюся в начале вагона с крохотной, размером с коробку для обуви, переноской. Даже непонятно, кто там у нее мог быть. Хомяк, что ли…
Мальчишка, услышав, что началось, сначала заметался по проходу, а потом, что-то сообразив, засунул переноску с Серым под нижнюю полку и заслонил стоявшими там же чемоданами. И странное дело, люди покорно поджимали ноги, чтобы он мог спрятать кота.
Окончив дело, но еще не поднявшись с колен, мальчишка беспокойно переводил взгляд с одного пассажира на другого, и под его взглядом люди опускали глаза.
– В конце концов, – наверное, подумал каждый, – одного-то кота можно и спасти – чем он помешает? Да и мальчишку жалко, вон как к своему коту привязан…
Упрямый мальчишка так и остался на полу, охраняя своего рыжего Серого, а его маленькая сестренка тихо заплакала, поглядывая на растерянную побледневшую мать.
Группа активистов быстро разобралась со старушкой, и одна из теток уже орала в соседнем купе на мужчину, который уверял, что его Микки не нуждается в переноске, она будет тихо сидеть у него на коленях столько, сколько нужно.
– Нечего тут! – тетка оглянулась на других активистов в поисках поддержки. – Сказано же: всех животных высадить, вот и высаживаем. Себя не жалко, так других пожалей! Тут, между прочим, дети едут малые, а ты псину свою спасаешь! Была бы еще собака, а то – блоха какая-то. Не хочешь бросать животину, тогда сам с ней выходи-выгружайся, это дело добровольное.
– Да нет, как же? – беспомощно лепетал мужчина. – Позвольте, я же вам объясняю… да вы сами посмотрите: Микки не занимает никакого места, и вообще она тихая и послушная девочка, она никому не помешает. Зачем же вам обязательно ее выкидывать? Вы что, не понимаете, что она просто погибнет там без меня?
– Слышь, друг, – перебил его один из мужиков-активистов, – тут того и гляди прилетит, а ты дурью маешься. Сдавай псину или сам с ней вылезай!..
– Вы, может, не поверите, – моя спутница подняла на меня прозрачные глаза, – но я до сих пор вижу это поле, усеянное разного размера переносками. Многие переноски так и остались с закрытыми дверками: наверное, хозяева в суматохе просто забыли выпустить животных на волю. Но поймите, этих людей и винить было трудно: они ведь боялись, что погибнут...
На поляне детишки затеяли шумную игру, к ним тут же с энтузиазмом присоединилось несколько веселых псов. А над поляной стояло высокое синее небо, на котором светило яркое, совсем не осеннее солнце.
– Пожалуйста, давайте уйдем отсюда!
Мы быстрым шагом направились к выходу из парка.
– Я не какая-нибудь нервная дурочка, честное слово. Просто мне теперь всё время страшно. Но не потому, что будут бомбить, умом-то я понимаю: у вас можно этого не бояться. Просто странно видеть, насколько здесь всё спокойно. И люди такие хорошие – красивые и добрые. Но мне иногда кажется, что стоит только чему-то ужасному случиться, как всё сразу изменится. Как тогда, в поезде…
Она не договорила и отвернулась.
Мы молча вышли на Пятую авеню и теперь уже неторопливо двинулись вдоль парка на север, к музею Метрополитен.
– А чем все-таки закончилась история с тем мальчиком? – выдержав паузу, осторожно спросил я. И тут же, спохватившись, добавил. – Вы простите, если это вам тяжело, то не нужно, не рассказывайте.
– Нет-нет, – откликнулась она. – Наоборот, чем в себе держать, я лучше расскажу…
Компания активистов направилась к их купе, и тут под полкой, словно почувствовав опасность, протяжно, почти по-собачьи завыл Серый. Мальчишка мгновенно развернулся и ткнул сестренку в бок.
– Громче ори, дура, – прошипел он. – Плачь, тебе говорят, чтоб они Серого не услышали!
Девочка с испугом смотрела на брата и никак не могла сообразить, чего он от нее хочет.
– Ну, есть тут животные? – тетка-активистка повела головой, словно вынюхивая, и остановила тяжелый взгляд на все еще сидевшем на корточках мальчишке. Серый, как ни странно, умолк.
– Да нет здесь никого, – буркнул мальчишка, исподлобья глядя на тетку. – Дальше идите, чего тут топтаться.
Тетка с сомнением посмотрела на набившихся в купе пассажиров, но они молчали.
Нет, определенно было что-то такое в этом отчаянном мальчишке, что помимо воли вызвало в испуганных людях жалость. И перешагнуть через это совершенно неуместное в тот момент чувство они не могли…
– Когда я вам это рассказываю, получается, вроде как всё долго тянулось, – моя спутница покачала головой. – А на самом деле всё случилось очень быстро. Просто вынесли пассажиры переноски с животными на насыпь, да и поехали дальше. Ну сколько это могло занять времени? Поезд минут пять-семь простоял, может, даже меньше. Только, знаете, бывают такие моменты, когда время как будто растягивается. Потом даже не верится, что все эти события могли произойти за несколько минут...
В общем, в купе повисла тяжелая пауза. И тут зашевелилась бабка, которую при посадке всем миром подсаживали на верхнюю полку. На самом-то деле бабка была не такая уж и старая, но била на жалость, прикидываясь куда более беспомощной, чем на самом деле. Жила бабка, по ее словам, где-то в пригороде, который уже несколько раз бомбили. Выглядела она ужасно напуганной и, оказавшись, наконец, на полке, за спинами еще двоих примостившихся рядом с ней женщин, преувеличено благодарила всех за помощь, кивала головой и мелко крестила воздух перед собой. Потом, в духоте битком набитого вагона ее потихоньку разморило, она задремала и, когда поезд остановился, проснулась.
