Елена Дубровина

     

В поисках Андрея Блоха

     

1. ЗАГАДКА ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ

     

    Эта почти детективная история началась с одного прелестного стихотворения, напечатанного в двух разных номерах парижской газеты «Возрождение» за 1930 год, но… под двумя разными именами. Мое внимание привлекли первые две строчки: «Я много знал и много забывал / Былых имен…»:

     

                                        Я много знал и много забывал

                                        Былых имен и полустертых чисел.

                                        Кто миром в смутной темноте водил,

                                        Одних унизил, а других возвысил?

     

                                        Зачем терзались люди сквозь века,

                                        Искали слепо, тщетно доли лучшей?

                                        Вела ли их незримая рука?

                                        Бросал ли их необъяснимый случай?

     

                                        И если кто-то этого хотел

                                        И души смертных осудил на муку,

                                        Когда ж положит Он всему предел

                                        И отведет безжалостную руку?

     

    Первая публикация этого стихотворения появилась в № 1710, 6 февраля 1930 года под авторством Андрея Блоха, вторая – в № 1808, 15 мая того же года, – но уже под авторством Юрия Мандельштама. Проверила – в сборник стихотворений Ю. Мандельштама, вышедший в Гааге в 1990 году, это стихотворение не вошло. Значит, автор – Андрей Блох. Но что если я ошибаюсь, и в готовящийся мною новый, полный сборник стихов Ю. Мандельштама это стихотворение не войдет по моей вине? Начинаю внимательно перелистывать подшивку «Возрождения» за 1930 год и нахожу следующее объявление (привожу его полностью и в точности):

     

    «Под стихотворением, напечатанным в «Возрождении» в ном. 1008 – поставлена по ошибке подпись Ю. Мандельштам. В действительности под означенным стихотворении должна стоять подпись А. Блох»². (Здесь и далее выделено мной. – Е.Д.)

     

    Прочитав внимательно, я заметила, что в эту самую «поправку» закрались две новые опечатки: номер газеты и орфографическая ошибка… Тем не менее, значит, это стихотворение Андрея Блоха. Что ж, бывает и такой казус, но именно эта ошибка в авторстве и само стихотворение побудили меня начать поиск его автора, поэта Андрея Блоха.

     

2. А. БЛОХ: ОДИН ИЛИ ДВА ПОЭТА?

     

    Сначала просматриваю все номера газеты «Возрождение». И здесь я узнаю, что некто А.С. Блох с 1924-го по 1930 год принимал активное участие в работе «Зеленой лампы» Мережковских, «Кочевья» и литературных заседаниях. Например, в газете «Возрождение» объявление гласит:

     

    «6 апреля 1929. Собеседование: «Миф о Пушкине» (О новом понимании поэта). В беседе участвовали Г.В. Адамович, А.С. Блох, И.А. Бунин, З.Н. Гиппиус, Д.С. Мережковский, Н.А. Оцуп, Б.Ю. Поплавский и др.»

     

    Или:

    «15 апреля 1930. Собеседование на тему «Чего они хотят?» («Современные записки» и «Числа»). В прениях участвовали Н.М. Бахтин, А.С. Блох, И.А. Бунин, В.С. Варшавский, З.Н. Гиппиус, Г.В. Иванов, Б.Ю.Поплавский, Н.А. Тэффи, М.О. Цетлин и др. Резюме этого собеседования: Числа. 1931. № 2-3».

     

    Надо сказать, что приглашались в дом Мережковских только избранные. Вот что пишет об этом Юрий Терапиано в «Русской мысли»:

     

    «Собрания у Д.С. Мережковского и Зинаиды Гиппиус, так называемые «воскресенья», не были салоном в точном смысле этого слова. Мережковские собирали единомышленников, интересующихся не только литературой, но и метафизикой; их салон был закрытым, куда допускались далеко не все, как и в «Зеленую Лампу». Недаром Мережковский любил сравнивать «воскресенья» и «Зеленую Лампу» с собранием заговорщиков, строго охраняющих свои тайны»³.

