Лариса Вульфина

 

Художник Федор Рожанковский^[1]

 

АМЕРИКА. 1945–1950

 

В сентябре 1945 года, после трех месяцев, проведенных в штате Мэн, Федор Рожанковский вернулся с Ниной в нелюбимый Нью-Йорк – город, который он называл «первым несчастным источником жестокой ипохондрии». Здесь ему предстояла большая работа – завершить пятьдесят рисунков для детской Библии.

Известие о кончине Ивана Билибина в блокадном Ленинграде в 1942 году, дошедшее до Рожана лишь три года спустя, оказалось не единственной горькой новостью той осени – после долгого перерыва пришло письмо от сестры Татьяны, где сообщалось о смерти их сестры Александры и брата Сергея:

 

«...Оплакиваю дорогих наших старших, вечно юных Сашу и Сережу с Зиной (Зинаида – жена Сергея Рожанковского. – Л.В.). Они умерли в Ленинграде. Саша – 21 февр[аля] 41 года (в день смерти нашей мамочки). Сережа и Зина – в конце 41 года. Неизвестно когда и как. Деньги, которые я отправляла им в октябре и ноябре 41 г[ода] по телеграфу вернулись спустя некоторое время с припиской ‘за смертью адресата’. Вот какая судьба их – дорогих наших...» (Т. Романовская к Ф. Рожанковскому. 12. IX. 45. Архангельск. САР).¹

 

«Как же ты, душенька моя, находишь небоскребы? И вообще американский rush? Я очень довольна, что ты там. Где и как Ивэтт? Я так отчаивалась, что ты мог быть в Европе в период этой жестокой войны. Как здоровье твое драгоценное?» – спрашивала она в том же письме «дорогого Федюшеньку», разыскав его, наконец, в Нью-Йорке.

Выросшие вместе, почти погодки (Федор родился в 1891 году, Татьяна – в 1893-м), они с детства были неразлучны и, потеряв родителей, братьев и сестру, стали друг другу еще дороже. «С тех пор как я обрела вновь тебя, я хочу жить», – писала Татьяна брату в послевоенных письмах. Разлука, длившаяся уже более четверти века, была для них обоих мучительной. В этой главе пришло время рассказать о Татьяне подробнее, хотя многое в ее судьбе в этот период (1919–1945) до сих пор остается скрытым от нас.

Известно, что в 1914 году, когда Федор, прервав учебу в МУЖВЗ, ушел на фронт, Татьяна обучалась в Екатерининской женской гимназии в Санкт-Петербурге. Получив диплом домашней учительницы, в начале войны она поступила в Общину сестер милосердия, потом работала в госпиталях, ухаживала за больными в санитарном поезде. Во время Гражданской войны вместе с братьями она временно проживала в Полтаве. История послереволюционного десятилетия Татьяны особенно полна тумана и загадок. По словам Александра Папчинского, внучатого племянника Федора Рожанковского, первым ее мужем был инженер Борис Романовский, осужденный в конце 1920-х годов и вскоре расстрелянный по «Делу Промпартии»².

Имя некоего Романовского (но уже не инженера, а полковника) присутствует в воспоминаниях еще одной родственницы художника – Натальи Александровны Папчинской. Там же приводятся и другие подробности, которые, однако, не столько проясняют и без того запутанную картину, сколько порождают новые вопросы. Со слов Папчинской, ее двоюродная бабушка Таня в молодости была «легкомысленной, красивой барышней, обожавшей богему» и при этом первым мужем Татьяны Рожанковской она называет композитора Николая Лысенко (1842–1912), «отца» украинской национальной музыки, хотя документов, подтверждающих этот спорный факт, не обнаружено³.

«Следующим мужем Татьяны Степановны (официальным, но не фактическим) был полковник Романовский. Судьба его неизвестна», – сообщается в одном из писем Н. Папчинской⁴. К сожалению, многочисленные запросы в архивы не помогли установить личность неизвестного инженера (либо полковника) Романовского. Остается также неясным, почему сестра Рожанковского официально сохраняла фамилию Романовского до конца жизни, несмотря на то, что их брак был коротким и бездетным.

Впервые после 1919 года Т. Романовской удалось разыскать брата лишь в 1926-м, увидев его подпись в парижском эмигрантском журнале «Иллюстрированная Россия». Завязалась переписка, и весной 1929 года Татьяна собиралась уехать к Федору во Францию, но ей было отказано в разрешении покинуть страну. На повторное прошение ответа она так и не получила, а в октябре того же года была арестована и отправлена в Бутырскую тюрьму.

Родные Татьяны полагали, что арест был связан с делом ее мужа Романовского, который был «из бывших». Но в анкете, заполненной на Лубянке во время допроса, его имя нигде не фигурирует, не было упоминаний о нем и в графе «семейное положение».

На самом же деле арестовали Татьяну по доносу – массово распространенное явление в те годы: якобы она неуважительно выражалась о наркоме Ворошилове.

Из материалов следственного дела Т.С. Романовской:

 

Арестована 26 октября 1929 года. Проживала по адресу: Москва, Земляной Вал, д. 7, кв. 14.

При обыске была изъята одна бумажная американская купюра в двадцать долларов, газеты на английском языке, вырезка из белой газеты, переписка разная в одном конверте.

Профессия – переводчица английского языка, отец из галицийских крестьян, потом получил личное дворянство, дочь учителя – личного дворянина.

Брат – Сергей Рожанковский, 50 лет, художник, живет в Ленинграде. Сестра – Александра Папчинская, 52 года, г. Прилуки, УССР, учитель пения и языков. Брат – Федор Рожанковский, 38 лет, художник в Париже, эмигрант.

Образование – Екатерининская гимназия в Ленинграде, курсы иностранных языков Степановой в Москве⁵. Беспартийная. Аполитична.

До 1914 года училась в Екатерининской женской гимназии в Петербурге (Измайловский проспект, 29).

1914–1917 – жила на иждивении брата.

С февральской революции 1917 года до октябрьской революции 1917 года жила с братом на Украине.

Октябрьскую революцию встретила в Петрограде.

1917–1920 – служила в отделе здравоохранения в Полтаве.

1920–1921 – работала на Одесской киностудии.

Во времена НЭПа 1921–1923 служила в Петрограде в клубе «Лото» и Большом Драматическом театре⁶.

1923–1924 – на иждивении мужа.

1924–1926 – в фин[ансовом] изд[ательстве].

 

Любопытно, что в анкете была указана неверная дата рождения Татьяны (1898), соответственно, неверным оказался и возраст (31). В действительности Романовской тогда исполнилось 36 лет, т.к. она родилась в 1893 году.

Во время допросов ее спрашивали и о переписке с братом Федором, на что Татьяна всякий раз категорично заявляла: «Он мне не пишет». На самом деле письма от брата все годы приходили на главпочтамт «до востребования». Из показаний следственного дела:

 

«Отобранные у меня при обыске доллары я с оказией получила от брата из Парижа. Кто мне передал эти деньги, я совершенно не знаю. Брат мне писал, что ко мне придет человек, который передаст деньги. Деньги мне передали в июле сего года. Я также собиралась уехать за границу к брату в Париж, но в марте месяце мне было отказано, подала вторично, но результатов еще не имею. Отобранные газеты получила с курсов иностранных языков для практики по изучению языка. Никому я не рассказывала о том, что в Ленинграде были волнения, которые прекращались войсками ОГПУ, что наши вожди на заседаниях между собой дерутся, что Ворошилов отстранен и т.д. Вообще никаких ложных слухов я не распространяла и антисоветской агитации не вела»⁷.

 

В Бутырке Татьяна провела несколько месяцев и в начале 1930-го была сослана на три года в Архангельск, где и осталась жить до 1948 года, выйдя замуж за ссыльного Бориса Зубакина, известного ей еще по выступлениям на вечерах поэзии в Москве. В двадцатых годах имя этого талантливого поэта-импровизатора, сочинявшего в поэтических клубах столицы стихи экспромтом на любую заданную ему тему, было широко известно в среде московской интеллигенции.

Борис Михайлович Зубакин (1894–1938), человек необычайной универсальной одаренности, был не только поэтом. Бывший профессор Московского археологического института, скульптор, философ, в прошлом руководитель Ложи Розенкрейцеров, близкими друзьями которого были А. Цветаева, П. Антокольский, М. Горький, Б. Пильняк, Д. Шостакович⁸, был арестован той же осенью 1929 года, когда и Татьяна, и выслан на тот же срок (три года) в Северный край за «распространение мистических идей». Отбывая наказание в Архангельске, затем в Холмогорах и селе Ломоносово, он занимался археологией, написал научную работу о холмогорской резьбе по кости, закончил исследование «Новое и забытое о Ломоносове». После освобождения в 1932 году Зубакин выбрал местом поселения Архангельск, т.к. был лишен права проживать в столице. Официально они оформили брак в феврале 1934 года, но фамилию Татьяна Степановна оставила прежнюю. В Архангельске Романовская преподавала английский язык в техникуме связи, Зубакин занимался скульптурой, по вечерам они часто собирались в доме историка Алексея Германовича Гемпа. Сохранились воспоминания супруги Гемпа, Ксении Петровны:

 

«Сначала Зубакина поместили в Северо-Двинскую крепость среди несовершеннолетних преступников. Он стал возмутителем спокойствия. Они выдвинули лозунг ‘За Зубакина стены Северо-Двинской крепости разрушим’. Перевели в Холмогоры. Там тоже завоевал любовь и уважение, как и жена его Татьяна. Борис Михайлович стал большим мастером в докладах об искусстве и особенно о народной живописи. Местные жители помогали ему в сборе материалов. Популярность его была огромна. Затем перебрался в Архангельск. В хозяйственных делах совершенно беспомощен. И Танечка не хозяйка. Она же классная певица – меццо-сопрано. Уроженка Петербурга⁹. Отвозила еду, одежду на Соловки. Сама ничего не имея. Тот и другой бессребреники»¹⁰.

 

Второго сентября 1937 года Б.М. Зубакин, активно переписывающийся с норвежским писателем Кнутом Гамсуном, вновь попал в поле зрения НКВД. Из-за увлечения философией, мистицизмом и из-за переписки с иностранным писателем он опять был арестован, отправлен в Москву и в 1938 году расстрелян как «создатель и руководитель фашистской организации масонского направления». В год ареста Зубакина к десяти годам заключения была приговорена и его бывшая помощница и личный секретарь Анастасия Ивановна Цветаева.

Оставаясь проживать в Архангельске, Т. Романовская долгое время не знала ни даты, ни места гибели Б. Зубакина. На многочисленные запросы, посылаемые в НКВД/МГБ, она годами получала формальные отписки. Лишь в середине сороковых стало известно место захоронения Бориса Михайловича – полигон НКВД Бутово. С тех пор она не раз ездила в Москву добиваться оправдания доброго имени супруга, встречаясь с журналистами, литераторами, Надеждой Пешковой (невесткой А.М. Горького)¹¹.

В архиве Ф. Рожанковского писем сестры архангельского периода не сохранилось. Но из переписки Рожана с другими корреспондентами становится ясно, что его общение с Татьяной в те годы не прекращалось.

