Семен Пинхасов

 

Она

     

    На экране телефона появилось имя моего друга. Обычно, когда он звонил, я старался ответить сразу. Но в этот раз я не торопился. Я знал, что здоровье его матери последние месяцы ухудшалось, поэтому не спешил услышать плохую новость. Моя тревога была не напрасной. «Пожалуйста, позвони моей маме. Врачи не дают никаких надежд».

    Её голос был бодрым, она говорила с тем же знакомым мне акцентом. «Спасибо, что позвонил. Ты уже знаешь, мне осталось недолго, всего несколько дней. Я хочу, чтобы мои друзья не переживали. Всё-таки я прожила долгую и интересную жизнь. Тебе, твоей жене и вашему солнечному мальчику – самого лучшего. Радуйтесь жизни». Нашему сыну было сорок пять лет, но она по-прежнему называла его «солнечным мальчиком», как когда мы познакомились в начале нашей иммигрантской жизни в Америке.

    Она была красивой женщиной. Немного выше среднего роста, всегда с прямой спиной и шеей. Её светло-синие глаза светились, а улыбка дополняла природную красоту. Стиль её одежды отличался от общепринятого и напоминал, скорее, европейский. Она покупала свои наряды только в дорогих магазинах. Всё, что ей нравилось, было более ярким, чем предпочитали другие женщины. Но она и не стремилась быть как другие. Дорогая обувь, сумки и ювелирные изделия всегда гармонировали с одеждой. Даже выходя из дома в магазин за продуктами, она всегда выглядела так, как будто шла на важную встречу. О женщинах её возраста часто говорят: «В молодости была хороша собой». Но даже сейчас, когда болела, она оставалась красивой.

    Её муж был успешным врачом в нашем городе. Большую часть своего времени она работала в его офисе администратором; назначала дни и время приёма, общалась с пациентами, интересовалась их делами, служебными и личными, спрашивала об успехах их детей. Я тоже был его пациентом и свидетелем её непринуждённого, дружеского общения с людьми. Порой мне казалось, что посетители офиса приходили к врачу ради встречи с ней.

    Она с мужем и сыном жила в двухэтажном доме. Комнаты были просторными, везде стояла удобная мебель. На стенах висели картины, купленные в антикварных магазинах, – неизвестные художники, явно обладавшие талантом. Она призналась мне, что все предметы искусства в доме – её личный выбор. На консолях вдоль стены стояли цветные фотографии – она с мужем и сыном, рядом с чёрно-белыми фотографиями родителей и близких родственников. В большой гостиной у окна – рояль. Судя по нотам, лежавшим на рояле, она играла сложные музыкальные произведения. Но на мои просьбы послушать её отвечала отказом, объясняя, что играет только, когда остаётся в доме одна. Искусство было важной частью её жизни. Она хорошо знала оперу. Вместе с мужем посещала художественные выставки и новые театральные постановки, они стремились первыми смотреть новые фильмы, чтобы обсудить с друзьями.

    Городской дом был не единственным их приобретением. Перед выходом на пенсию они купили квартиру на западном побережье Флориды, в доме, который стоял буквально на берегу Мексиканского Залива. Окна и балкон их квартиры выходили прямо на залив. Я несколько раз был у них в гостях. С удовольствием вспоминаю, как засыпал и просыпался под шум прибоя, как утром прогуливался по берегу, уступая дорогу белым с жёлтыми клювами птицам; наблюдал, как стремительно падают в воду коричневые пеликаны в погоне за крупной рыбой. Но больше всего мне запомнился ежевечерний ритуал: перед заходом солнца она накрывала на балконе стол, ставила блюдо с креветками в соусе или итальянской антипастой и обязательно приносила белое игристое вино в высоких бокалах. Так мы сидели, наслаждаясь едой и вином, пока солнце не заходило за горизонт. В один из таких вечеров я впервые увидел длинный шрам на её левой руке. «Это после ожога»? – спросил я. «Нет, здесь был выколот номер. Я попросила его срезать», – сухо ответила она.