     

    Был ли среди завсегдатаев «Зеленой лампы» поэт Андрей Блох? Только в одной из реклам на доклад Бориса Поплавского о «Согласии погибающего с духом музыки» среди участников прений, таких как Адамович, Газданов, Оцуп, Сосинский, есть А. Блох, а не А.С. Блох. («Возрождение», 1929. 23 мая). Самый простой поиск в Интернете дает мне имя поэта Андрея Блоха с отчеством Григорьевич, хотя упоминаний о нем очень мало. Для уточнения обращаюсь, как всегда, за помощью к «Словарю поэтов Русского Зарубежья». В разделе, посвященном первой волне (под редакцией Вадима Крейда), нахожу краткую биографию Андрея Блоха, где информация о его посещениях собраний «Зеленой лампы» и «Кочевья» отсутствует, – как, кстати, и его отчество. Привожу только начало статьи:

     

    «Блох Андрей. Эмигрировал во Францию. Служил (вероятно, между 1922 и 1926 гг.) во Французском иностранном легионе. Печатался в журналах «Русская мысль» (1922), «Перезвоны» (1926), «Современные записки» (1930), в газ. «Любавское русское слово», «Слово» (Рига). Писал рассказы. Его последняя – известная нам – публикация относится к 1930 году…»⁴

     

    Те же биографические данные есть и в именном указателе антологии Вадима Крейда «Вернуться в Россию стихами»⁵. И здесь отчество отсутствует. Просматриваю мемуары Одоевцевой, Берберовой, Яновского, Седых, Гуля, Вертинского и др. – ничего нет, ни строчки об Андрее Блохе.

    Листаю энциклопедический словарь «Литераторы Санкт-Петербурга. XX век», том 1, – имя Андрея Блоха также отсутствует⁶. Однако информация о нем появляется в 4-м томе того же издания на стр. 69 и 171 с инициалами А.С. Блох. Открываю книгу Владимира Варшавского «Незамеченное поколение», вышедшую в 1956 г. в Издательстве им. Чехова в Нью-Йорке, и читаю следующее:

     

    «Во всей эмиграции это был единственный круг людей, относившихся к «молодым» с сочувствием и желанием помочь. Может быть, только благодаря их поддержке молодая эмигрантская литература и не зачахла окончательно. Они старались обратить на «молодых» внимание, добивались, чтобы их печатали. Тут нужно назвать еще А.С. Блоха, человека, не написавшего ни одной строчки, но сыгравшего в возникновении «парижской школы» бóльшую роль, чем многие поэты»⁷.

     

    Именной указатель в издании 1956 года отсутствует. В переизданной книге В. Варшавского (издательство «Русский путь») в 2010 г. нет даже упоминания об А.С. Блохе. Кто-то по каким-то причинам решил этот параграф полностью удалить из переиздания. К моему большому удивлению, при сравнении текстов первого издания 1956 года и издания 2010-го нахожу разночтения: выброшены или сокращены целые параграфы, переделаны отдельные фразы и т.д. Однако моя задача – узнать (пока хоть что-то) о поэте Андрее Блохе.

    Обращаюсь к изданию Московского университета «Русский Париж»⁸ под редакцией доктора филологических наук М.В. Михай-лова с надеждой найти нужную мне информацию. Здесь есть та же самая цитата В. Варшавского, однако в именном указателе, составленном Е.Г. Домогацкой, говорится, что «А.С. Блох – поэт, автор двух сборников стихов». Странное противоречие с утверждением Варшавского: А.С. Блох «не написал ни одной строчки», а здесь – автор двух книг и указана страница цитаты. Хм... И опять то же самое: А.С. Блох, поэт, – в «Словаре Русского Зарубежья» Дома-музея Марины Цветаевой.

    Из моего письма Вадиму Крейду:

     

    «В антологию «Мы жили тогда на планете другой» стихи А. Блоха включены не были, как и в ранние антологии «На Западе» и «Муза Диаспоры». Имя его отсутствует и в словаре Вольфганга Казака. Загадочная личность. Я нашла в «Возрождении» две интересные заметки. Первая – А. Блох аккомпанировал Вертинскому в 1932 году, а в 1934 А. Блох писал о Голливудских актерах. Здесь, вероятно, или другой Блох, или опечатки. Кино занимался в то же самое время Ной Маркович Блох (которого, кстати, часто путают с отцом Раисы Блох, Ной Львовичем Блохом). Однако нельзя исключить вероятность, что это мог быть и поэт А. Блох. Судя по объявлениям в «Возрождении», А.С. Блох часто принимал участие в прениях в собраниях «Зеленой лампы» и в «Кочевье» наравне с Буниным, Адамовичем, Газдановым, Оцупом, Сосинским и др. Кто же был этот загадочный А.С.Блох – поэт или тот, кто «не написал ни одной строчки?»

