Сергей Маныч
Двадцатые
(фрагмент)
* * *
Одна тысяча девятьсот двенадцатый. Зима.
Овал стола, со складкою, овалы лиц под низким абажуром.
Вот женщина полулежит вся в облегающе-ажурном,
Вся в полутьме. И пахнут амброю в руках её Таро. Ну а сама
Она следит украдкою, как стройный офицер с косящим
Ироничным взглядом и продолговатым бледным ликом,
Сидящий рядом, заворожен камейным сердоликом,
Лежащим на груди у ней.
Застывшие меж прошлым настоящим.
* * *
Выдохни. Всё развязано и исперчено.
Вычеркнут автор из скорбного перечня.
Вы одни. И больше надеяться не на что.
Нагое завтра под сегодняшней ветошью
Проглядывает немытостью татуированной.
Выдохни. Дыши по возможности ровно.
* * *
Пришептывать, танцуя на краешке абсурда –
На кромочке сознания и сна.
То отпускает вечер, то воздвигает утро –
Вся эта ясность ваша не ясна.
Как с шелестеньем серебристых крон
Рифмуется канон-урон-Харон,
Так пахнет будущее ладаном и дымом.
Пока под пальцами подрагивает вена,
Мы будем вместе гибнуть откровенно
В своем необратимом.
Обозримом.
* * *
Схима. Обет. Отказ.
Дрожь земли в горячих ладонях.
Угли зарниц. Всполохи глаз.
Братство Ордена Посторонних.
Общество Одиноких сердец.
Здесь – в стороне от парадов и маршей –
В смирении новом прежний гордец
Незримый свой труд монаший
Ведёт, воздаяния не ища,
С грешными ангелами сообща.
* * *
А жизни – то в избыточке,
То включит дурака.
То пуговкой на ниточке
Свисает с пиджачка.
То с личика помятого
С глазами на полпятого –
Так, невзначай, тайком –
Прольётся ручейком.
То на луче слепяще-тонком –
Благою вестью из-за тучки.
А то – полуслепым котёнком –
Пища, попросится на ручки...
Да, жизни – то в избыточке,
А то висит на ниточке...
* * *
Всех звучащих вскоре
Выведут под корень.
Мальчиков со скрипками
Станут убивать
И руками липкими
Души будут рвать –
На части, на части –
За будущее счастье.
Мальчики с гитарами
Уйдут ещё нестарыми,
Девочки со струнными
Станут вечно юными,
Станут петь за небесами
Ангельскими голосами.
А внизу наступит тишина –
Выдохнет счастливая страна.
Будет слышно в этой тишине:
Что-то жарится на медленном огне,
Скрип уключин, женский визг
И детский плач…
Всё шипит в подвале василиск,
Да стучит наш маленький стукач.
* * *
Хрусткий сиреневый наст.
Грустный сиротский анапест.
Хранящий смиренно нас.
Оградами, что крест-накрест
Зарешечевают красивой
Тенью кривой на снегу
Звездной ночи пролом,
Веющей синею гривой,
Или черным крылом.
Бегу,
Бегу... И вот всё куда-то бегу.
Осыпаются снегопадом бесшумным
Добрые мысли в холодном мозгу,
И летят, летят перед взором безумным
Песьи головы, приторочены к седлам.
И кровь на снегу, и списки подметные.
Да над дыбою вóроны, да бессчетные
Кресты над людом взалкавшем и подлым...
Пусть не выдаст меня, не предаст
Этот хрупкий сиреневый наст!
Синею гривою, черным крылом –
Ночь над моим столом.
* * *
Что за времена идут
В городе твоем
Не одет и не обут
В твой дверной проем
Кто приходит по ночам
В зеркала глядеть
Чьим очам как тем свечам
У лампады рдеть
Чьи растрепаны тела
По полям во рвах
Чьи ты души заплела
В пелены рубах
Что от крови тяжелы
В черной пустоте
Стали горсткою золы
Братья во Христе
