Татьяна Ананич
* * *
имярек из чужбинного N – ничей,
потерявший отчизну, как связку ключей,
нахлебавшийся иноплеменных речей,
как священной жижи;
на языке нерожденных блудных сынов
насмотревшийся вдосталь лоскутных снов
из марксистских чревных первооснов
и фрейдовых, – чуть пониже;
на сквозняке четырех бореев ветров,
не разбивая пурпурных шатров,
под языческий шепот бродячих костров
чинящий серокнижие.
* * *
жизни новой семестр
беспредметный экзамен
я крошу на пергамент
как безвременья нестор
свой кириллицы бисер
и чернил с меня будет
в беспрограммном ребуте
разгулявшихся чисел
и чернил с меня будет
и февраль мне достанет
в маленьком словоблуде
в том очкастом ботане
ты узнаешь мой почерк
этот мелкозернистый
путь лежит мой тернистый
я и сам уже очерк…
* * *
понимать начинаешь, что жизнь – это сон.
как сказал мне некогда некий масон:
жизнь после смерти – циркулем по воде,
байки о скрежете и сковороде.
жизнь при жизни – тоже сомнительный факт.
выживание, умирание, в артефакт
превращение, – как сказал археолог.
путь земной извилист и долог.
жизнь до жизни – неведение в эмбрионе.
пуповина удушья в девственном лоне, –
как заверила древняя повитуха.
жизнь до жизни – ни слуха, ни духа.
хорошо еще, что треть жизни – во сне.
пробуждаешься, как медведь, по весне
иль, как отрок эфесский, – в далеком веке:
плач не то рахили, не то ребекки.
* * *
привыкаешь на всё закрывать глаза,
изловчаешься мыслить в анабиозе.
жизнь – вытекающее последствие за-
чатия в грехе в миссионерской позе.
фатализм языческий, вера в Христа,
Спаса яблочного ломятся ветки,
православное целование креста,
католическая исповедь на кушетке,
что покрыта персидским ковром,
в кабинете с античными безделушками;
слово жжет раскаленным тавром,
и бодаются мысли-телушки, и
слышится двуголосный исон:
«да впадает дух в Его руце…»,
но, очнувшись, снова видишь тот сон,
из которого тщился проснуться.
* * *
память жмется к летописному ойкониму,
вот смоленая ладья с резным гальюном,
«любишь родину, люби и оскомину»,
вот надраенная пушка с гамаюном.
…и чем дальше я от отчего дома,
от березовых его теней,
тем сильнее на зубах оскома,
а любовь с годами всё странней…
одигитрия, лик страстотерпца глеба,
увертюра соль минор м. Глинки,
запах дарницкого с тмином хлеба,
худородные полей суглинки…
и когда коснется дело моей тризны,
в них не лягу я, я в этом убежден:
умирать я буду вне отчизны,
но спеленатый в смоленский лен.
* * *
словарь со славянской застежкой
киот с завалявшейся трешкой
отчизна с заросшею стежкой
пред внутренним взором встает
кремли купола недостройки
вокзалы их шпалоподбойки
и аннушки и маслобойки
и западник и патриот
поникли седые ракиты
и лица что в бронзе отлиты
и оные что позабыты
лишь памяти березнячок
листом шелестит – be quiet!
и всё пелена застилает
и луковка церкви взирает
на мой увлажненный зрачок
* * *
когда былинка превращалась в были,
обыденность пестрила чудесами,
как струны вдохновенной рыли,
ты шла ко мне, жемчужными чуса́ми
побрякивая медленно в ушах...
тогда мы жили праздно в шалашах,
коптили рыбу на глиня́ных сковородках,
катались на смоленых лодках
и думали, что ‘завтра’ не наступит...