 

«...Танюшка в сем месяце отсиживает свой 3-й год в Архангельске и судя по одному из последних своих писем собирается в октябре быть у Сержа (брата. – Л.В.) в Ленинграде <…> Предпочитаю ей в письме пересылать несколько фраз по-английски, а печатного не посылать, т.к. агенты советского сыска будут embarrass, как говорят французы. Ты знаешь, что она преподавательница английского языка там. Его знает в совершенстве и готовит, кроме юношества, группы рабочих, едущих на приемку машин в Англию»,

 

– писал Ф. Рожанковский В. Иванову осенью 1932 года¹². Еще одно упоминание о Татьяне есть и в письме к Алексею Ремизову от 1937 года:

 

«10 дней тому назад, перед самым моим отъездом на долгожданный отдых, получил из России от своей любимой сестры, проживающей в Архангельске, письмецо, полное тревоги, беспокойства, перечисления нехороших слов ввиду 2¹/₂ месячного моего молчания. А переписываемся мы с ней все эти годы аккуратно. И хотя знает она мою нехорошую привычку уходить в работу по уши, глохнуть ко всему вокруг – однако на сей раз трехмесячное молчание мое ее обеспокоило...» (Ф. Рожанковский к А. Ремизову. Аржантьер. 5 января 1937 года. САР).

 

 

Летом 1946-го Рожан сообщит сестре о своей новой избраннице, Нине Федотовой, и тут же получит взволнованный ответ:

 

«Когда прочитала твое письмо, я испытала двойственное чувство: с одной стороны, мне стало до боли жаль Ивэтт. Я давно приняла ее в свое сердце, зная, как она тебя любила и заботилась... Но с другой стороны, узнав, что ты теперь не одинок <...> Ты пока мало пишешь о Нине, и я ничего не знаю о ней и хочу верить, что она настоящий друг твой. Не слишком ли она молода? Впрочем, это м[ожет] б[ыть] и не так важно...» (Т. Романовская к Ф.Рожанковскому. 22 августа 1946 года. САР).

 

После войны переписка наладилась и больше не прекращалась: письма от сестры теперь приходят регулярно, и в каждом – слова благодарности за ежемесячные посылки (вещевые, продуктовые, «витаминные» – сок лимонный, сухое молоко, денежную помощь, отрезы на платья, зимнее пальто). В них Татьяна ласково называет брата «моя заботушка» и гордится его успехами:

 

«…Нет-нет и пересматриваю Жака Картье и нахожу всё новые и новые достоинства в твоих иллюстрациях, поистине первоклассные. Я испытываю огромную радость от сознания, что ты существуешь и что исполнилась моя заветная мечта – ты стал большим художником» (Т. Романовская к Ф.Рожанковскому. 6 октября 1946. САР).

 

В родной Ревель (тогда уже Таллин) Татьяна Романовская вернулась в 1948 году, там она продолжала преподавать и давала частные уроки игры на фортепиано. Пройдет десять лет, и долгожданная встреча с Федором и его семьей, наконец, состоится. К этой истории мы обратимся позднее.

Получив право на въездную визу в США, Рожанковский одновременно приобрел возможность безопасно и благополучно жить в военные годы, помогая не только родным, но и друзьям, оставшимся в Европе. Денежные переводы и продуктовые посылки, которые Рожан регулярно отправлял во Францию, буквально спасли от голодной смерти его давнишнего друга Н. Татищева с двумя маленькими сыновьями, оставшимися в самом начале войны без матери¹³. Дружба Николая и Федора завязалась в конце 1920-х годов в Париже. На глазах Рожана развивались и отношения Николая Татищева с Диной Шрайбман (1906–1940), возлюбленной Бориса Поплавского до трагического ухода его из жизни, позднее – женой Татищева.

Татищев был ближайшим другом Поплавского, редактировал его тексты, готовил их к публикации, после смерти поэта он стал душеприказчиком его архива. Часть документов из архива Поплавского, а также из семейного архива Татищевых и Иды Карской¹⁴, вошли в книгу Анатолия Вишневского «Перехваченные письма»¹⁵. На основе документов, вверенных автору его друзьями – Борисом и Ирэн Татищевыми, в начале нулевых был создан эпохальный роман, где без грамма авторского вымысла переплетаются сразу несколько сюжетных линий, собранные из писем отца (Дмитрия Николаевича) и сына (Николая Дмитриевича) Татищевых, сестры Николая (Ирины Голицыной), его матери Веры Анатольевны Нарышкиной, художницы и ученицы Сутина Иды Шрайбман (в замужестве Карской). Тяжело читать полные боли письма и предсмертные записи Дины Шрайбман. В «Перехваченные письма» вошли и отрывки из незаконченного романа Николая Татищева «Сны о жестокости», а также дневник и письма Бориса Поплавского. Благодаря публикации этих бесценных документов читатель становится свидетелем болезненного разрыва запутанного любовного узла «Поплавский – Дина – Татищев». Замуж за Николая Татищева Дина вышла только после смерти «монпарнасского царевича». В 1935 году у них родился сын Степан, через год – Борис. Крестным отцом Бориса, названным в честь Поплавского, стал Федор Рожанковский¹⁶. Известно, что в том же году Татищевы вместе с Рожаном и Иветт провели лето в Ла Фавьере. В августе 1940 года, через два месяца после немецкой оккупации Парижа, Дина скоропостижно скончалась от острой формы туберкулеза.

Из воспоминаний протоиерея Бориса Старка, отпевавшего Дину:

 

«Приехав к Татищевым, я застал там много народу, двух мальчиков-сироток 5-7 лет. Усопшая лежала под иконами, занимавшими почти всю стену над кроватью, на руках у нее были четки. Мне рассказали, как сознательно она умирала с именем Иисуса на устах, как благословила своих деток. Атмосфера была столь трогательной и умилительной, что я вознесся духом и служил панихиду с особым подъемом. Потом Николай Дмитриевич спросил меня, смогу ли я приехать завтра, чтобы совершить на дому чин отпевания. Я, конечно, ответил согласием и был несколько удивлен тем, что он особенно горячо благодарил меня и раза два переспрашивал, правда ли, что я приеду и можно ли об этом объявить. Потом он вызвался проводить меня до околицы и при прощании еще раз горячо благодарил. Я спросил его в некотором изумлении, почему он так меня благодарит, когда я только выполняю свой долг? Он мне ответил: ‘Я боялся, что вы откажетесь ее отпевать’. – ‘Почему?’ – ‘Да ведь она некрещеная еврейка!’¹⁷. Тут я изумился окончательно. Мне в голову не могло прийти, что графиня Татищева, жена столь духовного и церковного человека, может быть некрещеной еврейкой. Что было делать? <…> После недолгого колебания я всё же решил совершить отпевание, хотя не был уверен в каноничности своего решения…»¹⁸

 

Некоторое время Борис и Степан воспитывались в детском доме при православной церкви в Вильмуассоне, позже детям заменила мать сестра Дины, Бетти Шрайбман, но и ее вскоре не стало. В 1942-м немцы забрали Бетти в концлагерь, где она в том же году погибла. Все эти годы Рожан помогал семье Татищевых пережить голод, регулярно отправляя во Францию продуктовые посылки. В домашнем архиве художника сохранилось письмо, отправленное ему Степаном, десятилетним сыном Николая Татищева, в Нью-Йорк 7 мая 1945 года, за день до капитуляции нацистской Германии¹⁹:

 

«Милый дядя Федя. Как ты поживаешь? У нас всё хорошо. Мы, слава Богу, после того, как тетю Беттю арестовали немцы, познакомились с одной дамой, которую зовут Маня, которая очень добра с нами, которая нас очень любит, это наша мама²⁰. У нас есть пианино, и я очень люблю играть, и я сейчас играю мазурку Шопена. Если ты скоро приедешь, мы тебе будем хорошо играть, раньше я на скрипке играл, а теперь покинул, потому что нету времени. В школе я десятый ученик, а в июле, если сдам экзамен, то попаду в лицей. Мне теперь 10 лет. Сахар, шоколад, молоко и сардины, которые ты послал, очень вкусные. Я хотел бы тебя видеть как можно скорее, потому что совсем забыл, какой ты. Марки, которые на посылках, мне очень годятся для моей коллекции и, если ты мог бы мне достать еще, я был бы очень рад. Я теперь не перестаю читать много русских и французских книг, т.к. у меня их очень много. Скоро война кончится, и я надеюсь, что ты приедешь к нам. Мы сейчас постимся, а на Пасху будем разговляться твоими посылками. Эту неделю мы живем в Montrouge²¹, и мы каждый день ходим в церковь. В прошлом году мы учились рисовать, а теперь совершенно нету времени. Напиши нам, когда ты возвращаешься во Францию. Крепко целую тебя, привет от мамы, Бориса и Тятеньки. Степан».

 

Ниже рукой Николая Татищева сделана приписка:

 

«Дорогой Федя, все посылки приходят в исправности, ничего не пропало и не сломалось. Только что получил шестую, Борис острит, что мы скоро превратимся в бегемотов (т.е. растолстеем).

Ты не можешь себе представить, до какой степени нам на пользу твои посылки. Нужнее всего нам теперь прованское масло, жировые консервы, сардины и молочный порошок. Чай здесь обменивался на масло, из расчета 1 ф[унт] чая за 2 ф[унта] масла. Если можно, пришли еще в одной из посылок женские шелковые чулки № 1 (средний размер) – это для Марии Романовны, о которой писали тебе дети, подруга Бетти, которая после ареста Бетти по ее просьбе заменила детям мать.

Моя мать живет в Рус[ском] доме в Sainte-Geneviève и просит очень поблагодарить тебя за чай – она его очень любит...

С часу на час ждем, что запалят пушки, объявляя оффициальный конец войны. Мало надежды на возвращение Бетти. Писал ли я тебе, что в момент ее ареста и увоза немцами она была на 5-м месяце беременности. С тех пор все справки и поиски остались без результата.

Обнимаю тебя, дорогой мой. Напиши, как живешь и когда возвращаешься. Николай Татищев» (Н. Татищев к Ф. Рожанковскому. 7 мая 1945. САР).

 

Вопросом «когда ты возвращаешься?» заканчивались большинство писем из Франции. Друзья Рожана, всячески поддерживая Иветт, регулярно рассказывали ему, как она ждет его и как ждут его все они.

 

«...Иветт, твоя маленькая жена, – без изменений, – сообщал ему Ласло Фирча в январе 1946-го. – Всегда маленькая и милая, и мы разделяем ее нетерпение вернуть тебя к нам. Это нас немного омолодит. В эти страшные годы наша жизнь была лишена бодрости и энтузиазма... Иветт показала нам твои последние книги, они великолепны, ты значительно продвинулся вперед. Я знаю, что ты будешь очень занят, когда вернешься, но ты должен найти хотя бы один вечер, чтобы приехать к нам и рассказать о своих чудесных приключениях»²².

 

Но, опасаясь травмировать Иветт, Рожан не торопился признаваться о переменах в его личной жизни даже самым близким друзьям.

