Валентина Синкевич
Избранное
Подборку стихов Валентины Синкевич мы предваряем предисловием известного критика Русского Зарубежья, эмигранта второй волны, Вячеслава Завалишина (1915–1995). Предисловие написано им в 1973 году для первого поэтического сборника Валентины Синкевич.
«Огни» – первый сборник стихов Валентины Синкевич. Родилась она в России. Судьба ее, как и судьба тысяч перемещенных лиц, – вынужденный отказ от крова. Потом – скитания по дорогам Второй мировой войны, лагеря, путь в неизвестное, Америка. Обосновалась она в Филадельфии в Пенсильвании. Работает в библиотеке и занимается переводами.
Валентина Синкевич почти еще не выступала в печати со своими стихами. Но уже «Огни» показывают, что в поэзии она не новичок. Чувствуется, что у нее есть опыт работы над прозаической техникой, что она знает и любит не только русскую, но и английскую поэзию. И это наложило свой отпечаток на первый сборник стихотворений одаренной Валентины Синкевич. Расставшись со своей страной, вдали от родины, она не только не разлучилась с лирикой потерянного, своего, но восприняла лирику обретенного чужого крова. Валентина Синкевич убеждает читателя, что если романтика уходит из жизни, то память, воображение и душевная боль могут воссоздать, возродить ее музыкой слова. Такое возрождение романтических чувств и настроений, вопреки условиям, которые не созданы для романтики, представляются мне большим достоинством ее первого сборника. Валентина Синкевич – поэт со своим лицом. Это относится и к содержанию, и к форме ее стихотворений, к их ритмике, к свежим нешаблонным сравнениям и поэтическим образам. И мне хочется верить, что после появления этого сборника у Валентины Синкевич будет свой круг читателей.
Вячеслав Завалишин
* * *
Будильник. И злобно твердит циферблат,
Что в комнате – четверть седьмого,
Что нет ни дорог, ни билетов назад
Во сны, потому что четверть седьмого
И время встало. Бежит.
Все следом за ним. Включают мотор.
Но у времени скорость
Такая, что мысли забыты, забыт разговор
(Задушевный и чуткий, как совесть),
Потому что утром включают мотор.
А где-то над временем – облака,
Бутон распускается где-то,
Вдоль времени тихо плывёт река,
Недалеко от мотора где-то –
Совсем не зная, что время спешит.
ЗЕМЛЯ
Тихими рассветами, в тумане –
Уходили в океаны корабли,
И пустая гавань на прощанье
Опускала небо до земли.
Догоняла корабли земная
Песня, умирая в парусах.
И далекий вечер в пряном мае
Колыхался мертвый на волнах.
И потерянное диво –
Землю, под ногой уже не удержать.
И взметали океаны гривой,
И бросались на корабль опять.
И навстречу снова выходили зданья.
Лишь для тех, кто не окончил рейс,
Та же гавань на свиданье
Подымала землю до небес.
ДОМ ЭДГАРА ПО
Вот он, памятью собран
Из вдохновенья и бед.
Веще чугунный ворон
Смотрит столетию вслед, –
Как в кошмарном рассвете
Под вымысел «Золотого Жука»
Горбились комнаты-клети
От порога до чердака.
И отошли в поколенья.
Только сквозь век и сон
Призраком слово «Гений»
Вернулось в усопший дом.
Воскресило из мертвых. Ожили
Пожелтевшие лица книг,
Строки, укрытые пылью,
Раскрывал вдохновением стих.
Но пришла тишина. Устали.
Снова лежат в пыли...
И вянет портретик в овале
Весенней Аннабел Ли.
ГОРОД
Когда месяц еще был молод, –
Закусив от волненья губу,
Я входила в огромный город
По гигантским камням, в судьбу.
Лишь на миг осветили фары,
На углу одного авеню –
Мой исчезнувший город старый,
Юность и западню.
И с тех пор не считаю ступенек
В небо или в подвал...
Много вложено лет и денег
В город, который впитал
Электронов центральные нервы,
За кварталом – огнями – квартал
И небритый мирок О. Генри...
И в угарном притоне
Звуков и красок визг
И под пьяной иглой граммофона
Луны заигранный диск.