     

    По мере продолжения поиска какие-то факты отбрасываются  как противоречивые, но появляется новая информация. И вдруг –  удача! – нахожу ссылку в именном указателе в книге Г. Адамовича «Литературные заметки. Книга первая» (под редакцией О. Коросте-лева): «Блох Андрей Григорьевич, поэт, прозаик ‘незамеченного поколения’»⁹. Далее, листаю книгу «Вл. Вл. Набоков. Собрание сочинений русского периода в пяти томах». На странице 767 читаю следующее:

     

    «Андрей Блох. Стихотворения. Впервые: Руль. 30 ноября 1927. Андрей Григорьевич Блох впоследствии выпустил еще одну книжку «Поэмы и стихи» (Париж, 1929)»¹⁰.

     

    У В. Ходасевича в его «Камер-фурьерском журнале»¹¹ есть в именном указателе, подготовленном О.Р. Демидовой, следующее описание: «Блох Андрей С. – поэт, автор поэтических сборников ‘Стихотворения’ (Париж, 1927) и ‘Поэмы и стихи’ (Париж, 1929)» – и дальше: «Блох Арнольд Самсонович – общественный деятель, деятель культуры, близкий друг Л. Червинской». Значит ли это, что было два А.С. Блоха? Или где-то произошла ошибка?

    Просматриваю «Архив Современных Записок» – опять под редакцией Олега Коростелева, – на стр. 515 в сноске № 7 читаю: «В стихотворный отдел 42-й книги СЗ (с. 211-216) вошли произведения Г.В. Иванова, Б.Ю. Поплавского, А.С. Блоха и И.Н. Голенищева-Кутузова»¹². Проверяю – да, в «Современных записках» № 42 действительно было напечатано последнее стихотворение Андрея Блоха «Поезд». На стр. 945 того же «Архива Современных записок» внесена следующая поправка: «Стр. 452, 7-я снизу строка – надо читать не Андрей Григорьевич Блох, а А.С. Блох». Однако на стр. 452 упоминание об Андрее Григорьевиче Блохе отсутствует! И все-таки в этой же публикации я снова нахожу: Андрей Григорьевич Блох. Но у меня возникает сомнение: по-моему, на стр. 515 надо читать как раз наоборот, не А.С. Блох, а Андрей Григорьевич Блох (в случае, если А.С. Блох «не написал ни одной строчки»). Ясно одно: опять произошла какая-то путаница, и, увы!, некоторые российские литературоведы явно ошибались¹³. Путаница – да, хотя есть маленькая удача: здесь у поэта Андрея Блоха снова появилось отчество – Григорьевич.

    А вдруг мои догадки подтвердятся – и действительно были два Блоха: Андрей Григорьевич – поэт, а Арнольд Самсонович – общественный деятель? Итак, осталось узнать, кто же был на самом деле Арнольд Самсонович Блох, которого постоянно принимали за поэта Андрея Блоха, или... он тоже писал стихи?

     

3. «НЕ НАПИСАВШИЙ НИ СТРОЧКИ…»

БЛОХ АРНОЛЬД САМСОНОВИЧ

     

    Думаю, что читателю, как и мне, будет интересно познакомиться с Арнольдом Самсоновичем Блохом. Загадочная его фигура на самом деле оказалась не такой уж загадочной и, во всяком случае, по мере знакомства с биографией Арнольда Самсоновича узнаю, что поэтом он действительно не был, хотя и был страстным любителем поэзии.

    В мемуарах его описывают как человека блестящего ума, энциклопедических знаний, чьи устные рассуждения о философии, литературе (особенно поэзии) и истории поражали даже самых известных писателей эмиграции. Называли его «человеком Монпарнаса», так как почти ни одно заседание «Зеленой лампы» или «Кочевья» не проходило без его участия. Имя его с уважением часто упоминали Г.Адамович, В. Ходасевич, В. Варшавский, с которыми он был дружен. Связывали его и отношения с богемной красавицей, поэтессой Лидией Червинской, дружба с Ириной Одоевцевой, Юрием Фельзеном и Довидом Кнутом. Лидия Червинская посвятила Арнольду Самсоновичу Блоху стихотворение с инициалами А.С.Б., вошедшее в ее последний сборник стихов (1956), где есть такие слова:

     

                                        Когда-то были родина, семья,

                                        враги (или союзники), друзья…

                                        Теперь остались только ты и я –

                                        но у тебя и в этом есть сомненье.