В январе 1946-го по приглашению своего издателя Жоржа Дюпле художник отправляется в Палм-Бич (незадолго до этого Дюпле, помимо дома в Майами, купил там кусок земли на берегу океана). В первом же письме он расскажет Нине о долгой дороге в поезде – о том, как, свесившись с верхней полки, жадно рассматривал пейзажи Джорджии, Северной и Южной Каролины, где прежде не бывал, – и о первых днях после прибытия во Флориду:

 

«Ничего интересного в общем, плоско и смахивает на север, только в лесочках вместо папоротника пальмы жидкие (те, что в мещанских гостиных и парижских домах терпимости почетное место занимают), жалкие лачуги негров (да и белых). Но южнее становилось интереснее (так я поражался, впервые едучи из Питера в Севастополь). Утром, проснувшись в Палм-Биче, началась сказка – изумрудное, ветреное солнечное и пенистое море у самого дома, дикие пальмовые заросли на берегу, ползущие по деревьям со своей одолженной напрокат раковиной крабы, эскадрильи летящих пиликанов, лимонные, оранжевые и черные в полоску бабочки и взвихренные на ветру пальмы. О! Есть от чего с ума сойти от радости. Городок люкс, живет люксом и для люксу. Взял напрокат велосипед. Витрины магазинов не имеют ничего утилитарного. Всё, что выставлено, всё для ‘красивой жизни’. Дорого всё. Кабачки и бары уютны, трудно выйти.

В воскресенье Duplaix и я были приглашены на завтрак в самый старый и недоступный для обыкновенных смертных клуб. Что за морды, что за лица! Дамы всех возрастов, сумасшедшие костюмы, мазаные хари, лошадиные зубы, бонвиванистые старички, чудесные нимфетки, атлетические мальчики. А столы! С закусками, с рыбами, с мясными блюдами, с десертами! Все до полу затянуты белоснежными белыми скатертями. Благообраз-нейшие повара стоят за ними, невидимая и вышколенная прислуга. Направо закрытый бассейн – телеса! В окна открытый бассейн и пляж с кабинками-пальмами и настоящим безбрежным морем... Весьма занятно провели 2 часа. Но лучше всего – это здешний дикий бережок, утра и работа. Вчера начал новую библейскую иллюстрацию и очень доволен. В Нью-Йорке ее бы не сделал. Что за ракушки на берегу! Таких мы не видели! Купаюсь каждый день в море, чувствую, что смогу кончить свою работу за месяц или полтора. Вчера приехал журналист – интервьюировал меня. Уходя, слышал, как Жорж ему добавлял в его записи: ‘единственный, самый most замечательный’ и т.д...»²³

 

Журналист, о котором говорилось в письме, вероятнее всего, был из местной газеты The Palm Beach Post, поскольку уже на следующий день (9 января 1946 года) в ней была опубликована заметка, в которой сообщалось:

 

«...Тот же человек, кто привез Федора Рожанковского в Америку, привез его и в Палм-Бич. Это Жорж Дюпле, художник, писатель и издатель, который открыл для себя иллюстрации Рожанковского во французских изданиях и в 1941 году помог вырваться от нацистов в эту страну. Здесь он работает над будущей книгой The Golden Bible для детей, которая будет издана тиражом 250000 экземпляров и станет главным изданием следующей осени»²⁴.

 

Дюпле всячески продвигал своего протеже. Уже через несколько дней после приезда Рожанковского он устроил в его честь грандиозный прием. В красиво декорированной гостиной по просьбе патрона художник перед ужином показывал гостям библейские иллюстрации и водил их к себе наверх в ателье на экскурсию.

Поначалу Рожану всё это пришлось по душе. В ту зиму вечнозеленая и солнечная Флорида дала ему особенно много сил. Просыпаясь с рассветом, он бежал к океану наблюдать, как солнце каждый день меняет декорации для своего торжественного восхода; до начала прилива успевал пробежаться по пляжу, подбирая дары моря, которые отправлял потом в специальных ящичках Нине, Добужинским, Вольдемару Иванову. Коллекции дивных находок «морских олив» цвета слоновой кости, золотисто-бежевых раковин лунной улитки, акульих зубов посылались вместе с рисунками и комментариями: «Конечно, видеть ее (раковину. – Л.В. ) на песке, пробежать за уносящей ее волной и схватить как чайка рыбу – это другое дело. И чудо видеть эти формы, выбрасываемые океаном бесконечно...»

После завтрака он садился работать над «Golden Bible», а вечерами ужинал с Жоржем и Лили. Этот небольшой кусок земли с пляжем казался ему тогда раем. Работа здесь ладилась, дела шли хорошо. Всё взвесив и подсчитав, он принял решение купить себе соседний с патроном участок. Дюпле был очень заинтересован в соседстве с Рожаном и открыто радовался его покупке, убеждая в выгоде такого капиталовложения и уверяя – в случае чего, проблем с продажей не будет. Рожан не спорил – проводить зимние месяцы во Флориде приятнее, чем в суровом мерзком климате Нью-Йорка. И, конечно же, грела мысль иметь собственный кусок берега! В середине февраля уже был залит фундамент, и дом начал расти. Увлеченный строительством, он даже «скострячил» для себя книжку, назвав ее «Домик в джунглях». В этом дневнике с иллюстрациями велась хроника рождения дома – как «пускались корни», как строилось по собственному проекту большое двусветное ателье с лестницей, ведущей на второй этаж, как возводилась возле дома «хибарка для друзей». Все рисунки и чертежи проходили через руки дипломированного архитектора, с которым у Рожана было много горячих споров, но художник защищал свои «причуды» как только мог.

Дом был поставлен подальше от воды, чтобы защитить его от ветра, рева океана и шума прибоя во время шторма. Огромное, от пола до потолка, окно утопало в зелени пальм и красных стволов каучуковых деревьев, дорожка с террасы узкой лентой вела прямо к воде.

В ту зиму у Рожана появился и новый знакомый, живший по соседству, – Алексис Оболенский²⁵.

 

«Повадился он (А.А. Оболенский. – Л.В.) ходить. Затянул к себе, – писал Рожан Нине. – Познакомил с родственниками и пригласил в клуб завтракать. Клуб самый аристократический из здешних, называется Everglade, но, к сожалению, жрут там куда хуже, чем в первом, где я был по приезде... на это буржуазное общество, что было за нашим столом с Оболенским, больше всего произвело впечатление то, что я приехал недавно, но уже купил землю с пляжем на County Road и дом строю... Он  хочет портрет дочурки меня просить писать и говорит о рекламе, которую мне сделает среди богатых знакомых. Дочка Аннушка – милейшая, оригинальная, веснушчатая мордашка, и я такие модели люблю» (Ф. Рожанковский к Нине Федотовой. Палм-Бич- Нью-Йорк. 15 февраля 1946. САР).

 

К началу марта удалось закончить первые шестьдесят четыре страницы Библии. Дюпле, просмотрев готовые композиции, остался очень доволен, отметив – работы флоридского периода выгодно отличались от рисованных в Нью-Йорке; все они смотрелись сильнее, ярче, выразительнее. Настроение Рожанковского заметно улучшилось – наконец-то он увидел финал этой большой и так измучившей его работы. Вскоре все страницы отправились в Нью-Йорк для печати первой половины книги.

Библия не была единственным его заказом. Весной того же года он получил благодарность от Министерства финансов США за помощь в Военной финансовой программе (School Savings Program). Художник создал серию плакатов для школьников, призывающих собирать деньги для покупки военных марок и облигаций. Тогда в рамках общенациональной программы по сбору денег участвовали все американские школы, привлекая детей покупать как можно большее количество военных облигаций. В создание бондов и постеров был вложен талант многих известных художников-иллюстраторов. В их числе Уолт Дисней (Walt Disney), Норман Рокуэлл (Norman Rockwell), Эл Паркер (Al Parker), Норман Уайет (N.C. Wyeth), Марта Сойерс (Martha Sawyers), политический карикатурист Роллин Кирби (Rollin Kirby), фотографы Виктор Кепплер (Victor Keppler) и Отто Хагель (Otto Hagel). Кроме Федора Рожанковского, был среди них еще один русский художник – Борис Арцыбашев (1899–1965), имя которого заслуживает больше, чем стандартной биографической справки.

В 1919 году сын русского писателя Михаила Арцыбашева, устроившись матросом на корабль Добровольного флота, перебрался из Новороссийска в Нью-Йорк и уже через два года начал получать театральные заказы от известных сценографов. В 1926-м он получил американское гражданство, в 1930-м женился на американке Элизабет Шнайдер и к середине века завоевал славу одного из лучших американских иллюстраторов XX столетия. Одновременно с работой в крупных коммерческих проектах Б. Арцыбашев оформил около пятидесяти книг и был награжден самыми престижными премиями в области книжной иллюстрации, в т.ч. почетным дипломом премии Калдекотта за книгу «Семь Симеонов», которую он пересказал на основе русских народных сказок на английском языке, оформив изумительно тонкими изящными линиями, стилизованными под древнерусские мотивы. За неполные четверть века (1941–1965) художник создал более двухсот обложек для журнала Time, получив известность выдающегося портретиста со сверхъестественной способностью определять характер человека по фотографии. Его гротескные антифашистские рисунки публиковали в годы Второй мировой войны крупнейшие американские издания. Обещание художника в одном из писем к матери оказалось поистине провиденциальным: «Мне удалось выбраться из России, и я сделаю всё, чтобы не потерять времени даром»²⁶.

В библиотеке Ф. Рожанковского до сих пор хранится книга «Семь Симеонов» с автографом. Известно, что Борис Арцыбашев хорошо знал большого друга Рожана – Андрея Худякова, с которым он многие годы оформлял обложки журнала Time. Но, как это ни странно, свидетельств общения двух художников обнаружить не удалось ни в архиве Рожанковского, ни в фондах библиотеки Сиракуз-ского университета, где хранятся дневники и письма Арцыбашева, а также множество его графических работ и памятных личных вещей, собранных за полвека жизни в США²⁷.

О покупке участка во Флориде Нина узнает от Рожана в начале февраля. Впервые строящийся дом она увидит в середине марта, когда приедет в Палм-Бич с огромным чемоданом, нагруженным тюбиками белой гуаши, колонковыми кистями, книгами, сигарами Dunhill, банкой черной икры, шоколадными датскими конфетами, буханкой черного хлеба.

 

«Бери, родная, и гречневую муку для блинов! Займемся чревоугодием. Я намучился каторжной работой до положения риз... Как же хочется блинов с икрой – с тобой, Худяковым, Вольдемаром...», – писал он ей накануне отьезда во Флориду. (Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. Февраль, 1946. Палм-Бич-Нью-Йорк. САР)

 

Все заказы Рожана будут исполнены. Вместе с Ниной прибудет и их любимая кошка Муха. Той же весной Федор Рожанковский и Нина Федотова официально станут мужем и женой – они зарегистрировали брак во Флориде 12 апреля 1946 года.

