Елена Дубровина
«Все богатство мое земное...»
И глас молчит. Но где-то на странице –
так странно жив еще поэт…
----------
И точка не поставлена в строке,
которая стихом, как прежде, дышит…
В. Синкевич
Ровно 100 лет назад, 29 сентября 1926 г. родилась Валентина Алексеевна Синкевич, эссеист, издатель, поэт второй волны эмиграции, оставившая яркий след в литературной жизни не только русской диаспоры, но за ее пределами. Ее эссе, статьи, книги-воспоминания, ее поэзия стали ценными документами о том времени, в котором Валентина Алексеевна жила и творила, о тех людях, с которыми свела ее судьба.
Прослеживая историю русской зарубежной поэзии, понимаешь, что судьба поэта легкой никогда не была, ибо создавалась она на чужой земле, чужом берегу, в отрыве от привычного окружения, порой в нищете и одиночестве, но духовная жизнь не иссякала. Миропони-мание и мироощущение поэта, глубина осмыслений происходящего, эмоциональная и интеллектуальная заостренность являлись тем стержнем, на котором держалась ее поэзия. Так понимала поэзию и Надежда Мандельштам: «Поэтическая мысль представляет синтез всех слоев личности, включая интеллект и физиологию, духовный и душевный строй, всё, что постигается чувствами, как и то, на что толкают инстинкты и желания, а также высшее стремление духа». Всё это в сочетании с мастерством и подлинной поэтической одухотворенностью выдвинуло Валентину Синкевич в первые ряды нашей эмигрантской поэтической иерархии.
У каждого человека есть свое определение благополучия, богатства – материального или духовного. Валентина Алексеевна Синкевич нашла свое в слове – слове высоком, поэтическом, созданном ею в тишине ее дома, с «золотым окном», выходящим в сад.
Все богатство мое земное
в этой вечерней ночной тишине,
в этом уменье коснуться покоя
строчкой стихов, подаренных мне
кем-то. Наверное, свыше.
Вали. Во время войны Остер был оккупирован немцами, и Валентина Поэтический дар, дарованный ей Богом, определялся самой судьбой, судьбой страшной, – трагичной для многих представителей ее поколения.
Валентина Алексеевна Синкевич родилась в Киеве. Вскоре после рождения Вали, спасаясь от репрессий, семья вынуждена была переехать в Остер, небольшой городок, находящийся в 74 километрах от Киева, где отец, юрист по образованию, нашел работу преподавателя математики в местной школе. Отец жил в постоянном страхе ареста, как и многие в те тяжелые годы. Он умер от разрыва сердца, когда ему было только 50 лет. Там, в Остре, прошло детство в 1942 году была депортирована в Германию в качестве «остарбайтера» (вывезена в трудовой концлагерь). Городу детства посвятила она цикл из трех стихотворений. В них вспоминает она, как ее, 15-летнюю девочку, угнали фашисты, оставив позади скорбящую мать и старшую сестру, уютный дом, в котором прошло детство, где были любимые книги.
А я всё шла и шла, не понимая,
что был тот день моей судьбой.
Безногий конь. И перелетных стая
с одним крылом, оторванным войной.
Автобиографическое стихотворение «Старый альбом» страшно по своему драматическому накалу: «А поезд товарный – вагон и вагон, и вагон – / Шел от дома, где старый остался альбом». Товарный поезд уносит ее прямо со школьной скамьи в неведомое, а дома остается старый альбом, где «всё сияла красивая мама в альбоме / в нашем промерзшем покинутом доме». И судьба отца, который «умер в кромешное время, / целовавшее насмерть и в губы, и в темя, / целовавшее насмерть таких, как он». И еще навсегда осталась жить в ее сердце память о России – и родная речь:
Граница России. Страница Германии.
Столицы отчаянья. Веревки восстания.
Города, запрещенные сердцу и глазу.
И сразу – белые волосы матери...
Ни сестры, ни матери Валентина так никогда больше не увидела: сестра Ирина погибла до окончания войны, а мать – за три месяца до долгожданного письма от дочери, так и не узнав о ее судьбе. Как объяснила Валентина, раньше писать боялась, чтобы не причинить неприятностей сестре и матери.
Пыльные фотографии,
строки и на них – эпитафии.