    Она родилась в маленьком венгерском городке со словацким названием «Новый Замок». Городок расположился на границе Венгрии и Словакии, поэтому жители этих мест свободно говорили на двух языках, а также на немецком, т.к. близко проходила граница с Австрией. Её жизнь была довольно типичной для людей среднего достатка. Три поколения семьи жили недалеко друг от друга; бабушки-дедушки сначала воспитывали своих детей, затем баловали внуков. В её семье детей было трое. Она – самая старшая, сестра Клара – на два года моложе, и брат Роберт на пять лет моложе её. Как у большинства жителей города, жизнь их семьи текла спокойно и размеренно. Школа, иностранные языки, немного спорта и уроки музыки. Учителя обратили внимание на ее хороший слух, на то, как она справляется с технически трудными партитурами, а главное, на её трудолюбие. К удивлению родных, увлечение музыкой оказалось серьёзным. Педагоги советовали ей продолжить музыкальное образование в престижных консерваториях Европы. После окончания школы она приехала в Берлин, прошла все туры прослушивания, успешно сдала экзамены и была зачислена в консерваторию в класс знаменитого пианиста профессора Эгона Петри. Время, проведённое в Берлине, было плодотворным и счастливым. Столько интересных встреч, столько познавательных бесед, новые друзья, обновлённый взгляд на жизнь, на творчество. И вдруг в её жизни произошёл поворот; случилось непредвиденное, не ожидаемое. Совсем иная реальность наступила в начале 1933 года. Ещё какое-то время она продолжала учёбу, но когда на дверях консерватории появилось объявление «Евреям и собакам вход запрещён», стало понятно, что закончить обучение она не сможет и должна вернуться домой, в Венгрию. Но как расстаться с роялем, который куплен специально для неё в Берлине! Рояль знаменитой фирмы «Бехштейн» было запрещено вывозить из Германии. Тогда ее  друзья предложили оставить рояль у них, как им казалось, «на короткое время». 

    В войне Венгрия стала союзницей Германии. Поначалу явных перемен в жизни еврейского населения страны не произошло. Конечно, были приняты законы, ограничивающие евреев в получении государственной или административной работы. Но её семьи это не коснулось, никто из них не служил на государство. В целом, жизнь в  маленьком городе продолжалась без больших потрясений. Можно было посещать театры и кино, общаться с друзьями и не пришивать жёлтые звезды на верхнюю одежду. Однако всё резко изменилось в начале марта 1944 года. Боясь, что Венгрия капитулирует, Германия ввела свои войска в страну и заменила венгерское правительство на пронацистское. Сразу же заработал план, испытанный в других европейских странах, – пять шагов, ведущих к гибели. Шаг первый – определить, кто еврей, и потребовать нашить на одежду жёлтые шестиконечные звёзды всем, кто старше двенадцати лет. Затем экспроприация, конфискация имущества и банковских счетов. Третий шаг – все евреи должны проживать только в указанном месте, в гетто. Четвёртый – транспортировка в концентрационные лагеря. Шаг пятый и последний – уничтожение стариков и детей и постепенная смерть от голода и болезней тех, кто мог выполнять какую-то работу в лагере.

    Так она с семьёй оказалась в лагере Аушвиц. Там, на перроне вокзала, она впервые увидела молодого, симпатичного немецкого офицера в чёрной форме СС. Он медленно, слегка прихрамывая, подходил к колоннам привезённых и лёгким движением руки разделял их на две группы. Правая группа шла в сторону кирпичных зданий с высокими трубами, а левая группа двигалась в сторону бараков. В тот день она, её сестра и брат видели своих родителей в последний раз... Ей было двадцать лет... Все прибывшие сложили свои сумки и чемоданы, там же оставили верхнюю одежду, ювелирные изделия, часы и очки, остатки еды и даже шнурки от обуви. Затем каждому сделали татуировку с буквой «А» и четырёхзначным номером. Знала ли она, кто был этот офицер СС, спросил я. «Да. Это был доктор Менгеле».

    Она не любила и не хотела рассказывать о времени, проведённом в Аушвице, уходила от моих вопросов, переводила разговор на другую тему. Но однажды я задал ей вопрос, который заставил её на какое-то время смолкнуть, на её лице появилась боль. Я спросил, как начинался день в лагере. После молчания она ответила.