 

«...Поехал я к Duplaix (патрон мой) в Palm Beach холостым по бумагам, и безземельным, и бездомным, а вернулся собственником, – напишет он Добужинским. – Купил там кусочек земли с пальмами и с берегом Атланти-ческого океана. Идеи у меня такой не было – там пришла. Дом нарисовал сам, и он построен уже, так что в ноябре-декабре можно будет въехать. И комнату пристроил для друзей, со всеми удобствами. Очень хотелось бы Вас, Мстислав Валерианович, там принимать с Елизаветой Осиповной. Природа там (она мне помогла не скиснуть совсем) райская. Зелень, растительность богатейшая. Всё сочно. Кажется, полить бы прованским маслом, уксусом – посолить и есть! А бабочки – две ладони составьте, – и красок ярчайших. Кокосы по дорогам валяются (да у меня в саду пара пальм, дающих орехи). Крабы красно-синие по деревьям ползают, попугайчики зеленые летают, дрозды певчие поют, белая цапля ходит по собственному пляжу. За коралловым рифом или как бы барьером иногда гребень акулы мелькнет. Море раковины выкидывает, но какие чудесные раковины! Приехал я 3-го января ночью. Ночь теплая, летняя (не то что здесь – здесь после захода солнца одеваться надо)²⁸. Температура не меняется. Как-то странно было лезть в море, а синее оно, какого нигде не видал. Иногда переходит в такой изумруд, что, пожалуй, и глаз режет. Вода такова, как летом в Ялте. В этой райской обстановке я закончил свои библейские иллюстрации. Потом Нина приехала, получили мы license на право управления автомобилем. Затем обзавелись таковым же, но уже марьяжным (Имеется в виду брачное свидетельство. – Л.В.). Очень просто здесь это делается. И стали мы официально мужем и женой» (Ф. Рожанковский к М. Добу-жинскому. 14. VIII. 1946. Вермонт-Монреаль. САР).

 

В том же письме говорится и о том, что Рожан известил, наконец, Иветт о своей женитьбе:

 

«Надо было во Францию писать, и письма оттель приходили и приходят горькие. Причинять боль ни за что ни про что, да еще как-то против своей воли, весьма отвратительно. И вот всё это время на душе у меня возмущающий покой осадок. Стыдно сознаться, он не так остер, как три месяца тому назад. И надо его выносить и перемолоть. Ко всему тому выяснилось, что моему характеру необходима безоблачная ясность в отношениях, в окружении, в природе, наконец, иначе он скисает и ничего хорошего не производит» (Там же).

 

Друзья Рожанковского (Франсуа и Мари Гиршлер) вскоре напишут ему, что Иветт приезжала в Париж навестить их и они сделали всё, чтобы уменьшить горе, которое он ей причинил.

 

«Я постарался ей объяснить, что у меня остаются к ней чувства и обязанности помогать материально. Она была моей верной и доброй подругой довольно длинный период моей жизни – грустная история...», – оправдывался художник, чувствуя вину (Ф. Рожанковский к Дж. Александру. Август, 1946. Вермонт. САР).

 

О замужестве Нины не сразу узнали и ее родители. Обида и недоумение – почему понадобилось держать в секрете готовящееся событие – слышатся в письмах Георгия Петровича:

 

«Милая Нина, ты побила рекорд ‘understatement’²⁹. В ближайшей статье для характеристики английской манеры я приведу начало твоего письма. Я, собственно, не знаю, имею ли я право поздравлять тебя и Федора Степановича, но, с риском оказаться смешным, поздравляю и целую тебя в обе щеки. Я очень, очень рад. Я всегда уважал Федора Степановича и ценил его как художника. А для тебя это не новый рискованный опыт, ты давно его знаешь, и тебя не ждут разочарования»³⁰.

 

В тот же день он пожалуется и жене: «...Нина преподнесла мне сюрприз объявлением о своей свадьбе: (Цитирую). ‘Дорогой папочка, извини, что так долго тебе не писала. Мы тут с Ф.С. поженились в мэрии, устраивали парти, было много возни’. Вот и всё! Неизвестно почему от меня скрывали, последует ли в будущем церковный брак и проч[ее]…»³¹. Из-за атеистических убеждений Рожана венчание в церкви не состоялось, что, конечно же, огорчило отца Нины, однако ему пришлось смириться с решением дочери и зятя и не идти на конфликт. Он очень скучал без Нины и, зная, что на время отъезда во Флориду нью-йоркская квартира Рожанковского была сдана, предложил им приехать на лето в Вермонт и поселиться недалеко от него. Небольшой дом с обстановкой (гостиная с камином, некрашенными деревянными стенами, уютной кухней и действующим насосом), который он посоветовал снять, был на полдороги от Карповичей, где Георгий Петрович всегда останавливался. «…Думаю, что дача в Вермонте придется вам по вкусу. Она стоит совсем отдельно, в полумиле от деревни, не в лесу и не в поле, а на краю большой чудесной поляны, кругом леса. Никаких садов, конечно, местность довольно дикая. Три комнаты и большая кухня. Есть место для пианино, но удастся ли его достать? Городок не близко. М[ожет] б[ыть], миль 20-30, не помню...» – писал он Нине в мае 1946-го³². Уже в начале июля он встретил их на станции Brattleboro и поселил в том самом доме. Через две недели он напишет Елене Николаевне:

 

«…Мы очень довольны нашей жизнью. С тех пор, как приехала Нина, я чувствую себя более дома и тепло. За две недели ожидания Рожанковских я действительно скучал без нее – в первый раз в жизни. Теперь у меня потребность видеть ее по нескольку раз в день, и я часто спускаюсь к их домику. Иногда она приходит к нам по вечерам, хотя Рожанковский домосед, и к тому же много работает. Ниночка здесь чувствует себя счастливой и стала очень мягкой, даже кроткой, и очень милой… Она заботится о его здоровье и старается получше накормить его. Ко мне она очень нежна. Ф.С., несмотря на усталость, работает почти весь день, когда не сидит в ручье, – им самим найденное и устроенное место ‘купанья’. Он поражает меня своей изобретательностью в мелких вещах: вчера, напр[имер], приготовил книгу из бересты, когда разбирал привезенные им дрова…»³³.

 

Несмотря на постоянные дожди, Вермонт пришелся Рожанков-скому по душе. Выросшему на Балтийском взморье, ему были близки и понятны неконтрастность северных ландшафтов, особое освещение, приглушенность красок. Полюбился ему и крошечный «домик станционного смотрителя». Описывая друзьям свое житье в вермонтской деревеньке West Wardsboro, он иллюстрировал письма рисунками окружающих его «инструментов прелестных эмоций» – топора во дворе, воткнутого в полено, кухонной плитки с чайником, сковородки с кастрюлями, керосиновой лампы, одновременно называя их «тиранами».

 

«…Домишко у нас напоминает домик путевого сторожа железной дороги, что были в России, – писал он Добужинскому. – Я как-то так себя и чувствую в нем, да и работа такая – то дров нарубить, то лампы заправить, то воды накачать... Мы здесь хотим остаться на сентябрь – он, говорят, хорош здесь бывает. Я начинаю себя хорошо чувствовать. Жизнь наладилась и все эти ‘монстры’, которые я вам изобразил на первой страничке, перестали быть страшными. Печка печет свой собственный хлеб, я делаю пироги песочного теста, Нина на дрожжах. С провизией сносно. Молоко чудесно, и я привез на закваску йогурту – замечательная вещь – рекомендую. Затребуете – пришлю систему приготовления без оплаты почтовыми марками (а йогурт, вероятно, нетрудно достать в Монреале³⁴). Отдохнув от иллюстраций, я стал собирать материалы и делать наброски для себя. Вдохновила меня чрезвычайно повесть Пришвина ‘Кладовая солнца’. Она перепечатывалась в Новом Русском Слове. Нина мне ее прислала в Palm Beach. Богатейшая вещь. Хочется перевести и предложить своему издателю, ну и сделать на свой вкус и директив их не слушать. Может, сбудется… Пока что без всяких обязательств рисую для себя и чувствую, как это приятно, но и куда труднее – автор обязывает, тема опять же, и обстановки места никакой клюквы не перенесут. Набрали мы сюда книг хороших. Записки профессора А. Крылова и Софьи Ковалевской – лучше всяких романов. Тренев – замечательный писатель, доставил нам много радости. Не могу не процитировать из одного его рассказа ‘Мокрая балка’ песенку, которую поет, лежа на возу сена, козак Хома. Вот она:

 

Мамаша сплять,

Свеча сгорета,

Я у вакошечка сидю!

 

Нравится Вам? Нина пошла к Карповичам. Их милое семейство в полумиле от нас. У них проживает Георгий Петрович Федотов – Нинин отец. Гостили, вчера уехали, супруги Вернадские со Старицкими (из Полтавы)³⁵.

Гостили еще наши знакомые Терентьевы. Их мальчик Алеша занятнейший индивидум³⁶. Дочь Карповича Мариша накололась об гвоздь...» (Ф. Рожанковский к М. Добужинскому. 14. VIII. 1946. Вермонт-Монреаль. САР).

 

В вермонтском доме профессора Гарвардского университета М.М. Карповича, вступившего в тот год в должность главного редактора «Нового Журнала», Рожанковский был частым гостем³⁷. Здесь собирались яркие представители старой российской интеллектуальной элиты в Америке – историк Г.В. Вернадский, писатель В.В. Набоков, биохимик и поэт Е.И. Рабинович (публиковавший свои стихи под псвевдонимом Евгений Раич), философ Г.П. Федотов, социолог, профессор Фордемского университета Н.С. Тимашев, бывший председатель Временного правительства А.Ф. Керенский.

 

Карповичи поселились в Вермонте в 1934-м и продолжали жить там до 1958 года. В 2008 году в журнале Vermont Magazine история этого дома получила неожиданное продолжение. Автор статьи Эми Клеппнер (Amy Cleppner) рассказала, как в 1963 году они с мужем купили старый сельский дом в Wardsboro, внутри которого обнаружили настоящие «сокровища» – три из семи дверей в столовой были расписаны чудесными сценами с птицами и животными. Глядя на эти изображения, им сразу стало понятно: росписи были выполнены не любителем, а настоящим профессионалом. Несколько лет ушло у них на то, чтобы собрать сведения о бывших хозяевах дома. Встретившись с сыновьями Рабиновича, они узнали о том, что в круг друзей Карповичей входил и художник Федор Рожанковский. Братья-близнецы Александр и Виктор Рабиновичи³⁸ вспомнили эпизоды этого творческого процесса, во время которого они присутствовали:

 

«Однажды, увидев, как Карповичам местные строители обновляют кухню, он (Рожанковский. – Л.В.) предложил им расписать двери. Так на дверях появились взъерошенные рябчики, цыплята, утята, кролики, разнообразные певчие птицы, которых художник знал прекрасно еще с детства в Ревеле. На одной из панелей он нарисовал огромную рыбу и подписал «Карп для Карповичей».

Серж (сын Карповичей) вспомнил, как Рожанковский разрешал Марише (его младшей сестре, которой тогда было лет десять или одиннадцать) ему ‘помочь’. Он брал ее ладошку, окунал в краску и прикладывал к двери. Работал Рожанковский от руки, быстро, без предварительных набросков, все три двери он закончил в течение нескольких дней»³⁹.