Глаза, ожидавшие встречу,
но время не шло навстречу,
и с грохотом ехало мимо
от Сталинграда и до Берлина.
После окончания войны, до 1950 года, Валентина находилась в лагерях «для перемещенных лиц» (ДиПи) во Фленсбурге и Гамбурге, где начала серьезно заниматься творчеством. Там, в лагере, она встретила своего будущего мужа, художника и поэта Михаила Качуровского (наст. фам. Шиповников).
В ранних стихах поэтессы отразился не только тот отрезок времени, в котором она жила, страдала, любила, творила и тосковала по оставленному дому, родным, но и целая эпоха ее поколения. Иногда ей казалось, что выжить невозможно, но помогало творчество, жила надежда. Так вспоминает Валентина свою молодость, проведенную в немецком трудовом лагере:
Мы работали так, потому что велела судьба.
Это – жизнь. И это – борьба.
Топоры рубили и деревья, и камни.
Искры летели. Мы закрывали ставни,
открывали подвалы, не закрывали глаза,
знали: надвигалась гроза.
Я писала стихи долго и горько.
Я писала плохо, но только
не было равнодушных стихов.
не было на зиму дров,
Ни еды, ни одежды.
Было отчаянье, но была надежда.
«Надежда» – в этом слове весь характер Валентины Синкевич, человека оптимистичного, сильного и волевого. Только такой человек мог выжить в тех условиях. Вчитываясь в строгие и скупые строки ее поэзии, мы можем понять ее духовное состояние, тревогу, чувство одиночества, душевное волнение, беспокойство за будущее и тоску по дому. Но даже в ностальгических строках слышится надежда – есть перо и бумага, а значит, есть творчество, которое спасало от тоски:
Пора принять нам жребий
И честно с собой говорить.
Тоска? Что бывает нелепей!
Не лучше ль покорно поплыть
к единственной видимой цели –
перу и бумаге в столе.
Когда-то нас вспомнят: мы пели
на этой красивой и страшной земле.
Только в 1950 году вместе с мужем и маленькой дочерью Анной ей удалось приехать в Америку, но и здесь первые шаги в чужой стране были трудными. Сначала приходилось работать физически – убирать чужие дома. В Америке, в шумном, «неоновом» городе, она всё еще чувствовала себя чужой:
Этот город больной и бледный,
лунный город, неоновый город –
я бряцаю в нем грошиком медным, –
бедным словом, одиноким и гордым.
Валентина Алексеевна вспоминала: «Здесь, пройдя довольно трудный этап начала эмигрантской жизни, я твердо выбрала свой путь: литература. Стою на нем и по сей день. Собственно говоря, этот путь был намечен еще в маленьком городке Остер, на Украине, где я впервые взяла в руки книгу, а в 10 лет начала писать стихи».
В начале 60-х, на фоне прорыва Советского Союза в космосе – запуска первого спутника и полета космонавта, в Америке появляется интерес к русскому языку, и Валентина получает работу в библиотеке университета штата Пенсильвания, где она проработала до выхода на пенсию. К новой стране она постепенно привыкла и прекрасно овладела английским языком.
Что сказать о своем житье?
Да, к небоскребам привыкла.
И даже в русском моем нытье
чужестранная нота выпукла.
Валентина Синкевич – поэт сложный, во многом опередивший наше поэтическое время. Она – иная, ни на кого не похожая. Поэт никому не подражает, не экспериментирует, не ищет особой формы, не изобретает – она пишет «как слышит, как дышит».
Американские поэты считали Валентину «своей» – и действительно, зачастую форма ее стиха апеллирует к американской поэзии позднего ХХ века; однако она была поэтессой глубоко русской и в душе оставалась такой до последнего дня. Валя часто жаловалась, что стихи ее не понимают, что до сих пор она не признана как поэт (хотя на ее первый сборник «Огни», вышедший в 1973 году, откликнулись положительными рецензиями Ирина Одоевцева и Юрий Терапиано*). В то время она писала об этом в одном из своих стихотворений:
Меня не хвалили и не лелеяли,
падчерицей я нелюбимой была.
И Муза моя, моя Лорелея,
Будто в болотце где-то жила.
Но я говорила то, что хотела,
и так, как хотела, строчку вела.
И были в ней дух и душа, и тело,
всплески весла и взмах крыла.