    «Нас поднимали в четыре утра. К пяти утра все, кто не умер ночью, строились на площади перед бараками. Так мы стояли, одетые в нечто среднее между мешками с вырезами для рук и полосатыми халатами, до семи часов, когда приходила немецкая охрана. Старшие по баракам сообщали, сколько живых заключенных находится в каждом бараке и сколько умерло за прошедшую ночь. Это всё происходило в любое время года, в любую погоду. Самое страшное для нас было узнать, отчего умерли в нашем бараке за прошедшую ночь. Если это была какая-то инфекция, барак закрывался на карантин, а затем подъезжали грузовики, и всех, кто в нём находился, а это до 800 человек, везли в сторону крематория. Так в концлагере боролись с инфекциями... В нашем бараке находились женщины из Венгрии. Среди них была одна с дочерью лет шестнадцати-семнадцать по фамилии Низшли. Её муж, Миклош Низшли, известный врач-патологоанатом, был отобран доктором Менгеле производить вскрытие убитых и умерших после экспериментов и готовить образцы скелетов для посылки в Германию, в центры изучения расовых различий. Менгеле так высоко ценил его работу, что разрешил встречи с женой и дочерью – и даже носить часы. От него мы узнали, что есть возможность покинуть концлагерь, согласившись на работу на немецких заводах. Иногда во время утреннего построения объявлялось, что такое-то число людей требуется для работы на заводах и фабриках. Я поняла – это был единственный шанс попытаться остаться живой. Уговорить мою сестру было нетрудно, но другие наши знакомые наотрез отказались работать на немцев. Многие впали в состояние апатии, было всё равно, что с нами будет. Всё предельно просто: сегодня ты жив, а завтра тебя нет. Но я не могла с этим смириться. Я искала выход из ужаса, в который можно было войти, а выйти только через трубы крематория. Вскоре появилась возможность попасть на завод. Было объявлено, что двадцать женщин требуются для работы в Германии. Я и сестра Клара пришли в указанное время для медицинского осмотра. Когда мы подошли к месту сбора, там уже стояло двадцать человек. Но мы встали в очередь. Вскоре к нам подошёл тот же молодой офицер в чёрной форме СС. Он отдал приказ всем раздеться и затем, медленно передвигаясь, осмотрел каждую стоящую перед ним женщину. Подойдя ко мне, он остановился, посмотрел в мои глаза и произнёс: ‘Вот это настоящая красота’. В тот раз взяли всех. Нас погрузили в вагон поезда и привезли в пригород немецкого города Кассель».

    На фабрике заключённые стирали и чинили немецкую военную форму, снятую с погибших солдат. Работали в две смены по двенадцать часов, жили в бараках по 40-50 человек в каждом помещении. Питание – минимальное, но лучше, чем в лагере. Тяжёлая работа ослабила здоровье многих женщин; болезнь не обошла стороной и ее. Диагноз, как у многих в бараке, – тиф. Немецкий администратор, контролирующий работу женщин, должен был сообщить своему начальству о случившемся. Можно только представить, что за этим последовало бы. Но каким-то образом женщины убедили его не доносить, уверили, что через день-два она пойдет на поправку. Возможно, подействовали уговоры, но возможно, понимая, что война проиграна, он решил не брать на душу ещё один грех. Он не сообщил о случившемся и на следующее утро даже принёс лекарство, которое ей помогло. Всё это происходило ранней весной 1945 года.

    «В один из таких дней случилось нечто неожиданное. Утром этого дня не прозвучала команда подъёма и на построение, не было слышно лая собак, не видно вооружённой охраны на вышках. Воцарилась странная тишина, которая вскоре нарушилась звуком моторов. Все женщины вышли из бараков, подошли к забору из колючей проволки. Вскоре мы увидели солдат, говорящих по-английски. Они двигались медленно, кто пешим ходом, кто сидел на танках. Один из танков обрушил ворота фабрики. За танком вошла колонна солдат. Я стояла у забора, наблюдая за происходящим. Различить лица солдат было трудно. Уставшие, небритые, в грязной потускневшей форме, они шли, не обращая внимания на стоящих вдоль забора женщин. Среди этой массы я увидела парня высокого роста. На правом рукаве его формы была видна белая повязка с красным крестом. Забыв, что в мире кроме зла есть добро, я долго смотрела на него и неожиданно для себя подумала, что он мне нравится. Через два дня было объявлено: все работавшие на фабрике свободны и могут возвращаться в родные места. Но как это сделать? Проблемы с транспортом весной-летом 1945 года были большими. Мне и сестре понадобилось три недели, чтобы добраться до Нового Замка. Оказалось, наш дом стоял неповреждённым, но был абсолютно пуст. Никакой мебели, ничего из домашней утвари, никаких семейных фотографий. Соседи не думали, что кто-то из нас останется в живых. Мы расположились на полу в одной из комнат. Узнав, что сёстры вернулись, соседи принесли какую-то одежду и посуду, кто-то принёс еду и воду. Постепенно нас стали навещать школьные друзья, знакомые родителей. А ещё через несколько дней в дом вошёл наш младший брат. Он рассказал, что из Аушвица его перевезли в австрийский концлагерь Маутхаузен, где он должен был хоронить убитых, умерших от болезней и изнурительных работ в каменоломне. Мы рассказали о времени в Аушвице, о работе в Германии. Роберт, немного помолчав, сказал: ‘Вам повезло’. В Маутхаузене он видел много раз, как заключенные тащили тяжёлые камни на вершину горы, сбрасывали их в ущелье, а затем у них был выбор – или самим вниз, или столкнуть кого-то из узников. Посте-пенно мы узнали и о последнем годе войны в Венгрии. О том, как венгерские нацисты в Будапеште расстреливали людей на берегу Дуная, предварительно приказав снять обувь и толкая тела убитых детей и взрослых в воду. Мы решили навсегда покинуть свою страну».