 

За эти летние месяцы, проведенные вместе, у Г. Федотова установились очень теплые отношения с зятем и Ниной. Карповичи тоже их полюбили и часто приглашал к себе. Дважды Рожанковские устраивали вечеринки на десять-двенадцать человек в своем съемном доме. Из письма Г. Федотова к Е. Нечаевой:

 

«...Бывало очень весело, благодаря дурачествам и рассказам Федора Степановича. Он замечательный работник, но не бережет себя. Он нервен, худ, не отдыхает. Боюсь, что ему вредно пить, но он, как и древняя Русь, ‘не может без того быти’»⁴⁰.

 

Федотов был прав: художник действительно трудился на износ, часами не поднимаясь из-за стола, доводя себя до изнеможения. В августе Библия была, наконец, закончена, напечатана на больших листах бумаги и готова для разрезки. Эта многомесячная работа настолько измотала Рожана, что он с трудом заставил себя поехать в типографию в Poughkeepsie, чтобы проверить окончательный макет.

Когда истории Ветхого Завета вышли в свет, они сразу же завоевали невероятную популярность и полюбились детям, родителям, учителям. Книга действительно была выполнена блестяще. Роскошное издание большого формата выглядело увлекательно и солидно. Превосходно в нем было всё – рисунок, цвет, богатство деталей, много юмора, живая композиция страниц (всего их было 124!), великолепные заглавные буквы и декоративные элементы.

Освободившись от этой долгой и сложной работы, Рожан решил провести конец лета в деревне у Худякова. Нина тем временем вернулась в Нью-Йорк, временно она жила с отцом, чему Георгий Петрович был безмерно рад. После приезда Рожанковского они снова вернулись в нью-йоркскую квартиру, но Нина не переставала приходить каждое утро к Федотову играть на рояле и вместе завтракать. Нина Федотова получила прекрасное музыкальное образование и музицировала все годы – дома, в кругу друзей, давала бесплатные уроки детям русских эмигрантов.

Не успев свалить с плеч «тяжесть библейскую», Федор Рожанковский приступил к новому крупному заказу – созданию тематического календаря на 1948 год с двенадцатью иллюстрациями для мясной компании Morrel⁴¹. Издательство Ketterlinus вместе с рекламодателем John Morrell and Co придавали большое значение выбору темы и художника, стиль которого лучше всего подходил бы их замыслу. К оформлению календарей привлекались известнейшие иллюстраторы – Ньюэлл Уайет⁴², яркая представительница американского регионализма и сюрреализма художница Эдна Рейндел (Edna Reindel, 1894–1990), Норман Рокуэлл (Norman Rockwell, 1994–1978), Айза Барнетт (Isa Barnett, 1922–2001), крупнейший книжный иллюстратор XX века Эдвард Уилсон (Edward Wilson, 1929–2021). Рисунки Федора Рожанковского украшали календари этой компании дважды – в 1948-м (Сказки) и в 1950-м (Цирк). На этот коммерческий проект художник согласился с большой неохотой и лишь потому, что нужно было оплачивать строительство флоридского дома.

На двенадцати листах календаря ему предстояло воспроизвести сцены из известных всем «бабушкиных сказок», полюбившихся не одному поколению:

 

Январь – Красная шапочка (Ш. Перро)

Февраль – Рапунцель (Братья Гримм)

Март – Заяц и Еж (Братья Гримм)

Апрель – Гензель и Гретель (Братья Гримм)

Май – Белоснежка и семь гномов (Братья Гримм)

Июнь – Пряничный человечек (английская народная сказка)

Август – Кот в сапогах (Ш. Перро)

Сентябрь – Джек и бобовое зернышко (английская народная сказка)

Октябрь – Мальчик-с-пальчик (Ш. Перро)

Ноябрь – Златовласка и три медведя (The Three Bears, английская народная сказка)

Декабрь – Три поросенка (английская народная сказка)

Благодаря этому «жирному» заказу к концу лета дом уже был закончен. В нем Рожанковские будут встречать Рождество и новый 1947 год.

Из дневника художника:

 

«Нет большей радости, когда у тебя перед домом Атлантический океан! Соседи-миллионеры справа и слева отгородились от его бурь бетонными стенами, нас же от него отделяет полоса песчаного пляжа, на котором по утрам мы собираем его подарки – чудо-раковины.

...Да, приятно жить в большой стране, где север под снегом, юг омывается теплым морем, а с растущих на берегу пальм глухо хлопаются оземь спелые кокосы. Сказка сия там с декабря всю зиму держится»⁴³.

 

Но эйфория от обладания домом на берегу океана длилась недолго. В сентябре 1947 года только что построенный дом пострадал от сильного урагана. (Сезон 1947 года был во Флориде годом наибольшего количества тропических циклонов. – Л.В.) От налетевшего ветра, скорость которого доходила до 240 км в час, деревянный домик накренился словно спичечный, закрытые ставни распахнулись, лопнули стеклянные окна и потоки воды залили даже книжные полки. Разрушилась и беседка, которую Рожан «скострячил» (любимое словечко художника) своими руками, установив ее в тени роскошной норфолкской сосны. В декабре по прибытии многое пришлось восстанавливать заново. Устранить последствия этого бедствия безболезненно еще до нового года и даже принять гостей позволила серия рекламных рисунков кошачьего корма «Puss ’n Boots» («Кот в сапогах») и «Campbell Baby Soup».

На встречу православного Рождества прилетела из Франции мать Нины. Андрей Худяков привез обоих Федотовых в Палм-Бич на долгожданном новом кабриолете «Бьюик» 1946 года (чтобы купить эту новую роскошную модель, Рожан ждал своей очереди ровно год). В стенах нового дома в Новый 1947 год гости поднимали бокалы с шампанским у кадушки с песком, где вместо традиционной елки был воткнут лист кокосовой пальмы высотой в десять футов. Это будет единственная совместная поездка родителей Нины в Палм-Бич. В следующий свой приезд в декабре 1947 года Георгий Петрович приедет к Рожанковским один, – в семейной жизни Федотова произошел окончательный разлом⁴⁴.

В эти годы он особенно остро чувствовал свое одиночество, и встречи с Ниной и зятем его очень поддерживали. Но более всего Федотова согревала переписка с его ученицей и помощницей Зоей Микуловской⁴⁵. Состояние Федотова зимой 1947 года, как и атмосферу тех дней в доме Рожанковских, хорошо передают несколько фрагментов из его писем к Микуловской, отправленных из Палм-Бич⁴⁶.

 

«23 декабря 1947.

Я сижу или лежу на кровати в нашем стеклянном кубе, как аквариуме – это наш дом. Он в настоящую минуту залит звуками Бетховена, а за окнами шумит море. Ночь отсюда кажется черной, черной. Но стоит выйти в сад, и лунные пятна лежат на дорожках, и Сириус, настоящий Сириус, над головой. В две-три минуты дохожу до высокого берега и вижу, как белые валы разбиваются о рифы, и волны искрятся под луной.

<…> В нашем маленьком доме живет пять человек: еще гостят двое милых стариков».

 

«24 декабря 1947.

…Сегодня зажгли маленькую елку и ели рождественского гуся, запив настоящим французским шампанским. Не было никого посторонних, только нас пятеро. Было уютно и весело. Нина и Рожанковский очень милы друг с другом, старички тоже. Я один здесь без пары, всё больше уединяюсь, чтобы думать о Вас. Сейчас собираемся со стариком в церковь на ночную мессу («пастерка») – плакать о гибели гуманизма...»

 

«27 декабря 1947.

...Нина и Рожанковский в очень хорошем настроении, нежны др[уг] к другу, как никогда раньше. Старички (Ушаковы) очень милые⁴⁷. Он из донских казаков, с богатым опытом, от крестьянской жизни до Государственной Думы, и художественный рассказчик. Только немножко меры не знает. Зато она сама скромность и ласковость. Выдумывает чудные блюда и т.п. Потом кот и собачка, очень милые порознь, но опасные при встрече. Потом превосходные диски граммофона.

Рисунки хозяина, много книг по искусству и классиков. Есть даже Тувим по-польски, с посвящением (sic!) подписью от автора...»

 

«31-го декабря 1947.

...Сегодня встречаем Новый Год, без гостей, впятером, но с настоящим шампанским».

 

После двухлетнего перерыва у Рожанковского наконец появилось время на живопись «для себя». Работа исключительно в детской иллюстрации начинала его тяготить.

 

«Я сыт этой Америкой по горло – иллюстрировать одни только книги для самых маленьких. Если у вас был успех, издатели вас уже не отпустят, будут заставлять делать одно и то же и просто не позволят заниматься чем-либо другим. <…> Живопись! Она всегда меня влекла, но с 46-го года я практически не писал, потерял к тому всякий интерес. Теперь, думаю, этот период прошел. Я вновь начал работать, использую по-новому свои старые этюды – меньше натурализма. Магия кубизма или футуризма мне чужды. Я, скорее, следую за Дереном и Боннаром, которых очень люблю...»⁴⁸.

 

Серию живописных и акварельных работ Рожанковского флоридского периода отличает особенно теплая и насыщенная палитра. Кто-то, возможно, упрекнет художника в отсутствии «глубокой драматургии» – в его рисунках действительно нет трагизма, все они залиты солнцем, тусклых работ – ни по тональности, ни по содержанию – нет. Цветовая гамма большинства натюрмортов, интерьеров, пейзажей того времени мажорна, в окна комнат врывается свежий ветер, стена деревьев в заоконье пропускает именно то самое (боннаровское) расплавленное золото солнца.

Но даже и в этой взрослой живописи просматривается рука детского иллюстратора – морская раковина, старенький рояль, стул, стакан – все они как из андерсеновских сказок про ожившие предметы – так и кажется, что сейчас вступят с тобой в разговор. Сочетание ярких (но не ядовитых) любимых цветов – желтого, синего, красного – отвечающие жизнерадостному темпераменту художника, определяют его абсолютный авторский почерк.

На сохранившихся фотографиях и рисунках тех лет Нина присутствует в каждом уголке этого крошечного рая – с книгой на пляже, сидящая на скамейке из дрифтвуда, «скостряченной» Рожаном, вяжущая на спицах либо дремлющая в гамаке в тени раскидистых листьев пальмы, и рядом всегда кошка с котятами и преданная бостон-терьерша Муха.

Дом Рожанковского в Палм-Бич (как и все предыдущие его жилища) был похож на мини-зоопарк – белки, черепахи, канарейки, хомяки, волнистые попугайчики, цапля. Но главной страстью художника оставались кошки. Наблюдать за их повадками он мог часами, с поразительной точностью перенося потом на бумагу кошачье изящество и пластичность, плутоватость, игривость, нежность и независимость.