Две основные темы – два лейтмотива – проходят, на мой взгляд, через всё творчество поэтессы. Первая тема – трагедия русского поэта, волею судьбы оказавшегося в изгнании. Многие стихи Валентины Синкевич отражают трагическую судьбу целого поколения военных лет, когда мир «расколот на Запад и Восток». «Были мы теми, / чужими. Тенью тех катастроф», – пишет Синкевич в стихотворении, посвященном поэту Павлу Бабичу. Еще одна тема как бы перекликается с этим: одиночество человека в огромном мире/городе, где «...улицы – пропасти сплошь и обрывы. / Вышли на улицу, люди на улицу вышли – / как им здесь твердо и одиноко!» Но поэтесса по-своему любит этот город «чужой и родной», где «над собором российским парит херувим с иностранным акцентом и ликом».
Об одиночестве, об отсутствии читателя размышляли многие писатели-эмигранты – скажем, Зинаида Гиппиус в литературных дневниках, Георгий Адамович в «Одиночестве и свободе». В 1933 году в статье «Одинокий художник», напечатанной в газете «Возрождение», профессор И.А. Ильин пишет о феномене одиночества творческого человека: «Оно объясняется тем, что художественный акт одинокого поэта по своему строению недоступен его современникам». Отсут-ствие читателя, творческое одиночество Синкевич ощущает очень остро, но не жалуется, потому что для нее главное – «…покорно поплыть / к единственной видимой цели / к перу и к бумаге в столе». В ее стихах это состояние оформляется как некая раздвоенность, изгойство человека, выживающего на чужой земле творчески, – пишущего на родном языке в иноязычной среде и в совершенно иной культуре:
...Я чужбинную ноту пою –
насквозь, надрывно и томно
в небоскребно-бетонном раю –
птицей на ветке темной.
Так пою, что не знаю сама –
где я? Откуда я?
Только пыль да ковыль,
на дорогу сума…
Эх, не сойти бы с ума
в русский платок плечи кутая.
Именно в этой отчужденности, в отсутствии массового читателя и выражалась ее творческая изолированность. В стихотворении «Свобода» поэтесса восклицает: «И если спросят об имени-отчестве – / отвечу им – Одиночество». Или еще:
А прислушиваюсь – в доме ни звука.
Только в берег бьется волна,
а от берега в даль – глубина,
и от дали в берег – разлука.
Тем не менее, творчество Валентины Синкевич многогранно. Поэтесса смотрит на мир как бы в лупу, и каждая его частица становится выпуклой и осязаемой. Тема творчества – еще одна, что ее волнует. Творчество не только литературное, но и в живописи, театре, музыке. Процесс этот болезненный, сродни отторжению от себя части жизни, самой себя. Плод художественного творения несет в мир тепло, энергию творца... и его тайну:
Снова Мастер в огне ты.
Не камин, не свеча, не очаг,
а костер. В нем сгорают приметы
вечеров и ночей, и рассветов,
вереницы беспечных обедов,
нарушения клятв и обетов.
Твой костер, твой заклятнейший враг,
у которого в пламени – тайна.
Многие годы рядом с Валей был ее друг – художник и поэт Владимир Шаталов, человек глубоко талантливый, со своей драматичной судьбой и сложным характером. Ему посвятила она ряд стихотворений, включая и это – эмоциональное по своему накалу:
Но судьи ждут. И рубят лес.
Легенда, облачась в туман, уходит дальше.
А на костер твой смотрят Бог и бес.
И ты в средневековом пламени сгораешь.
Валентина Синкевич ценила искусство; тема художника, сжигающего себя на костре собственного творческого пламени, близка поэтессе. Для нее самой процесс поэтического творчества – это «дрожь, это жар, будто ночью пожар, и светлый феникс из пепла, и снова пожар». Строчки эти перекликаются со стихами Анны Ахматовой:
Это – выжимки бессонниц:
Это – свеч кривых нагар,
Это – сотен белых звонниц
Первый утренний удар...
Стихи Валентины Синкевич, прежде всего, – глубокое осмысление окружающего, опирающееся на личные впечатления и переживания. Каждое стихотворение поэтессы – маленькая драма, сродни драме монахини, отдавшей жизнь вере:
Как дверь распахнута твоя душа.