    Родственники в Америке прислали им документы, гарантирующие поддержку в начале иммиграции. Прошение на переезд в США разбиралось год, но в конце концов было получено разрешение. В 1946 году они втроём приехали в Нью-Йорк.

    «Наш корабль пересёк Атлантику за десять дней. Большинство пассажиров были такие же иммигранты, как мы. На пароходе мы познакомились со многими бывшими узниками лагерей. Никто за всё время пути не вспоминал те годы – слишком больно. Все говорили о родных и друзьях в Америке, делились информацией о возможности найти работу в том или ином штате или городе, сколько стоит жильё, где какой климат. О чём угодно, но только не о прошедшей войне. Но были и другие пассажиры. В основном, это были американцы или европейцы, не разорившиеся во время войны. У них были свои корабельные отсеки с ресторанами, для них играла музыка, они танцевали, курили дорогой табак и пили дорогие вина. Конечно, они имели на это право. Но я смотрела на них и с завистью, и с недоумением. Мне тоже хотелось хорошо одеваться, танцевать и пить шампанское. Но наши каюты были расположены в других отсеках корабля, и у нас не было денег на сигареты. Потом я рассмеялась своим мыслям. При чём тут сигареты? Я же не курю! И всё же порой мне хотелось подойти к кому-то из этой нарядной публики и спросить: ‘А знаете ли Вы, что происходило в Европе всего год тому назад’? Но путешествие закончилось. Нас встретил шумный, быстрый, казалось, беззаботный и очень разнообразный Нью-Йорк. Мое умение свободно говорить на трёх языках помогло выучить и английский. Мы были молоды, быстро восстановились после полуголодного существования. Где бы мы ни работали, в каких компаниях ни оказывались, мы с сестрой не были обделены мужским вниманием. Я решала, с кем, когда и куда идти на свидание. Я радовалась началу нашей жизни в новой стране. Меня интересовало всё: культура, быт, профессии новых друзей или просто знакомых. Очень часто я не могла составить своё расписание на две-три недели вперёд: приглашения в театр, просмотр нового фильма или просто вечер с друзьями стали частью моей жизни. И если иногда я думала о создании собственной семьи, то вопрос был только один: кто из окружения больше всего достоин быть моим мужем. И всё же, как я ни старалась, быстро стать американкой не получалось. Эта беззаботная американская жизнь казалась странной, почти нереальной. Перед глазами очень часто возникали картины совсем недавнего прошлого. Аушвиц, родители, идущие в сторону кирпичных труб, голод, построения под дождём и снегом, работа на фабрике, возвращение домой через разрушенные города Европы – и вдруг Америка: яркая, громкая, сытная... Европейское воспитание со своими особыми правилами взаимоотношений между людьми разного социального положения отличалось от раскрепощенного американского. Мне многое надо было переосмыслить, со многим согласиться и принять как норму. Но однажды моя судьба перевернулась. В тот зимний вечер молодой человек, которому я очень нравилась, предложил навестить своего друга детства – поздравить с днём рождения. Я с удовольствием согласилась. Купив по дороге бутылку вина, мы приехали, когда уже темнело. В доме было много гостей. С бакалом вина в одной руке и сигаретой в другой гости громко общались между собой. Присутствующих я видела первый раз, но все знали моего молодого человека. Они были милы и добродушны. Однако когда меня познакомили с виновником торжества, улыбка исчезла с моего лица. Я пыталась вспомнить, где могла встретить этого человека. Мы поздоровались, обменялись любезностями и разошлись в разные стороны квартиры. Я продолжала общение с гостями, распрашивала о чём-то, но подсознательно пыталась понять, где могла видеть этого мужчину. Я незаметно наблюдала за ним. Он не выпускал сигарету изо рта, оживлённо беседуя с друзьями: симпатичный, высокий, слегка сутулый молодой человек лет тридцати или чуть старше. Что-то в нем напрягало меня. Наконец я встала и подошла к имениннику. 