     

    Под сомнением остаются для нас и близкие их отношения. Позже где-то проскользнет у В. Ходасевича о разрыве между ними. На книге, подаренной Арнольду Блоху другой поэтессой, Ириной Одоевцевой, она написала следующее: «Дорогому Арнольду Самсоновичу Блоху с пожеланиями счастья. Париж. Май 1957 г.». А.С. Блох был наиболее частым гостем в доме В. Ходасевича. Только в своем «Камер-фурьерском журнале» Ходасевич назвал его имя около 30 раз.

    Арнольд Самсонович Блох родился в Санкт-Петербурге 22 февраля 1898 года в состоятельной купеческой семье, получил прекрасное образование еще до поступления в Московский университет. По специальности Блох был ювелиром, однако литература, а главное – поэзия, стали его страстным увлечением, поэтому в 1923 году в память умершего поэта Александра Блока назвал он своего сына Александром. О своем отце, Арнольде Самсоновиче Блохе, Александр Блох (он же – Блок) писал 2 февраля 1998 года:

     

    «Мой отец <…> эмигрировал в Париж в 1924 или 25. Он был большим поклонником Ахматовой, и, я полагаю, он видел ее раз-другой перед революцией. После войны контакт был установлен нашей кузиной, Евгенией Клебановой, которая, будучи американской гражданкой, часто ездила в Россию, встречалась с Ахматовой и с большим риском привозила ее рукописи и рукописи Мандельштама для публикации в «Воздушных путях» <…> Через нее я познакомился с Ахматовой»¹⁴.

     

    В 1924 году, когда Александру исполнился только год, семья покинула Россию. Сначала они уехали в Германию, но вскоре переехали в Париж. Благодаря своим глубоким знаниям поэзии, живописи, литературы Арнольд Самсонович сразу занял особое место в русской литературной диаспоре Парижа, снискав уважение писателей как старшего, так и младшего поколений. Из письма главного редактора нью-йоркского литературного журнала «Опыты» Р.Н. Гринберга¹⁵ Г.Адамовичу от 4 апреля 1953 года:

     

    «Уговорите Арнольда Самсон.[овича], чтоб он что-нибудь написал для меня. Нет спору, что его нужно просить, поощрить, а там и сам захочет, но меня он не слушается, а самому ему ужасно как хочется что-то написать, – понять можно. У него какая-то затрудненная жизнь, не знаешь, как за него приняться. А знает он бездну, о которой он бы мог нам рассказать»¹⁶.

     

    В следующем письме, от 21 апреля того же года, Гринберг с неким сарказмом обвиняет Блоха в честолюбии и сетует, что на его просьбу написать что-то для его журнала, Арнольд Самсонович так и не откликнулся:

     

    «Вы говорите, что АСБ строчит и потеет для нас, я заметил, что у меня навертывается слеза, что при моем нраве вещь весьма необычная. Давай ему Бог, и я ему мешать не буду, а буду ходить на цыпочках, как в доме, где лежит больной. У меня такое чувство, что мы размыли курган, куда человек сам себя угробил на десятки лет, откуда он видел свет и ему завидовал и стал его ненавидеть от своего же бессилия. Так случается довольно часто с людьми особенного честолюбия. Но Вы правы. Может быть, ничего и не выйдет от потуг... Муки АСБ должны быть страшные. Только перезрелые девы могут испытать нечто подобное, воображаю, от запоздалых родов. Будем надеяться, что всё обернется интересной статьей и украшением для нас»¹⁷.

     

    Однако ни одного материала А.С. Блоха в «Опытах» – как, впрочем, и в других изданиях, – так и не появилось. По-видимому, любить и знать литературу еще не значит стать писателем. И почему вдруг после войны А.С. Блох отдалился от литературного окружения, мы, наверное, так и не узнаем.

    Г. Адамович так описывает А.С. Блоха в письме от 15 октября 1954 г. к Юрию Иваску:

     

    «Есть у нас Арнольд Блох, друг (теперь враг, но, надеюсь, временно) Червинской. Загадочный человек, с какой-то бессильной, но редчайшей тонкостью в мыслях. Варшавский может Вам о нем рассказать. Надо было бы его расшевелить»¹⁸.

    И всё же только В. Набокову удалось «расшевелить» и, наконец, уговорить Арнольда Самсоновича перевести с английского на русский язык предисловие к своему роману «Защита Лужина»:

     

    «Настоящее предисловие было опубликовано в парижском издании романа 1967 г. (Edition de la Seine) со следующим примечанием: «Защита Лужина» была издана в английском переводе в 1964 году в Нью-Йорке и Лондоне под более кратким заглавием ‘The Defence’ («Защита»). Нижеследующее предисловие написано В. Набоковым для американского и английского издания» (с. 17). Согласно изысканиям М. Джулиара, перевод предисловия на русский язык подготовил Арнольд Самсонович Блох при участии автора»¹⁹.