Но никого. И тяжело дыша
опять ложишься ты во гроб тесовый,
опять молитвы и опять засовы...
– или драма одинокой женщины, когда «невольно мерещится пистолет у ее виска» (Из стихотворения «В ресторане»).
Нина Берберова в одной из своих статей писала, что искусство «вкладывать максимальный смысл в слова» и есть искусство поэзии. На мой взгляд, Валентина Синкевич искусством этим владела виртуозно. Что мне кажется особенно важным – при всей своей драматичности, в поэзии ее отсутствует нота жалости, нет слащавой сентиментальности. Это поэзия личности сильной. Она как бы раздвигает жизненные рамки, за которыми прячется человеческая душа, и читает ее, и выслушивает ее, как врач, желающий помочь тяжелобольному пациенту.
«И строки напитать добром» – как характерна эта строчка для Валентины Синкевич, поэта и человека, щедро дающего и тепло, и доброту всем, кто в этом нуждается! Жизнь поэтессы была немыслима без окружающей ее природы: цветов, низкого летнего неба, «русской» березы за окном дома, и, конечно же, любимых животных: «и непонятно, – словно генный гений-атом, – / любовь к живому слову подарил, / к живому дереву, и перышку, и шерсти».
Красивая, статная, с синими улыбчивыми глазами, она всегда выглядела необыкновенно молодо. А когда спрашивали поэтессу, в чем секрет ее молодости, она отвечала с улыбкой: «В собаках». Да, именно поэзия и любовь к животным, которая перешла к ней от отца, были по-настоящему важны в ее жизни. Собак у нее было пятеро – бывших бездомных бродяг. В стихотворении «Плач по зверю» мы слышим плач человека, потерявшего близкого друга:
Огромный земной хлеб
моей нежности,
кормивший тебя на земле,
горит.
И пепел стелется по травам.
Ты там, где меня нет.
И дом засыпает один,
смутно помня
запах бега, травы и листьев,
запах земли, и солнца,
и тени, запах времен года,
и запах твоего имени.
Я называю его.
Но ты не слышишь меня.
Или из другого стихотворения:
Кирпичная стена. Балкон. Собака.
Какому знаку зодиака
быть благодарной? К чьей руке
припасть за щедрость этого подарка?
Кирпичная стена. Балкон. Собака.
И ветер гладит по щеке.
В музыке ее стихов нет чужих или фальшивых нот. Нет лжеписания. Есть творчество – вдохновенное, высокое: «Но пишет поэт. И над ним / золотое свеченье. И только». И нет бесстрочных дней; в каждой строке прожитое мгновение, выплеснутая мысль, разбуженная тишина, растревоженная успокоенность и обращение к Богу:
Дай напиться стихами, Боже.
Ветер гуляет по коже,
красный ветер по белой коже
русских моих стихов.
Стихи Валентины Синкевич и драматичны, и эмоциональны; они полны любви к ближнему, ко всему окружающему, будь то греческая актриса или забытый калифорнийский поэт, картины Портинари или дом, в котором жил Эдгар По. Человек высокого интеллекта и огромной человеческой доброты, она остро чувствует и сопереживает «чужую боль, чужой надрыв».
Почти двадцать лет редактировала она известный поэтический альманах «Встречи», помогала молодым поэтам, занималась литературной критикой и всегда была окружена друзьями, которые тянулись на огонек ее поэтического и вдохновенного творчества:
Может, в этом есть нечно странное:
письма пишу в разные страны я,
разным людям пишу я разное
и письма их ко мне праздную...
Малое всё – велико одинаково.
Всё именую в жизни Итакою.
Вместе плывем. И поэтому –
всё вдохновляет. Всё здесь поэтово!
Валентина Алексеевна жила в пригороде Филадельфии, ее небольшой и уютный домик находился на тихой улице, за пределами шумного города. Здесь она писала, редактировала альманах «Встречи», принимала друзей и часто проводила вечера в одиночестве. Из стихотворения «Здесь я живу», написанного в 2000 году:
Был когда-то у меня кочевой шатер,
был когда-то у меня кочевой костер.
Нет их. Здесь стоит неподвижно дом –
я живу со стихами в нем.