    – Вы были на фронте в Германии?

    – Да, я там был весной 1945 года.

    – Вам город Кассель о чём-то говорит?

    – В самом городе я не был, но мой отряд оказался в его пригороде, на какой-то фабрике, где работали женщины.

    – У Вас на рукаве была повязка с красным крестом?

    – Ну да. Меня призвали в армию сразу после медицинской школы.

    ...Через полгода мы стали мужем и женой.

    Мои сестра и брат закончили учёбу в колледжах. Сестра вышла замуж. Через несколько лет и у брата появилась своя семья. Родились дети. Молодое поколение росло в двух мирах: вне дома, в школе и с друзьями они были американцами, а когда приходили домой, надо было подчиняться требованиям родителей, разговаривавших с ними на английском с акцентом. Ссоры в семьях случались нередко...»

    Возможно поэтому наша семья стала так близка ей. Скорее всего, она видела в нас повторение своей иммигрантской жизни – хотя причины нашего переезда в Америку были совсем другими. Она взяла над нами своеобразную опеку: часто звонила, расспрашивала об успехах, о здоровье, покупала нам билеты в театр и на концерты. Мы быстро поняли, что все праздники будем проводить только в её доме. И вообще, она хотела видеть нас как можно чаще. Ну а когда нашему сыну исполнилось семь лет, она дала ему первый урок игры на её фортепьяно. Берлинские друзья сдержали своё слово, сохранили рояль и, когда у неё появился постоянный адрес, рояль переплыл Атлантический океан и невредимым был доставлен в её дом. Нельзя сказать, что ей повезло с учеником. Наш сын не проявлял большого рвения к музыке, но её это не огорчало. Ей было приятно с ним общаться, рассказывать об известных музыкантах, писателях, художниках, с которыми встречалась в Берлине до войны. «Ты знаешь, однажды на моём рояле играл Владимир Горовец. Жалко, что я не попросила его гвоздём нацарапать своё имя».

    Прошло много лет. Она и её муж постарели, но по-прежнему оставались энергичными, деля свою жизнь между Нью-Йорком и Флоридой. Однако болезни стали всё чаще «стучаться в дверь». Вскоре муж умер. Перенесла ли она смерть мужа тяжело? Я не знаю. Внешне это было незаметно. К ней по-прежнему приходили друзья, она всё так же приглашала на обеды почти каждую неделю; как и раньше, учила нашего сына игре на фортепьяно. Правда, с годами у неё появилось сильное желание ещё раз встретиться с друзьями в Европе. Конечно, ей было трудно решиться на такую поездку. Возраст давал о себе знать. Но она нашла неожиданный выход из положения. «А что если ваш сын поедет со мной? Я покажу ему Европу, познакомлю с моими друзьями, а он поможет мне с чемоданами». Через месяц они прилетели в Париж, затем поездом добрались до Амстердама, а оттуда в Берлин. Оба вернулись домой счастливыми. Наш сын обрёл новых друзей, а она встретилась с Европой своей молодости. Но мы все понимали, для неё эта поездка была «последним ура».

    И вот теперь она лежала в больнице далеко от нас, во флоридской Сарасоте. Разум не покидал её. Всё, что она хотела, – это ещё раз услышать голоса близких людей. «Я прожила долгую и интересную жизнь. Радуйтесь жизни, – и вдруг добавила: – Чуть не забыла. Мои внуки не интересуются классической музыкой. Поэтому свой ‘Бехштейн’ я завещаю вашему ‘солнечному мальчику’».