Георгий Садхин

 

* * *

Где райские яблоки зрели в сиропе,

младенца в укропе нашли у крыльца.

И мама моя родилась в Конотопе.

И мама не знала отца –

испанка его увела небосводом.

С цыганкой делилась картошкой в золе.

Росла под призором отца всех народов,

сидевшего в самом высоком кремле.

Он старшему брату, икоте в угоду,

чтоб песни босяцкие не подвирал,

(гадалка глядела, наверное, в воду)

в наставники дал Беломорский канал.

И если глаза не слезились от пыли,

они не слезились от бросовых слов.

И беженский поезд враги разбомбили.

Мордовские жители горькую пили;

ещё признавались, когда приютили,

крестились, встречая «каких-то жидов».

И райские яблоки зрели на низке.

В мужских сапогах пробегала селом.

Себя называла интернационалисткой.

Рушник вышивала крестом.

Когда не ужились держава и гласность,

историки новую гнали волну.

И мать в эмиграции нашей «колбасной»

вменяла в вину никому.

И если еврей – «человек с того берега»

(открыли журналы секрет);

и если детей приютила Америка,

пусть будет America Great!

И яблоки падали сами в корзину

и попадали в тетрадь.

…ох, мама, Россия бомбит Украину.

Цыганке не предугадать.

 

 

* * *

Лёгкий столбик свирели из рук ускользнул

в бузину.

И когда рассвело,

вспомнил только, как внук одуванчики дул,

как отец меня стриг наголо.

 

 

* * *

                                                Игорю Спивакову

Высокие яблони густо цвели.

И юность пока отпускала бородку,

их ветви склонились до самой земли

и яблоки падали в лодку,

которую, для властелина колец

древесной пружинистой стружки,

в саду мастерил наш кумир – твой отец.

И, в лодку сложив закидушки,

мы весла теряли в заросшей реке,

преследуя хвост крокодилий.

И девочки прятались на островке

от нас под венками из лилий.

С откоса Чайковский Пётр Ильич

Махал: – Не испортьте поклёвку!

И ты улыбался мне: «Пальцем не тычь!» –

И ловко рулил на Шпилёвку.

 

 

* * *

 

                                    Саше Лихтеру

Я бы троицкий снег

закатал в белый ком.

И унес для потех,

подхватив рюкзаком.

 

Пенсильванские ветры

ему не страшны.

Он, не ведая смерти,

лежит до весны.

 

От Пучкова по полю

и укрытой Десне

поспешу за тобою

опять по лыжне.

 

Поскользнусь. Упаду

на распаренный бок...

Там, где ивы во льду,

пусть хранит тебя Бог!

 

 

* * *

 

                                                Валентине Синкевич

Лесною дорогой нагонит тебя велогонщик.

На звук обернешься – старик ковыляет с клюкой.

Бежишь от судьбы, а ее настигающий росчерк

грозит, словно конная сотня, вдали за рекой.

Давно ли на школьную мы выбегали линейку.

И вот комсомольское сердце пробито в угоду стихам.

От долгой ходьбы на лесную присядешь скамейку,

которую кто-то несет за тобой по пятам.

Табличка на ней. И, английским себя занимая,

прочтешь и поклонишься чьей-то судьбе.

– Погиб за рабочих? И женщина глухонемая,

сидящая рядом, в ответ улыбнется тебе.

 

 

* * *

Проснусь от зажженного света.

И дверь на балкон ото сна

очнётся усилием ветра.

На скользкой веревке из льна

заплещет простая рубаха.

И, крылья в испуге поджав,

прищепки забьются от страха

за детский короткий рукав.

 

 

* * *

Суржик-суржик.

Сумы-Суджа.

К тёще на блины.

Сумы-Суджа.

У подружжя корни сплетены.

Кабы кабы не бомбили,

не убили бы.

Кабы кабы не убили,

сохранили бы

суржик.

Курица – не птица.

Курская земля.

Скажи, Суджа:

«паляниця».

– Паляниця, бля.

_______________________________

Суржик – смесь украинского и русского

Подружжя – супруги (укр.)

Паляниця – украинский хлеб

 

 

* * *

Дары примеряем востока,

лишь в собственном соке зари

раскинется поле широко

и цело село Токари.

И только Большая Чернетчина

черна, где золою очерчена.

И цел ещё Бобрик Большой...

Не будь, говорили, лапшой,

когда догоняли на велике,

и с веника сыпалась ряска;

висели на мне, как на вешалке,

трофейные штык или каска.

Студенты, на треть ещё дети,

бросали свеклу на свеклу

восточней села Угроеды.

А ныне бегут по селу,

чернея, деревья, ухабы,

открытые крыши, дворы...

Шахеды и грады, и кабы...

И кабы с зари до зари.

Восточные ваши дары.

 

 

* * *

Ранним пасмурным утром туман вдоль дороги клубится,

за потоком огней устремится морщин вереница

от прищуренных глаз... И худая рука с сигаретой

из открытой кабины притянет ваш взгляд –

это женщина правит каретой.

И сверкнут циферблатом часы, опускаясь с запястья,

или легкий браслет, ей подаренный близким на счастье.

Будто раннее утро, примерив берет из тумана,

удалится, и морось летит с океана.

 

 

* * *

Запах водорослей – к бутерброду.

К моряку – попугай какаду,

детской книжки герой. К эпизоду –

пару баночек соды во льду.

Кормим кашей с руки кашалота.

Из песка кашалота живот.

Не жужжит без пружины завода

овод, севший на согнутый зонт.

Черепаха в рубахе под череп

не смущает разнеженный пляж.

Малый внук пятерню мою чертит,

завершая зевотой коллаж.

И ещё заплывает за знаки

одинокая наша печаль,

словно мы не готовы к атаке,

что упорно ведёт календарь.