И селящийся страх животный
Дóма, что в беды зажат,
И слезами текущие окна
С моего этажа...
МЭРИЛИН МОНРО
Лимузины. Бинокли. Ложи.
Золотистого локона вихрь.
Если ночь на себя не похожа –
Трудно остаться в живых.
Вперемешку улыбка с драмой –
В драме улыбка реклам.
Это яблоко прямо с экрана
Брал миллионноглазый Адам.
И линзы впивались в тело,
И тело, впиваясь в них,
Качалось, дрожало, летело...
И трудно остаться в живых.
СТИХИ ИЗ ПОСЛЕДНЕГО СБОРНИКА
Матери и отцу
Ещё мой день так дивно молод –
ему ещё нет сотни лет.
Зной спал. И не тревожит холод.
И светел в памяти далекий след
зимы... Без абажура лампа,
и стол накрыт богатым яством книг.
Слова, как молоко, я выпивала залпом.
И стол был щедр. И мир велик.
Была еще соломенною крыша,
поленья в печке знали ворожбу.
И ничего потом я не встречала выше
тех книжных зим, проложенных в судьбу,
когда я знала только: мама, папа,
их – плоть от плоти – Да и Нет.
И потому ещё горит без абажура лампа
поверх моих посеребренных лет
11 СЕНТЯБРЯ
Закроем дверь в этот день, дочь,
наденем самые тёмные платья.
Этот день на глазах превращается в ночь,
на которую пало чьё-то проклятье.
Слушать речи – что воду в ступе толочь.
Знаем только, что – смерть, и снова
камни рушатся, будто в давние годы, дочь,
те, лишавшие близких и крова.
Кто зовёт и кого зовут к небесам?
Камни рушатся, плавится воском железо.
Мир, расколотый вновь пополам,
говорит, что к спокойствию путь отрезан.
Что сказать обо всём этом, дочь?
Сентябрям опять нет конца и нет краю.
Двери на ключ, чтобы страх превозмочь...
Что ещё? Я не знаю. Не знаю...
А на землю ложится тень.
Солнца нет. И луна не восходит.
Пыль и слёзы. Так кончился день.
Только смерть ещё около бродит.
В НОРВИЧСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ (ВЕРМОНТ)
Я пишу отсюда письма длинные, странные.
Сколько дней телефон мой молчит,
будто улетела в иноземные страны я,
где высокие сосны и тяжёлых ступеней гранит.
Телефон мой молчит. Но перо ворожит над бумагою,
каждый шорох вбирая и каждый вздох.
Шлю приветы я городу с каменной влагою и жарой,
с неизменною рифмой на – ох!
Я играю вслепую здесь со студентами:
говорю, как велик непонятный им русский язык.
А деревья сверкают зелёными лентами,
и срываются птицы со щебетанья на крик.
Всё здесь: книги, столы и лампы настольные –
не похожи на мой домотканый уют.
Не моя Пенсильвания и не моя Калифорния,
а зелёные горы, что прямо из окон растут.
И великий отшельник – между изгнаньем и славою –
знаю – путь свой тяжёлый не здесь завершит,
где берёза могучая с головою кудрявою
по-английски о чём-то мне шелестит.
БЕССОННИЦА
Недосмотрены сны.
Бессонница снова.
Мерещится что-то из старины,
будто нет ничего иного.
Или стелется будто туман
над городом сонным,
или слышатся сонмы
слов, твердящих: обман, обман...
И перезвон колокольцев
превращается в крик,
и с детства знакомый колодец
откуда-то вдруг возник.
А мне из того колодца
водицы глотнуть бы чуть-чуть,
сосновой иглой уколоться
и, как в сказке принцесса, заснуть.
Январь 2015
ПРОГУЛКА
Сегодня собака не лает
И воду она не пьёт.
Может быть она знает,
что день это тот,
в который уйду из дома
и не вернусь назад,
слова мои будут гулко
стучаться в чужой фасад,
а я буду всё упрямо
на ощупь идти, на авось,
мне нужно б идти прямо,
а я, как всегда, вкось,
где всё незнакомо: дома, переулки,
всё не туда, и не то...
