Эрик Фридман
* * *
Ноябрь, мóкрядь, мутная вода
Соседский пёс с утра скулит от скуки
Я подхожу и глажу: «Вот еда»,
Он ластится и лижет мои руки.
Он прыгает, визжит и носом в бок
Мне тычет, а слеза бежит по морде
Я для него сегодня – пёсий бог,
А может, нет, но кто-то в том же роде.
Я сам сейчас готов бы сделать так –
Всем носом в бок. Из дождевой мокрóты,
Когда б явился мне божественный чудак,
Погладил и спросил: «Ну что ты, что ты?
Зачем слеза? Откуда эта дрожь?
Ну, перестань. Иди ко мне на руки»
А я б ему скулил про мерзкий дождь
И про мигрень-сосудистые муки.
Стонал бы по-собачьи про житьё,
Про всё, что происходит на планете,
А он сказал бы просто: «Ё-моё!
Прости меня, ведь я за вас в ответе»
И мы б сидели... Капала б вода
Я – пёс скулящий. Бог он синеокий
И вроде вместе – так, как никогда,
Но как же все ужасно одиноки.
* * *
Стул у окна. Ему немало лет
Хромой (каблук сломался у ботинка),
Сажусь всегда я на него в обед.
Под тяжестью скрипит у стула спинка.
Сидим, прижавшись, смотрим мы в окно.
Соленья ем я, он сопит обшивкой.
И мир для нас – беззвучное кино
Величиной с зеленую оливку.
Я водку выпью. Крякну – крякнет стул
Тем местом, где дыра у дермантина.
Не понесут нас ноги с ним в разгул,
Протёртые, как старая резина
Квикстеп, хип-хоп и добрый краковяк
Не станцевать. Нужна уже медпомощь
Устало узнаю: «Скажи, чувак?
Какими крепкими мы раньше были, помнишь?..»
Он помнит или нет – поди пойми!
Но тычет в бок мне экопенной грыжей
И так мы вместе коротаем дни
Оказываясь ближе, ближе, ближе...
* * *
В саду семья ободранных енотов
Дожёвывает курицу с утра.
По радио вещают патриоты.
В автобусы садится детвора.
Опавших листьев хрупкие страницы
Листают кропотливо муравьи.
На старый пень присели две синицы,
Чирикают неспешно о любви.
На перекрестке старая машина
Остановилась. В грязное стекло
На небо в страхе пялится мужчина
Там над шоссе зависло НЛО.
Сидит в нём одинокий и лохматый
Зеленый галактический бандит
Девятым глазом он в иллюминатор
На Землю зачарованно глядит.
Завидуя синицам и мужчине
Енотам, даже в чем-то муравью,
Мечтает поселиться он в низине,
Там дом построить, завести семью.
Чтоб в понедельник утром на работу
По пятницам – с женой за общий стол
Чтоб как у всех – иллюзии, заботы,
Обиды, сожаленья, валидол.
Катать чтобы детишек на коляске
Приглажывать смешные их вихры,
И перед сном рассказывать им сказки
Про дальние и страшные миры.
Как простодушен житель антимира
Возможно, из-за сильных сквозняков
Не слышит слов из радиоэфира:
«Земля не принимает чужаков».
* * *
Я завтракал. Обычный будний день.
Разбитым блюдцем пряталось светило
За тучи. Их изломанная тень
В мой дом бесплотным призраком входила.
Я кофе пил. В саду сгущалась тьма.
За окнами кружился рой пернатых.
Дрожала штор широкая тесьма,
Пел о любви по радио Синатра.
Я шнуровал ботинки. Муравьи
В раздумьях изучали мои руки
Бесстрашные хранители двери
И витязи в хитиновой кольчуге
В машину сел. Внезапно на стекло
Посыпался с небес толченый бисер
Полфунта намело иль полкило –
Я путаюсь в понятии этих чисел.
Я выехал. Безжалостный хайвей
Меня помчал по воле кукловода
Прекрасное искать в рутине дней –
Поэзию в последней прозе года.
* * *
Тихо пёс дрожит.
Кот домой бежит.
Снег опять кружит
Пируэтами.
С ветром нараспев
Укрывает дев –
Ветви у дерев
Амулетами.
Избы вдаль глядят,
Их зрачки горят.
Трубы вверх дымят
Папиросами.
Покорясь судьбе,
Зимней ворожбе,
Заплелось всё бе-
лыми косами.
Налетел буран,
Занесло курган.
Над рекой туман
Плотно стелется.
Скоро человек
Свой закончит бег,
Ляжет в белый снег
И рассеется.
* * *
Узкие кровати,
Коврик на стене,
Ленин на плакате,
Иней на окне.
Пьяные соседи
Под гармонь поют.
Закусон весь сьеден,
Водку с пивом пьют
Звездная дорога,
В голове – мечты.
Подожди немного,
Вспомнишь всё и ты.
Снег как комья ваты,
Как часы капель.
Мир в лучах заката,
Словно акварель.
Маленький кораблик
Лужа-океан,
Юнгой – друг мой Павлик,
Я же – капитан.
Мачта из бумаги,
Тонкая корма,
Спичечные флаги –
Не страшны шторма.
Память мне в наследство –
Ариадны нить.
Как вернуться в детство?
Как к нему доплыть?
Чтоб назло потерям
Верить небесам,
Постучаться в двери:
«Я вернулся, мам!»
* * *
Кате Капович
Филадельфийский карандаш*,
Рисует в небе иероглиф.
Танцуют звезды менуэт,
А может, всё это мираж?
По переулку экипаж
Ползет, а в нём сидит фотограф
В душе немного он – поэт,
Ведуший с места репортаж
Обычный, в общем, гражданин
В гипотетическом пространстве.
Копыта бьют по мостовой
А может, сердца это стук?
Во всей вселенной он один,
А город в праздничном убранстве
Неспешно, тихо, не впервой
Врачует внутренний недуг.
Чуть-чуть из Диккенса сюжет –
Вокруг сплошное бутафорье.
Хоть и поэт – не сирота
И даже нанял фаэтон.
Но плачет за углом кларнет,
Играя музыку в миноре.
И ледяная пустота,
Обычная в такой сезон
Поэту хочется любви,
Не из витрин – живого света.
Немного пригубить глинтвейн
И пробудиться ото сна,
Чтоб городские фонари
Согрели стылую планету
И чтобы отступил Борей,
И чтоб весна! И чтоб весна!
_________________________________
* Известное зание в Филадельфии с длинным шпилем, которое в народе называют «Карандаш».
* * *
Гигантские
прямоугольники
Обступили так близко
Эллипсы, треугольники,
Вверх летящие обелиски.
Ромбы и кубы
В измерениях чудаковатых,
Математические этюды:
Корни в квадратах
Клумб.
А вот и Колумб.
Рука в бок –
Атлантический бог!
Под ним бомж на матрасике
Тикают,
Тикают
Тикают
Часики
В парках пасутся стадами овечки –
Жизнью замученные человечки.
Воют сирены,
Орут сумасшедшие
Пена в заливе, как с неба сошедшая
Манна небесная Господом сброшена.
Земля обетована или заброшена?
Всеми залюблена
Или загублена?
Ветка у клёна ветром отрублена.
Кем-то обкусанный сэндвич на паперти
церкви, построенной Божеской матери.
И вавилонское столпотворение:
Всех языков и акцентов смешение...
Тень удлиняется,
Воздух сгущается,
Солнце и небо на ночь прощаются
Я себя чувствую вечным ребенком
В жарких и крепких объятиях Нью-Йорка!