Любое «соприкосновение» с животными – домашними или дикими – наполняло его особенной энергией. О привязанности художника ко всему живому можно судить и по эпизоду из письма к Нине, где он описывал свой путь из Флориды в Нью-Йорк:

 

«...Не доезжая до Джексонвилля поезд стал. Я был в хвосте и вылез, упершись в кусты. Вижу, тропинка ведет через них. Я заглянул – стоит на полянке сарай и растет лимонное дерево, а под ним черный теленочек с белой звездой на лбу уставился на меня. Я, пока поезд стоит, решил его погладить и скорым шагом пошел к нему, оглядываясь на вагоны. Подумал – как только тронется, побегу и сяду. Подхожу к нему и думаю: вот даст стрекача и не удастся его похлопать. Но он, напротив, увидев, что я спешу, пошел и, сделав два шажка навстречу, морду протянул. Тут я его по щечкам похлопал, а он облизал мне все пальцы. Я его схватил, удерживая, чтобы он не лизался, и чмокнул его в звездочку на лбу. Встреча с ним на меня очень хорошо подействовала и я вернулся благополучно в свой вагон...»⁴⁹

 

Это письмо было отправлено в феврале 1948 года, когда художник вынужден был отправиться в Канаду. Посетив американское консульство в Монреале, он, наконец, получил «постоянную визу» («вид на жительство») на въезд в США⁵⁰. Поскольку война была закончена, в продлении туристической визы ему ранее было отказано – теперь же он мог свободно передвигаться по стране и даже ездить в Европу. Для Рожана это было очень важно, ведь он не оставлял надежду вернуться во Францию. И хотя серия рекламных рисунков кошачьего корма позволяла жить пока без особых затруднений, коммерческие заказы его всё больше и больше тяготили, как и американский образ жизни. В письмах друзьям он всё чаще признавался, как мечтал бы вернуться во Францию.

Его постоянными парижскими корреспондентами были Николай Татищев, Франсуа Гиршлер, Гастон де Сент-Круа, Ле Кампион, Алексей Ремизов, Владимир Сосинский, Натали Парэн, Алексей Оболенский, Виктор Мамченко⁵¹.

В конце 1946 года завяжется переписка с Натальей Кодрянской⁵². 

 

«Дело вот в чем, – напишет она Рожанковскому в своем первом письме. – Я хочу издать мою книжку сказок. Так примерно сказок 25, и для каждой сказки первую букву из текста хотела бы ‘«зверюшку’ или что Ваш гений Вам подскажет <…> Это всё, конечно, если Вы согласитесь и захотите сделать рисунки. Как бы я этому была рада, не могу сказать, ведь моя книга с Вашими картинками засияет. Предисловие напишет А. Ремизов, будет и хорошая бумага, и хорошее издание…»⁵³

 

Н. Кодрянская была очень дружна с писателем и считала себя его ученицей. Ремизов, почитавший талант сказительницы, называл ее своей «внучкой». Побывав на выставке Федора Рожанковского в нью-йоркской Публичной библиотеке, Кодрянская была очарована его работами. В 1946 году она вернулась во Францию – там и родился их совместный с писателем замысел издать «сказочный» сборник. Вслед за ее предложением прилетит и письмо Ремизова:

 

«Дорогой Федор Степанович!

Сказки Н. Кодрянской радуют меня своей подлинной сказочностью. Явление редчайшее. Вы единственный, на мой глаз, только вы можете дать им запевы – буквы и на буквах зверье и птичье. Я напишу к книге: буду рассказывать о сказке, высшей форме словесного творчества. Я верю, вы отзоветесь. Всегда вас вспоминаю. Алексей Ремизов» (А. Ремизов к Ф. Рожанковскому. Париж–Нью-Йорк. 16 декабря 1946. Источник хранения – САР).

 

Но сказочному замыслу писательницы «очудесить» книгу воображением любимого художника не было суждено сбыться. По контракту Рожанковский не имел права участвовать ни в каких других книжных проектах, которые не имели отношения к Гильдии. Несмотря на то, что составленный в 1941 году пятилетний договор с американским издателем позволил Рожану покинуть охваченную войной Европу и безбедно существовать в годы лихолетья, к середине 1940-х годов драконовские условия этого контракта стали для него невыносимыми. К тому же четверть всех доходов отчислялась его американскому агенту Иосифу Ривкину. Но расторгнуть договор в 1946 году, на что так надеялся Рожанковский, по ряду пунктов, прописанных в кабальном (для художника) документе, не удалось. По условиям этого соглашения не допускалось разорвать его в одностороннем порядке, как и не разрешалось заключать параллельные контракты. Предметом спора явилось и то, что Ривкин начал подозревать Рожана в несоблюдении этих договоренностей. К примеру, в 1943-м, а потом в 1945 году, в США были изданы две развивающие книжки для детей, так называемые «раскладушки», длиной в десять футов (чуть более трех метров!) – «Панорама дедушкиной фермы» (1943) и «Пано-рама Чу-Чу» (1945). Несмотря на то, что имя иллюстратора в книгах указано не было, «почерк» Рожанковского в них абсолютно узнаваем.

В конце концов обеим сторонам удалось достичь компромисса, немного облегчить отдельные пункты договора и снизить «мзду» Ривкину до пятнадцати процентов. Но разрешение на участие Рожан-ковского в издании парижского сборника Кодрянской так и не было получено. В архиве художника сохранились фотография эскиза обложки к сборнику сказок Н. Кодрянской, а также оригинальный цветной рисунок для этой обложки. Судя по письму А. Ремизова к Н. Кодрян-ской, рисунки к будущей книге были отправлены в Париж летом 1948 года:

 

«...От Рожанковского письмо от 4.VIII получил 7.VIII. Одновременно высылает рисунок. Но печатать нельзя до его извещения (Подчеркнуто автором письма. – Л.В.). В случае отказа его издателя рисунком можно воспользоваться только в 1951 году. Письмо сохраняю и Вам покажу. И рисунок будет у меня – до вашего возвращения и без вашего первого глаза никому»⁵⁴.

 

Рожанковский, очевидно надеясь на досрочное расторжение контракта, просил в этой связи немного подождать, но ситуация с изданием сборника затягивалась. Пройдет еще год, и он пожалуется в письме к другу:

 

«...Продолжается cold war с издателем: делает всё, стерва, чтобы я очутился в безвыходном положении, обратился к ним с просьбой об авансе, и тогда бы он его дал, но с единственным условием: продолжить контракт с ними. Я же на это не иду – и вот извиваться буду дальше червяком, но не стану больше делать гнусно глупых их текстов» (Из письма Ф. Рожанковского к В. Иванову. 1949. САР).

 

Но обстоятельства оказались сильнее. От ненавистного контракта художник освободился навсегда лишь в 1951 году. Книга вышла из печати с рисунками художницы Натальи Гончаровой. К счастью, не-возможность довести до конца начатый проект не повлияла на отношения трех «сказочников». На книжной полке художника в его американском доме вскоре появится изданный в Париже сборник с дружеским автографом Натальи Кодрянской: «Дорогому Федору Степановичу в знак искренней дружбы и восхищенья. 5 декабря 1950. Париж»⁵⁵.

Под чтение сказок Кодрянской вскоре будет засыпать и видеть чудесные сны дочка Федора Степановича. 30 июня 1948 года Нина родила девочку, которую в честь младшей сестры художника назвали Татьяной. Сразу же после ее рождения семья сбежит из нью-йоркской «опостылевшей квартиры» в Чураевку⁵⁶.

Сюда, в эту «русскую деревню» в Коннектикуте, Рожанковские приезжали каждое лето начиная с 1943 года, всякий раз останавливаясь в доме Ушаковых. В августе 1948 года там были Г.П. Федотов, Добужинские, Вернадские. Все они попали на торжества, посвященные композитору А.Т. Гречанинову, на которые собралось больше ста человек. Организовал это грандиозное празднование основатель Чураевки, писатель Г.Д. Гребенщиков.

 

«Мы были и прослушали милый, заикающийся (не от волнения) рассказ чествуемого о том, как он начал писать церковную музыку. Был чай с закусками и почему-то посахаренный пирог с капустой», – рассказывал позже Рожан Вольдемару Иванову (Ф. Рожанковский к В. Иванову. 1949. САР).

 

В Чураевке состоялись и крестины Тани. Ее крестной матерью стала Евгения Алексеевна Ушакова.

Малышка росла на радость родителям, бабушке и дедушке, и была точной копией тех девочек, которых художник создавал на своих рисунках, – с короткими носиками-кнопками, косичками и очаровательными веснушками. Единственная дочка Рожанковского, ставшего впервые папой в 57 лет, до конца жизни оставалась его любимой моделью. Большинство писем художника теперь начинались с рисунков и рассказов о Тане.

 

«Вечерами происходит купанье этого оправдательного документа любви. Нина моет и одевает, затем я на балалайке играю ей песню из ‘Веселой вдовы’. Музыкой удается утихомирить самый голодный ее крик»,

 

– читал В. Иванов в письме Рожана, отправленном из Чураевки осенью 1948 года (Ф. Рожанковский к В. Иванову. Сентябрь 1948. САР). Каждый год к Рождеству художник создавал собственные открытки. В январе 1949-го, посылая Добужинским новую Christmas сard, он не без гордости напишет: «…Материал под боком был хороший – и елочка настоящая, и девочка-дочка, модель дешевая и недурственная…» (Ф. Рожанковский к М. и Е. Добужинским. 3 января 1949. САР). В ту зиму у них снова гостил Федотов. Маленькую Танюшу он обожал, да и с Ниной ему было спокойно и уютно. Вот только с зятем у него случались иногда идеологические стычки. Рожанковский не находил у тестя, известного непримиримым отношением к СССР, поддержку своим левым симпатиям. Считая зятя «хорошим человеком и художником, не потерявшим совести», Георгий Петрович открыто выступал против его нелепых промарксистских убеждений.  «...Рожанковский не разрушает, но проматывает свой талант. Бедняга работает не покладая рук за доллары, которых им не хватает. Его дурацкие идеи ничуть не изменились, но в Америке сейчас так обозлены против коммунистов, что его позиция становится рискованной…», – с тревогой писал он Елене Николаевне⁵⁷. Не поддерживали совпатриотический энтузиазм Рожанковского ни жена, ни теща, ни близкие друзья. Исключением была лишь семья Сосинских, об этом будет рассказано подробнее в следующих главах⁵⁸.

В целом же жизнь Рожанковского в Палм-Бич проходила спокойно и уединенно. Из письма к Добужинским:

 

«Страна наша не блаженная, обыкновенная американская, миллионерская, деревнеживущая, без культурных развлечений. Вот пообещали в организации Four Arts показать сэра Оливера ‘Гамлет’, да что-то запаздывают⁵⁹.

Доклад должен был Самнер Уэллс прочитать, да куда-то в речку, бедняга, свалился и замерз, верно и не приедет⁶⁰. Ну а в гольф мы не игроки, бридж – тоже не наша игра. Есть два дома, кои к нам заглядывают и у них мы бываем. Самое же лучшее – это море и берег. Это счастье, действительно. Я чистил пляж, наш бережок, и собрали мы с Ниной две коллекции подножных наших ракушек и разного другого вида дива дивного, чуда чудного, и шлем мы их вашему младшему поколению, двум сестрицам, с праздничным поздравлением. А взрослым желаем здоровья и всякого добра в наступившем Новом году» (Ф. Рожанковский к М. и Е. Добужинским. 3 января, 1949. САР).