Но я возвращусь с прогулки
лет, может быть, через сто.
Филадельфия. Июль 2014
КОСТЁР
Владимиру Шаталову
Снова, Мастер, в огне ты.
Не камин, не свеча, не очаг,
а костёр. В нём сгорают приметы
вечеров, и ночей, и рассветов,
вереницы беспечных обедов,
нарушения клятв и обетов –
твой костёр, твой заклятейший враг,
у которого в пламени – тайна.
Опаленным взглядом постиг
на земле ты её не случайно.
Не случайно пламень возник
в четырёх стенах твоей кельи,
в четырёх бездомных углах...
Так давали пригубить зелье,
заточали так в подземелье,
так собор воздвигали в Кёльне,
так звучит на органе Бах!
* * *
Сергею Голлербаху
Где ты бродишь, память упрямая?
Хоть на цепь тебя посади.
Говорю те6е снова упрямо я:
все ненастья уже позади.
Сентябри отлетают птицами.
Не считаю их, время не трачу зря...
Я сама когда-то бродила столицами
даже ночью без фонаря,
потому что симфония там Шостаковича,
и подальше – такой-то этаж,
где опять у Сергея у Львовича
замечательный вернисаж...
А сейчас только домик с тропинкою,
но ведёт она к миру чудес,
где удобное кресло с откинутой спинкою
в зелёной глуши зачарованный лес.
Апрель 2015
* * *
Я не желаю в одиночку
Ни днем, ни ночью!
Я смерть трактую не как точку
Как двоеточье:
Николай Моршен
Николаю Моршену
Помню тебя, калифорнийский поэт-рыбак.
Вспоминаю, может, совсем не так.
Но вот выходишь ты на крыльцо.
Гамбург, лагерь. У тебя лицо,
перемещённое в лагеря, лагеря.
Может, вспоминаешься ты мне не зря?
Что же был тогда за час,
разбросавший нас,
не спасавший нас
никогда?
По воде плывёт твой поплавок.
Ты слова сгибаешь в бараний рог.
Только ты слова мог так согнуть,
и нырнуть поглубже, но не тонуть,
плыть на Запад, дальше, в даль,
и слова, слова... Под рукою Даль.
Киев, Гамбург, Монтерей,
доля, дольник, ямб, хорей...
И вот воочию –
точки нет,
есть двоеточие:
Декабрь 2014
________________________________
«Двоеточие» (1967) – вторая книга поэта, эмигранта второй волны Николая Моршена. (В.С.)
* * *
Ивану Елагину
Но я не согласна. Утрата – она ведь утрата.
Уходит сестра. И тень лишь от брата.
Уходят друзья. Без возврата.
А мне говорят, что жизнь и щедра и богата.
А мне говорят с улыбкою тонкой,
что смерть есть рожденье. Рожденье ребёнка.
Он тоже не знает, когда он родится.
Он тоже не знает, куда он родится.
И смерть, говорят, лишь второе рожденье.
И в смерти темно. И темно в предрожденье.
А жизнь, говорят, одно лишь мгновенье.
Но я не согласна. Ведь в жизни
и в слове нельзя быть безгласной!
А темень – и пред и потом.
Качается плохо построенный дом.
Качается тень. И кончается день.
И грустно уходит поэт
и лиру с гвоздя не снимает.
Но я не согласна.
Ведь, Господи, кто его знает,
рождается он или он умирает,
оставивший лиру поэт?!
И ОПЯТЬ ВОЙНА
Люсе Оболенской
Коль мурлычет кот, что идёт гроза, –
надо дверь закрыть и закрыть глаза.
Хлынет дождь, загрохочет дождь,
от него по телу пробежит дрожь.
А подумалось: только дождь.
И привидится мне мой сад –
груши, яблоки, – летний сад,
он растёт здесь сто лет подряд
на пути к крыльцу,
на пути к знакомому озерцу.
Но опять откуда-то вдруг война,
и опять она, как чума, страшна.
Слышен грохот бомб и снарядов свист,
на деревьях вянет зелёный лист,
и читаешь здесь то Войну, то Мир ...
Вот и город был, а потом – пустырь.
Июль 2014
