Pavel Lembersky. Two Hundred Brand New Shiny Cadillacs (2025). Boston: Academic Studies Press.
Чтение этой книги делает меня счастливой. Как будто я возвратилась домой. За этим «домой» сразу возникает вопрос, что такое «домой» в этом романе, написанном писателем-эмигрантом, и вообще в эмигрантском тексте, на каком бы языке он ни был написан. В книге то зримо, то незримо присутствуют два языка и две культуры, подсказывая, перебивая, цитируя друг друга, перемещаясь сквозь лингвистические перипетии. Чего только стоит на английском слово хлопчисько или двушка! Такое чтение напоминает автоматы электронных игр в Америке восьмидесятых. Поворачивая то вправо, то влево, то вверх, то вниз, по холмам, мостам и туннелям, пытаешься увернуться на скорости от больших и малых препятствий, дорожных катастроф, вывернуть на ровную дорогу, похоже, в этой игре отсутствующую, как и во всем этом путешествии и/или в этой жизни.
Жизнь автора движется, не останавливаясь, выбрасывает на поверхность памяти и событий, что хочет, и это невозможно контролировать, удерживаясь на границе порядка и хаоса, и запись этого процесса целебна и придает жизни смысл. Даже когда, казалось бы, выдается спокойная читательская минута в главах об академическом исследовании в доме элегантной старой дамы с собакой Оноре Де во Флориде, рассказывающей историю эмиграции своей семьи из России времени Гражданской войны, этот рассказ превращается в серию эпизодов других историй, и сама эта дама превращается в искомый объект исследования автора.
Интеллигентная, одна из многочисленных, семья русских евреев спасается от большевиков, сумев уехать на поезде, что нам, как и американскому читателю, как будто хорошо знакомо, хотя бы из «Доктора Живаго». Отъезд приводит семью в Нью-Йорк, где жизнь складывается не идеально, как бег с препятствиями, но в процессе предоставляет возможность довольно успешно самореализоваться. И тут наступают пятидесятые годы с их исторически знакомым сюжетом преследования интеллектуалов и художников, подозреваемых во время маккартизма в близости к коммунистической идеологии. В большом количестве это евреи-иммирганты, что особенно ощутимо в Голливуде. Однако очевидное и ожиданное превращается в двойное зеркало, за которым открываются секреты семьи. Сам герой исследования, вошедший в историю кино, описан в традициях модернизма как гениальный режиссер-трансвестит, выпавший из жизни, пропавший в пятидесятые годы. Постепенно выясняется, что, скрываясь, он вовсе не переставал снимать свои фильмы, но нам не удастся их увидеть. Хеппи-энд давно утрачен. В этом многожанровом мультимедийном романе, как полагается, семейном и любовном, детективном и травелогообразном на фоне всегда недостаточной интеграции в американскую среду, несмотря на многочисленные детали, которые, казалось бы, этому противоречат, доказывают реальность в картинках, звуках, запахах, человеческих связях, хождении на службу, сексуальных свиданиях (почти «Тропик Рака»), в то же время что-то совершенно эмигрантское все время перевешивает. Невозможно анализировать англоязычный роман в перспективе традиции русского романа, и все же говорящая фамилия рассказчика Neider, если я правильно понимаю, происходит от neither nor – ни то, ни это, – и это константа авторского голоса, его отказ от позиции силы, нравственной и какой бы то ни было, кроме как личной ситуации знакомого «маленького человека», теперь человека толпы.
Параллельный нарратив коллапса советской системы, постперестройки 1993 года, открывшей пространство криминальным махинациям, кажется сначала вроде бы просто жульничеством, пока не кончается перестрелкой и убийством. Роман без любовной фабулы не обходится. Объект страсти героя, двадцатипятилетняя москвичка, прошла через острое безденежье перестройки, потерю первого партнера, погибшего, судя по намекам, из-за наркобизнеса, приняла на себя заботу о матери-инвалиде, она завсегдатай баров, в том числе стрип-баров, что есть радостная новость мужчин со средствами в перестроечной Москве. Каким-то образом эта юная женщина еще не побита жизнью и на фоне общей безнадежности сохранила завидный здравый смысл. Она даже знает художника Бронзино, но не рыбу бранзино, множество таких деталей поместилось в их разговоры, в уютно-невинную страсть к театру и кино на фоне того, что его охраняют и выслеживают его врагов вооруженные бодигарды, один их которых – ветеран войны в Афганистане.
Прием гротеска в первоначальном понятии орнаментальной плетенки, где детали туго переплетены друг с другом и образуют некую тесно сшитую материю перетекания одной ситуации в другую, гротеска не шумно-циркового, но обыденно-ежедневного абсурда реальности, постоянно звучит в интонации автора. Пишет ли он воспоминания о родине и эмиграции, о стране обитания или возвращения на родину, в этой книге автор не суперагент активности, он человек своего времени с довольно впечатляющей эрудицией и с одесской готовностью к иронической перцепции. Протагонисту хочется вер-
нуть заработанные деньги и привезти в Америку женщину, к которой он привязывается и которой сочувствует, несмотря на протесты ее матери в комбинации с антисемитизмом.
Читая эту книгу, постоянно наталкиваешься на пересечения ассоциаций и двойняшек: Чехов и Булгаков, Пушкин и Крылов, Клейст и Бальзак, Делез и Славой Жижек, Бергман и Тарковский, cheese danish и ватрушка. Даже само название романа можно перевести разными способами: «Двести новёхоньких сияющих ‘Кадиллаков’» или «Двести новеньких сверкающих ‘Кадиллаков’». Такое ощущение, что этот роман просится стать сценарием.
Марина Темкина