– Да как же, – зачастила она, просовываясь вперед. – Как же животных нет, когда есть! У меня, может, на ихнюю шерсть аллергия! Вон мальчишка под полкой кота прячет, от него дышать нечем совсем, так он еще и весь поезд задерживает! А мать его – нет, чтобы наказать, потакает своему пацану! Безобразие какое!
Мальчишка замер, и только его побелевшие губы что-то шептали. Он даже не пошевелился, когда из-под полки доставали Серого.
– Нет, – вдруг сказал он. Тихо сказал, но таким тоном, что даже тетка-активистка, уже державшая в руках переноску с орущим что есть мочи котом, остановилась. – Не трогайте его, я сам должен… Иди сюда, Серый.
– Славик, – шёпотом попросила мать, – пожалуйста, не надо, Славик...
Не обращая на нее внимания, мальчишка взял переноску с котом обеими руками, как будто обнимая своего Серого через жесткие пластиковые стенки. И удивительное дело, кот сразу замолк. Обхватив тяжелую переноску покрепче, мальчишка пробирался к выходу из вагона, то и дело спотыкаясь о чьи-то ноги и баулы. Бабка на верхней полке, видимо, что-то почувствовала и скривила лицо в плаксивую гримасу.
– Оно жаль, конечно, да ведь всем миром так решили. Сама-то я, вы не подумайте, собачек да кошечек люблю… – бормотала она, обращаясь к смотревшим вслед мальчишке попутчикам.
Мальчишка, наконец, выбрался из вагона и остановился, оглядывая уставленную переносками насыпь. Разными переносками – побольше, поменьше, всех цветов, но, в основном, двух – розовых для «девочек» и голубых для «мальчиков»…
У музея Метрополитен, как обычно, расположились художники. На столах и мольбертах были выставлены их работы, по большей части незатейливые, рассчитанные на неприхотливый вкус массового туриста, хотя иногда попадались и пронзительно талантливые вещи. Наверное, кроме работ «на продажу», художникам хотелось показать миру еще и свое, настоящее. А чуть дальше, на ступеньках музея, сидела стайка молодежи. Меня всегда удивляло, как они умудряются быть вместе и, в то же время, порознь, уткнувшись в свои телефоны и планшеты.
Моя спутница приостановилась, разглядывая пестрые акварели с уличными сценками. Продававший рисунки паренек подобрался было, чтобы по привычке начать расхваливать свой товар, но быстро сообразил, что мы не покупатели и, поскучнев, отвернулся.
– Вот скажите, почему у литературных героев чаще всего всё кончается хорошо? – оторвавшись от акварелей, моя спутница требовательно посмотрела на меня, словно ожидая немедленного разъяснения.
– Ну, – немного растерявшись, ответил я, – согласитесь, это не всегда так. Вот Гамлет, например.
– Гамлет не в счет, Ромео с Джульеттой тоже. Я думаю, их смерть была нужна Шекспиру, чтобы вызвать у простого зрителя сочувствие – вот, дескать, такие богатые и красивые, а тоже страдают. Но, даже погибнув, всё равно побеждают. А в жизни…
Моя спутница помолчала.
– Я даже не поняла, что тогда произошло. Как будто волна страха прокатилась по всему поезду. Страх вообще заразен, я это еще раньше знала…
Пассажиров, как по команде, охватила паника.
– Поехали! – истерически восклицали люди. – Поехали уже, сейчас прилетит!
И поезд тут же послушно лязгнул буферами и тяжело сдвинулся с места.
– Славик! – мать мальчишки рванулась было к проходу, но за ее ногу обеими руками уцепилась младшая девочка. – Остановитесь! Остановитесь, пожалуйста! Там же Славик остался!
Внезапно потеряв голос, женщина могла только шептать. Но ее не услышали бы, даже если бы она кричала. Придавленная отчаянием, она опустилась на свое место, крепко прижав к себе плачущую дочку. А поезд, словно тоже поддавшись панике, рывками набирал скорость.
Это была война. В войну проявляются самые худшие человеческие качества. Впрочем, самые лучшие тоже… Услышав, что поезд тронулся, мальчишка даже не обернулся. Упрямо держа переноску со своим рыжим Серым обеими руками, он торопливо пошел обратно в город. По дороге он открывал дверцы брошенных в беспорядке переносок, и за ним сразу же – ну не чудо ли? – потянулась стайка разномастных собак. Если кто-то из них отставал, мальчишка останавливался, что-то говорил им, качая головой, и вся компания двигалась дальше. Под голубым небом, в котором светило яркое желтое солнце.
И тут пассажиров словно встряхнуло. То есть тряхнуло-то как раз в самом деле. Потому что кто-то вдруг рванул рычаг аварийного тормоза. Словно по команде, из вагонов выскакивали люди, хватали переноски и, как дети за сказочным крысоловом, шли следом за мальчишкой...
– И, знаете, я ведь только сейчас поняла: когда становится совсем невыносимо страшно за всех тех, кто остался там, я прямо вижу перед собой эту картинку – и этих людей, и небо, и солнце. И хотя больно об этом думать, всё равно делается немного легче… Вы уж извините, что задержала вас со своими глупыми историями.
Моя спутница вдруг заторопилась, словно стесняясь того, что рассказала.
Я простился с ней и отправился через парк наискосок к станции метро на Коламбус-Серкл. А когда поравнялся с той самой поляной, мне вдруг показалось, что среди множества лежащих, сидящих, играющих в мяч людей я вижу удаляющуюся фигурку мальчика, упрямо держащего двумя руками коробку-переноску с котом. А за ними – под синим небом и желтым солнцем – пестрой стайкой доверчиво бегут взрослые, дети и собаки.