Стихи писала Валентина Алексеевна обычно ночью, в тишине дома, вспоминая прошлое, возвращаясь мысленно в далекое детство:
Не спать. Так просто тихо и светло
идут года и возвращают детство,
в котором домик снегом занесло,
и карандаш – единое наследство.
Дом ее был заполнен книгами, часто с автографами поэтов и прозаиков всех волн эмиграции: Ирины Одоевцевой, Олега Ильинского, Лидии Алексеевой, Дмитрия Шаховского (Странника), Николая Моршена, Рины Левинзон, Лии Владимировой, Бориса Филиппова, Леонида Ржевского и многих других, а также картинами таких художников русской диаспоры, как Владимир Шаталов, Михаил Качуровский, Сергей Голлербах и др.
Так случается в нашем поэтическом мире: кого-то творчество выдвигает вперед, кто-то пробивается сам. Для одних поэзия – развлечение, для других – дело всей жизни. Для поэтессы Валентины Синкевич поэзия (в широком смысле слова, не только собственная) – ее жизнь, ее любовь.
В тот первый ряд – нет, не иду.
Другие за меня прильнут к светилам.
Тружусь я в одиноком, но в своем саду, –
Всё остальное – не по силам.
Валентина Алексеевна была не только замечательным поэтом, но и прекрасным эссеистом. В Америке ей посчастливилось познакомиться со многими прозаиками и поэтами всех трех волн эмиграции. Таким образом, в жизни ее было много незабываемых встреч с интересными людьми, многие из них стали ее близкими друзьями, о которых она рассказала в своей книге воспоминаний «…с благодарностию: были», – так назвала она книгу литературных мемуаров, изданную в Москве в 2002 году. Следующая книга ее воспоминаний «Мои встречи. Русская литература Америки» вышла в России в 2010 году. В эти сборники вошли статьи о Л. Ржевском, И. Елагине, Л. Алексеевой, Ю. Иваске, О. Анстей, Н. Моршене, О. Ильинском, В. Шаталове, Д. Бобышеве и о многих других; эссе о поэтах Страннике, Лидии Алексеевой, Лии Владимировой, Иване Елагине, Олеге Ильинском и др. поведали нам историю их жизни и творчества.
Близкий друг Валентины Алексеевны, поэт, издатель, писатель, эссеист и литературный критик Борис Андреевич Филиппов когда-то описал свой труд эссеиста так: «Нет в этих статьях и очерках никаких модных формалистических анализов. Это – впечатления и наблюдения читателя – не больше. Читателя, который и сам в какой-то мере причастен к литературе». Именно таким читателем-наблюдателем, свидетелем-современником и предстает Валентина Алексеевна Синкевич в своих многочисленных воспоминаниях о тех, кто оставил глубокий след в ее жизни.
В доме поэтессы часто собирались друзья-литераторы. Здесь останавливался поэт Иван Елагин, дружба с которым продолжалась до самой его смерти в 1987 году; гостили поэты Дмитрий Бобышев и Вадим Крейд, Олег Ильинский и израильская поэтесса Рина Левинзон, писатели Леонид Ржевский и Борис Филиппов, а также старшая дочь авиаконструктора Игоря Сикорского, с которым Валентина находилась в близком родстве. В книге воспоминаний Константина Федоровича Синькевича (так он писал свое имя) «Вне родины» есть фотография семьи Сикорских-Синкевичей, сделанная в 1968 году. В первом ряду, среди близких родственников сидит Валентина Алексеевна. «В Америке мы встретились с Валентиной Синкевич, дочерью нашего младшего дяди Алеши, родившейся в Киеве в 1926 году. О ее рождении, мы, живя за границей, ничего не знали... С тех пор Валя стала бывать у нас...», – вспоминает К. Синькевич.
В 1989 году, после более чем 45-летнего перерыва, поэтесса посещает Россию, возвращается туда и стихами. Приезжает, чтобы положить цветы на могилу так и не дождавшейся ее матери, на могилы погибшей сестры и рано умершего отца.
Впереди города, за моря-океаны
уводящие. Шли – и я ухожу
ото дней, что были и впрямь окаянными…
А теперь иноземцем на свой городишко гляжу.
Позже Валентина еще несколько раз приезжала в Россию, где ей всегда оказывали теплый прием. На ее вечера поэзии собиралось много поклонников ее таланта. В те посещения завязались новые знакомства, появились новые друзья; издаваемый ею альманах поэзии «Встречи» пополнялся стихами российских поэтов.