 

Всё остальное время уходило на выполнение срочных заказов и «морочную работу» с календарем, которая совсем не вдохновляла художника. Но иногда случалось работать не только «для Юнайтед Стейтс» (так Федор Степанович называл коммерческие заказы). Весной 1949 года он получил по почте два экземпляра новой книги Мамченко «В потоке света», обложку для которой создал Рожанковский⁶¹. Один из экземпляров книги сохранил дарственную надпись, адресованную недавно родившейся дочери художника: «С всесветлым почтением Татьяне Федоровне Рожанковской в утверждение ее прелестного бытия – восемь месяцев от рождения. Виктор Мамченко. 28.II.49 г.». Авторский автограф на втором экземпляре посвящен художнику:

 

«Дорогой Друг мой, в старину, вероятно, надписали бы так: ‘Благодетелю моему – издателю “Звезд в аду” и радость приносящему искусством своим – художнику Федору Степановичу Рожанковскому’. А теперь всё складывается в простую фразу: Братски люблю Вас, мой Дорогой! Крепко Ваш Виктор Мамченко. Париж – 28. II. 49 г.».

 

В сентябре 1949 года истек, наконец, контракт с Ривкиным. Правда, долгожданное освобождение от кабалы стоило художнику почти восьми тысяч долларов, что ощутимо ударило по карману. Содержать дом во Флориде и платить ежегодные налоги становилось всё тяжелее, и было принято решение выставить его на продажу. Тогда же пришлось отказаться и от аренды квартиры в Манхэттене, сняв недорогой дом в городке Лейквуд (Lakewood) в штате Нью-Джерси⁶². В который раз Рожан вил новое гнездо, потратив много времени и сил, чтобы приспособить его для подходящего жилья. В Нью-Джерси он перевез свои давнишние работы, переписал некоторые пейзажи, вставил их в рамы и повесил на стены лейквудского дома, который был совсем не пригоден для зимовок.

Доходы той осенью вдруг резко сократились, ведь теперь приходилось самостоятельно искать себе работу. Выручали заказы Рождественских открыток для Irene Dash Greeting Card Company. Во время работы над этим проектом было создано двадцать пять акварелей, воспроизведенных на открытках методом высококачественной цветной литографии с подписью художника. Первоначально вся серия был издана в начале 1950 года, некоторые из открыток позже не раз переиздавались, отдельные карточки давно стали настоящими раритетами среди филокартистов. Сюжетами большинства открыток были зимние пейзажи, заснеженные леса, уютные бытовые сцены, лесные и домашние животные, празднующие Рождество вокруг елки. В газете The New York Times в анонсе о продаже комплекта из двадцати пяти открыток художника Рожанковского сообщалась его стоимость (шесть долларов и 25 центов) и названия магазинов, где их можно приобрести⁶³. Там же говорилось еще об одном авторе Рождественских открыток – художнике-эмигранте Константине Аладжалове⁶⁴. Письма Аладжалова в архиве художника не встречаются, однако фотографии красноречиво свидетельствуют – художник входил в ближний круг семьи Рожанковских.

Другим «жирным заказом» было предложение, поступившее от американского издателя Джорджа Мейси, проиллюстрировать роскошное издание «Андрокл и Лев» для Macy’s Limited Editions Club. Над этой книгой Рожанковский трудился серьезно и с большим увлечением больше года, создав целую серию замечательных рисунков, но проект этот так и не был реализован⁶⁵.

 

Наступил новый 1951 год, а дом в Палм-Бич всё еще не продавался. Выплачивать кредит, проценты по нему и высокие налоги Рожану было не под силу. По совету адвоката ему пришлость объявить о банкротстве, что позволило избежать судебного преследования. Дом был продан лишь к весне и, судя по тональности писем художника, флоридская страница жизни была им навсегда перевернута. «Попали в этот райский климат и как-то все скисли... переболели. Вспоминается север и морозцы с неким сожалением... Надоела мне эта южная трафаретная красота...» – жаловался он В. Иванову в декабре 1950-го (Ф. Рожанковский к В. Иванову. Декабрь, 1950. САР). «В деньгах при продаже дома мы заметно потеряли, но плюс в том, что не жалеем покидать это миллионерское место. Приятно уезжать, не жалея оставляемого», – напишет он Добужинскому⁶⁶. В тот год он принял твердое решение впервые за последние десять лет отправиться в Европу.

 

(Окончание следует)

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

Стиль и орфография авторов писем сохранены. Автор выражает большую благодарность за ценные дополнения и уточнения Татьяне Федоровне Рожанковской-Коли.

 

1. О смерти брата художника, Сергея Рожанковского, и судьбе его коллекции говорится и в письмах Натальи Папчинской, внучатой племянницы Федора Степановича: «...Всё, что было у Сергея (а у него была огромная коллекция работ А. Бенуа), раскрадено сразу же после его смерти. Как, впрочем, и у многих, погибших во время блокады. Мародеров было предостаточно. Мама заходила туда, правда, сильно позже его смерти, но там было абсолютно пусто...» (Из письма Н. Папчинской к Т. Рожанковской. 31 марта 1998. САР).

2. «Американский дедушка» (2013) Интервью М. Сеславинского с А.А. Пап-чинским. Про книги. Журнал библиофила. № 1 (25). С. 17. А.А. Папчинский – младший сын Александра Павловича Папчинского, сына Александры Степановны Рожанковской (Папчинской), т.е. внук старшей сестры Федора Рожанковского. Дело Промпартии (Промышленной партии) – судебный процесс в СССР по сфабрикованным материалам по делу о вредительстве в промышленности и на транспорте в 1925–1930 годах.

3. Композитор Николай Витальевич Лысенко (1842–1912) был старше Татьяны Степановны Рожанковской более чем на полвека; он скончался в 1912 году в Киеве, когда она училась в гимназии в Санкт-Петербурге.

4. Из письма Н. Папчинской к дочери художника (Т.Ф. Рожанковской). 28 февраля 1998. САР.

5. «Степановскими курсами» в те времена называли государственные курсы иностранных языков при Библиотеке иностранной литературы в Москве, организованные еще до революции Зинаидой Львовной Степановой, автором классических учебников французского языка.

6. БДТ – Большой драматический театр в Ленинграде (ныне АБДТ им. Г.А. Товстоногова). Татьяна пела в диапазоне меццо-сопрано.

7. Следственное дело № 85860 Р - 42222 по обвинению Романовской Т.С. хранится в Центральном архиве ФСБ РФ.

8. Из письма Т. Романовской к Ф. Рожанковскому: «Я помню, как он (Шостакович. – Л.В.) приезжал в Архангельск в 1935 (или 36?) году. Борис привел его к нам. Он был тогда молод, выглядел юным, смущенным – это был период нападок на него в печати...» (12 октября 1960). М. Горький высоко ценил Б. Зубакина и отзывался о нем как о «человечище на редкость талантливом», находящемся на «границе гениальности».

9. Это не совсем верно, т.к. Т.С. Рожанковская родилась в Ревеле (ныне Таллинн, Эстония).

10. Дойков, Ю.В. (1998) «Борис Зубакин и Владимир Пяст. Письма из ссылки в ссылку». Невельский сборник : статьи, письма, воспоминания. Вып. 3. СПб. С. 111-116.

11. Б. М. Зубакин был реабилитирован в феврале 1959 года. Т.С. Романовская – в октябре 1991 года.

12. Ф. Рожанковский к В. Иванову. St. Tropez (Var) – Нью-Йорк. 4-5 сентября 1932. САР.

13. Николай Дмитриевич Татищев (1896–1985), сын ярославского губернатора графа Д.Н. Татищева, расстрелянного большевиками в Бутырской тюрьме в 1919 году; поэт, прозаик, переводчик, литературный критик. Покинул Крым в 1919 году с Белой армией и через Константинополь попал в Париж.

14. Ида Карская (урожд. Шрайбман, 1905–1990), художница, ученица Х. Сутина, родная сестра Дины Шрайбман.

15. Вишневский, А. (2008) Перехваченные письма: Роман-коллаж. 2-е изд., М.: ОГИ.

16. Крестницей Бориса Татищева была мать Бориса Поплавского – Софья Валентиновна.

17. Дина и две ее сестры (Ида и Бетти) родились и выросли в семье кишиневского раввина (по другим сведениям – кантора).

18. Старк, Борис, прот. (2009) «Вся моя жизнь – чудо...» Воспоминания и проповеди. М.: Изд-во ПСТГУ. С. 545-546.

19. Степан Николаевич Татищев (1935–1985), старший сын Н.Д. Татищева, атташе по культуре посольства Франции в СССР, участвовал в передаче рукописей А.И. Солженицына на Запад. 

20. После ареста Бетти в дом Татищевых переехала ее подруга, Мария Граевская (домашние звали ее Маня), вырастившая и воспитавшая сыновей Николая Дмитриевича. По воспоминаниям Б. Татищева, опубликованным в книге А. Вишневского «Перехваченные письма», Маню в их семье называли мамой. Помимо всех бытовых обязанностей по дому, она всегда старалась заработать в семью копейку. На рынке в Монруже у Марии было место, где она торговала недорогой парфюмерией, и оба мальчика ей помогали. В выходные дни отец возил их в лес и на озеро, где рисовал акварельные пейзажи и писал стихи. Много позже Борис вспоминал (в т.ч. и в устном разговоре автору настоящей публикации), как, несмотря на трудности военного и послевоенного детства, и благодаря тому, что рядом всегда были отец и Маня, их детство не казалось им несчастным. К сожалению, жизнь Марии Романовны Граевской, как и других близких Николаю Татищеву женщин, тоже закончилась трагически: в 1960 году тяжелая душевная болезнь привела ее к суициду.

21. Монруж – предместье Парижа, в июне 1940 года он был оккупирован немецкими войсками.

22. Л. Фирча к Ф. Рожанковскому. Аржантьер – Нью-Йорк. 23 января 1946. САР. Письмо сопровождается рисунком бывшего дома Рожана в Аржантьере.

23. Ф. Рожанковский к Нине Федотовой. G. Duplaix 241 Kenlyn Road Palm Beach. Miss N. Fedotov 328 W 108 Street NY. 8 января 1946. САР.

24. Keyes, Е. (1946) «Russia-Born Children’s Artist Finds Congenial Resort Home». The Palm Beach Post, January 9.

25. Кн. Алексей Алексеевич Оболенский (1915–1986), родился в Санкт-Петербурге. После 1918 года его семья эмигрировала во Францию, затем переселилась в США. А. Оболенский был президентом Всемирного Клуба Нард (World Backgammon Club), в американских источниках его часто называли «отцом современных нард».

26. Из письма Б. Арцыбашева к матери, А. Арцыбашевой. 02.06.1919. Архив Б. Арцыбашева. Boris Artzybasheff Papers, Special Collections Research Center, Syracuse University Libraries.

27. Подробнее о жизни Б. Арцыбашева в США см.: Вульфина, Л. (2022) «Художник Борис Арцыбашев. По материалам дневников и писем художника». Новый Журнал. № 306. С. 255-280.

28. Письмо было отправлено из Вермонта в августе 1946 года.

29. Understatement– замалчивание, утаивание, недосказанность. (анг.)

30. Г. Федотов к Н. Федотовой. Нью-Йорк – Палм-Бич. 16. IV. 1946. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР.

31. Г. Федотов к Е. Нечаевой. Нью-Йорк – Париж. 16. IV. 1946. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР.