Часто по ее инициативе «мы стихи читали друг другу», или обсуждали книжные новинки, спорили, выступали на вечерах поэзии… Была в то время в русскоязычной Филадельфии насыщенная творческая жизнь. Это Валентина Алексеевна объединила вторую и третью волны эмиграции, открыла «двери» поэтам всех волн и эстетических направлений в поэтический альманах «Встречи».
На смену Вале пришли другие поэты, но нет уже той атмосферы взаимотворчества, ночных телефонных звонков, заполночных задушевных разговоров о поэзии. «И он звонит, говорит, отвечает / плачет, радуется, горит», – пишет поэтесса, ибо для нее телефон был живым источником общения, скрадывающим порою ее одиночество.
Желтеют со временем страницы старых книг, уходят поэты. В стихотворении «Наследство» поэтесса смотрит на пожелтевшие страницы забытых книг и размышляет:
Зачем они так страшно пожелтели?
Зачем так быстро стерлись имена?
И ни одной рождественской
нарядной ели,
ни одного ласкающего глаз пятна.
И глас молчит. Но где-то на странице –
как странно жив еще поэт –
как будто бьется, умирая, птица,
взглянув на солнца странный,
страшный свет.
Страницы поэтических книг Валентины Алексеевны еще не успели пожелтеть. Радостно шелестят они, шепчутся строчки стихов, живут своей жизнью, доставляя радость читателям... – но нет уже с нами самой поэтессы. Ее не стало теплым июньским днем 2018 года. Будто предчувствуя свою смерть, она писала:
Но сейчас только диву даешься: всё мне –
это спелое небо, несжатое спелое лето,
и поэтова песня о близкой зиме.
В этот вечер – последняя песня поэта.
25 июня 2018 года Валентина Алексеевна Синкевич ушла из жизни, оставив после себя богатое наследие. С 1983 года она была главным редактором альманаха «Встречи» (до 1983 – «Перекрёстки») и единственным составителем антологии русских поэтов второй волны эмиграции «Берега» (Филадельфия, 1992). Она – один из авторов-составителей «Словаря поэтов Русского Зарубежья» (СПб., 1999). Валентина Синкевич опубликовала около 200 очерков, рецензий и критических статей, была автором шести сборников поэзии и двух книг литературных статей и воспоминаний. Валентина публиковалась в ряде антологий и сборников, а также печаталась в периодических изданиях России и Америки. Часто ее статьи появлялась на страницах «Нового Журнала», «Граней» и других журналов Русского Зарубежья.
Валентина Алексеевна Синкевич была одной из тех, цель жизни которой – творить добро, и люди платили ей в ответ добром. И хотя она долго болела, и смерть ее не была неожиданностью, уход ее из жизни стал потрясением для всех. Чувство большой потери навсегда останется в сердцах тех, кто знал Валентину Алексеевну, соприкоснулся с ее талантом.
Когда-то, после смерти поэта Ивана Елагина, Валентина Алексеевна посвятила ему стихотворение «Но я не согласна...» Именно те размышления о жизни и смерти, о поэтическом слове, те чувства, которые она выразила в этом стихотворении, отражают суть ее творчества, так как Слово Валентины Синкевич живет и будет еще долго жить на страницах ее книг.
И смерть, говорят, лишь второе рожденье.
И в смерти темно. И темно в предрожденьи.
А жизнь, говорят, одно лишь мгновенье.
Но я не согласна. Ведь в жизни
и в слове нельзя быть безгласной!
-----------
И грустно уходит поэт
И лиру с гвоздя не снимает.
Но я не согласна.
Ведь, Господи, кто его знает,
рождается он или он умирает,
оставивший лиру поэт?!
Писательская эмиграция бурлит, рождает новые шедевры – и «нешедевры», чьи-то имена исчезнут, чьи-то останутся для потомков. Среди оставшихся навсегда займет достойное место поэзия Валентины Алексеевны Синкевич.
Филадельфия
________________________________________
* Одоевцева, И. (1973) «‘Огни’ Валентины Синкевич». Новое рус. слово. 9 декабря; Терапиано, Ю. (1973) «Огни». Рус. мысль. 20 декабря.