32. Г. Федотов к Н. Рожанковской. Нью-Йорк – Палм-Бич. 6. V. 1946. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР.

33. Г. Федотов к Е. Федотовой (Нечаевой). 24. VII. 1946. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР. Нина была приемной дочерью Федотова. Георгий Петрович официально удочерил ее в трехлетнем возрасте, когда женился в 1919 году на Е.Н. Нечаевой.

34. В августе 1946 года Добужинский находился в Монреале по приглашению канадской компании «Concerts and Artists».

35. Георгий Владимирович Вернадский (1887–1973), известный американский историк, русский эмигрант; один из теоретиков евразийства, один из основателей американской русистики, автор многотомной «Истории России». С 1927 г. жил и работал в США, проф. Йельского университета. Жена – Нина Владимировна (в девичестве Ильинская, 1884–1971). Семья Вернадских дружила с Г.П. Федотовым и Рожанковскими многие годы. Григорий Александ-рович Старицкий (1881–1955), юрист, родственник Г.В. Вернадского.

36. Владимир и Татьяна Терентьевы – друзья Федотовых. Татьяна Георгиевна Терентьева (1908–1986), редактор Издательства им. Чехова в Нью-Йорке.

37. Михаил Михайлович Карпович (1888–1959), известный американский историк, русский эмигрант; один из из основателей американской русистики, профессор Гарвардского университета, главный редактор «Нового Журнала» с 1946 года до своей смерти в 1959 году. С М. Карповичем и его супругой Татьяной Николаевной художника познакомил Георгий Федотов, проводивший не одно лето в их доме в Вермонте.

38. Евгений Раич-Рабинович (1901–1973), американский биохимик и биофизик. Эмигрировал из Советской России в Германию в 1920 году. Учился в Берлинском университете, входил в кружок русских поэтов в Берлине. С 1939 года жил в США, участвовал в секретном Манхэттенском проекте под руководством Р. Оппенгеймера. В 1945 году подписал письмо к властям США с просьбой не проводить атомные бомбардировки японских городов. Сыновья (братья-близнецы) – Александр Рабинович (1934–1926), историк; Виктор Рабинович (1934–2019), зоолог.

39. Cleppner, Amy (2008). Vermont Magazine. Май-Июнь. P. 49-51.

40. Из письма Г. Федотова к Е. Нечаевой. 24. VIII. 1946. Вермонт – Париж. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР.

41. Компания John Morrell and Co, крупнейший производитель мясной продукции в США, ежегодно выпускала красочные тематические календари и каждый выпуск был посвящен одной выбранной теме – птицы, цветы, сказки, писатели, цирк, флаги и т.д. Нижняя часть календаря отводилась для рекламы продуктов компании, в том числе – консервов для животных.

42. Newell Wyeth (1882–1945), основатель художнической династии Уайтов, отец художника Эндрю Уайета (Andrew Newell Wyeth, 1917–2009).

43. Из дневника Ф. Рожанковского. Источник хранения – САР.

44. Напряжение в отношениях с женой нарастало с конца тридцатых годов, когда в поведении Нечаевой стали проявляться первые признаки душевной болезни; импульсивность, резкие перепады настроения с годами лишь усиливались, постепенно превращаясь в явные признаки тяжелого недуга. В каждом ее слове и жесте, как писал  Федотов, выражался «анархизм». «Думаю, что тебя влечет демон самоубийства, против которого уговоры бессильны, а заклинаний у меня нет...», – ответит Федотов на письмо жены из Индианы, когда она сообщит ему о своем решении уехать во Францию (Г. Федотов к Е. Нечаевой. 21 июля 1945. Вермонт–Индиана. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР). Не сразу приняла Елена Николаевна и брак дочери с Ф. Рожанковским, отношения долгое время оставались натянутыми.

45. Зоя Осиповна Микуловская (в замужестве Юрьева, 1922–2000), ученица и помощница Г.П. Федотова, профессор Нью-Йоркского университета (1959–1987), член редколлегии «Нового Журнала», его ответственный секретарь.

46. Полностью письма опубликованы в статье Сергея Бычкова «Прощальная улыбка». См.: Философические письма. Русско-европейский диалог. (2018) № 1. С. 174-201.

47. Иван Иванович Ушаков (1870–1962), бывший член Государственной Думы России, эмигрировал в начале 1920-х гг. сначала в Константинополь, потом в США. С 1927 года вместе с женой Евгенией Алексеевной жил в Чураевке (шт. Коннектикут), оба похоронены на кладбище Саутбери, рядом с Чураевкой.

48. Андре Дерен (André Derain (1880–1954), французский живописец, один из основателей фовизма; Пьер Боннар (Pierre Bonnard (1867–1947); один из представителей французской группы художников «Наби». Из письма Ф.Рожанковского к Г. де Сент-Круа, 21 января 1948. См.: Макаров, М. «Три цвета времени». (2019) Золотая палитра. № 2. С. 62.

49. Ф. Рожанковский к Н. Рожанковской. 16 февраля 1948. Нью-Йорк – Палм-Бич. На конверте указан нью-йоркский адрес: 20 West 9-th Street.

50. Из переписки известно, что в получении документов Рожану в Канаде содействовал Александр Борисович Жарковский (1893–1974), русский эмигрант, юрист, общественный деятель, приятель и единомышленник Г.П. Федо-това. А.Б. Жарковский помогал многим своим соотечественникам в устройстве на работу, хлопотал о помощи молодежи в школах и университетах.

51. Виктор Андреевич Мамченко (1901–1982), поэт первой волны русской эмиграции, с 1923 года жил во Франции. Учился в Сорбонне (но не окончил). Последние двенадцать лет провел в Доме Красного Креста в предместье Парижа (Шелль). В 1946 году Рожанковский оформил обложку для сборника стихов Мамченко «Звезды в аду». Осенью того же года, находясь в Нью-Йорке, художник получил бандероль с вышедшим из печати изданием и посвящением автора: «Федор Степанович, Вам я обязан этой книгой стихов. Всё, что в стихах и за ними, – сложило большое чувство любви и дружбы к Вам уже давно, и во мне Вы и художник, и Человек неразделимо дорогой. Я буду рад, если Вам – Рожанковскому, хотя бы одно стихотворение, представленное здесь, покажется равным Вашим видениям в живописи. Любящий крепко Вас. Виктор Мамченко.1 октября 1946. Paris – Mendon». Мамченко, Виктор (1936–1946) Звезды в аду. Нью-Йорк: типография Rausen Publishers. Источник хранения – САР.  

52. Наталья Кодрянская (англ. Natalie Codry, урожд. Гернгросс; 1901–1983), автор книг для детей и двух изданий, посвященных А. Ремизову. В 1919 году эмигрировала с родителями из России в Женеву, вышла замуж за врача Исаака Вениаминовича Кодрянского (1894–1980) и с конца 1920-х гг. жила с супругом в Париже. В начале немецкой оккупации они переехали в США. Н.Кодрянская входила в близкий круг друзей Софии Прегель. Получив в 1945 году американское гражданство, Кодрянские продолжали ездить и подолгу жить во Франции, всячески поддерживая Алексея Ремизова. 

53. Н. Кодрянская к Ф. Рожанковскому. Париж – Нью-Йорк. Б/д. Предп. конец 1946. Источник хранения – САР.

54. Из письма А. Ремизова к Н. Кодрянской. 9 августа 1948. См.: Кодрянская, Н. Письма Ремизова. С. 105.

55. Подробнее о создании сборника сказок Н. Кодрянской и ее переписке с Ф.Р. см.: Вульфина, Л. «Глобусные человечки. Переписка Алексея Ремизова и Натальи Кодрянской с Федором Рожанковским. 1946–1953 гг.» (2021) Новый Журнал. № 302. С. 223-238.

56. Речь идет о поселении русских эмигрантов в Коннектикуте (Southbury), получившем название Чураевка (в память об алтайской деревне, откуда был родом основатель Чураевки писатель Георгий Дмитриевич Гребенщиков (1983–1964), автор романа-эпопеи «Чураевы»). Жителями русской деревни были И. Толстой (сын Л.Н. Толстого), авиаконструктор И. Сикорский, Е. Сомов (племянник К. Сомова), инженер-изобретатель Л. Дунаев, художник И. Замотин, танцовщик и хореограф М. Фокин и др. Не раз посещали Чураевку С. Конёнков, М. Чехов, С. Прокофьев, А. Толстая, Ф. Шаляпин. Н. Рерих расписывал чураевскую часовню.

57. Г. Федотов к E. Нечаевой. Нью-Йорк – Париж. 28 мая 1948. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР.

58. Подробнее о политических взглядах Ф.Р. см.: Вульфина, Л. (2019) «Ф.С. Рожанковский и В. Б. Сосинский. Переписка 1957–1967 гг.». Новый Журнал. № 294. С. 149-178; Вульфина, Л. (2020) «Письма Юрия Бобрицкого к Федору Рожанковскому. ‘И нет ничего приятнее, чем спать под открытым Небом’». Новый Журнал. № 298. С. 328-339.

59. Речь идет о фильме «Гамлет» 1948 года британского режиссера и актера Лоренса Оливье, в котором он сыграл главную роль.

60. Здесь имелся в виду американский дипломат и публицист Sumner Welles (1892–1961), заместитель госсекретаря США (1937–1943), ключевой советник Рузвельта. Ирония Ф.Р. по отношению к Уэллсу объясняется антикоммунистическими взглядами политика, не раз предупреждавшего руководство США о скрытой угрозе советской идеологической пропаганды.

61. Мамченко, В. (1949) В потоке света. Париж, авторское издание.

62. Рожанковские жили по адресу: 223 Alexander Road, Lakewood, New Jersey.

63. «For Christmas: New Cards Bring Age-Old Message» (1950) The New York Times. November 15. P. 35.

64. Константин Иванович Аладжалов (1900–1987) оказался в США еще в середине 1920-х гг. В 1928-м он получил гражданство и до 1960-х годов был ведущим художником крупнейших американских изданий: The New Yorker (171 обложка, 1926–1960), Saturday Evening Post (1945–1962), работал для журналов Life, Vogue, Vanity Fair и др.

65. Причины, по которым книга так и не была издана, не известны. В письме Г. Федотова к Е. Нечаевой говорится: «Мейси отказывается печатать Андрокла в ограниченном тираже (убыточно), но Р[ожанковский] не теряет надежды и будет продолжать работать над ней».

66. Ф. Рожанковский к М. Добужинскому, февраль, 1951. (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк). Район в Палм-Бич, получивший в наши дни название «Аллея миллиардеров», включает и участок, на котором был когда-то построен, а потом продан дом Рожанковских. В этой прибрежной зоне рядом с North County Road расположены многомиллионные особняки американских телезнаменитостей, известных модельеров, крупнейших бизнесменов и политиков.

 

 

---

1. Продолжаем публикацию глав из новой книги Л. Вульфиной, американского исследователя истории культуры эмиграции, о Ф.С. Рожанковском (1891–1970), известном франко-американском художнике, русском эмигранте. См.: НЖ, №№ 318-321, 2025; №322, 2026.↩