     

    Арнольд Самсонович Блох, «загадочная» фигура русской эмиграции, дожил до 93 лет и умер 15 декабря 1991 года. Его могила находится на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

    Рассказывая о самом А.С. Блохе, надо сказать несколько слов и о его брате Виталии Самсоновиче Блохе, который занял определенную позицию в художественной среде 1920–1970 годов. Виталий Самсонович Блох (1900–1975) был искусствоведом, коллекционером и арт-дилером. Получив, как и брат, прекрасное образование, он легко влился в среду европейских искусствоведов, среди которых было много выходцев из России, таких как Андрей Трофимов (псевд. Александр Трубников), Владимир Гиршман, Александр Попов, Роберт Тартаковский и другие. Виталий Самсонович изучал историю искусств в Московском университете. Совсем еще молодым человеком он успел получить в Москве известность как художественный критик. В 1923 г. он покинул Россию, а уже в 1925 году открыл в Амстердаме филиал берлинского художественного дилерского центра Ротманна. Он много путешествовал, владел художественными галереями в Риме, Флоренции, Лондоне, Берлине, Париже. Во время войны, с 1943 по 1945 гг., жил в Гааге. После войны Виталий Самсонович Блох вернулся в Париж, где и умер в 1975 году.

    Сын А.С. Блоха – Александр Блок (или Блох, псев. Жан Бло) стал известным французским писателем, литературоведом и переводчиком на французский язык русских поэтов, таких как О. Мандельштам, А. Блок и др. Во время войны он принимал участие во Французском сопротивлении. Александр Блок – автор более 30 книг, эссе и публикаций, переведенных на многие языки мира. Его монографии о творчестве Ивана Гончарова, Владимира Набокова, Александра Блока, написанные по-французски, переведены на русский язык. В 1990 г. он основал русский Пен-клуб; умер в 2019 году в Париже на 97-м году жизни. Александр Блок, как и его отец, через всю жизнь пронес любовь к России. Он любил повторять: «Если живопись принадлежит Италии, музыка – Германии, то литература, безусловно, – России».

     

4. «ОН ВСЮДУ ВНОСИЛ ДУХ ТВОРЧЕСТВА…»

ГРИГОРИЙ АНАТОЛЬЕВИЧ БЛОХ

     

    Итак, мы теперь знаем, что Арнольд Самсонович Блох поэтом не был. Путаница произошла, видимо, из-за объявлений в газете «Возрождение». Как мы выяснили, отчество поэта Андрея Блоха – Григорьевич.

    Всё же прежде всего я установила, что поэт Андрей Блох не состоял в родстве ни с Арнольдом Блохом, ни с поэтессой Раисой Блох. Поиски Andre Bloch (Blokh, Bloch, Block) во Франции дали мне три имени: Андре Блох (1873–1960) – известный французский композитор, еще один Андре Блох (1893–1948) – прославленный математик, гений, совершивший тройное убийство своей семьи и проведший сорок лет жизни в сумасшедшем доме, и последний – Андре Блох (1914–1942) – был известен как герой Французского сопротивления. Однако все они родились во Франции.

    Обращаюсь снова к «Словарю поэтов Русского Зарубежья» – за биографией Андрея Блоха следует биография другого поэта – Григория Анатольевича Блоха, родившегося в Санкт-Петербурге в 1867 году. Невольно возникает мысль: а что если Андрей – его сын? Ведь Андрей Блох является и поэтом, и переводчиком, а отчество его Григорьевич. Совпадение? Проверяю родословную Григория Анатольевича Блоха и нахожу подтверждение, что Андрей Блох был сыном Григория Анатольевича, но если у других членов семьи есть даты рождения и смерти, то в графе Андрея Блоха стоят прочерки. Возможно, что ознакомление с биографией и творчеством Григория Анатольевича Блоха, еще одной яркой личности русской диаспоры во Франции, поможет раскрыть тайну его сына – Андрея Григорьевича Блоха.

    Григорий (Гирш) Блох родился в Могилеве-на-Днестре 3 ноября 1867 в семье коллежского асессора и земского врача, Анатолия Ивановича (Натана Евновича) Блоха (1826–1900) и его жены Розалии Менделевны фон Трахтенберг (ок.1835–?), родом из образованной и многодетной дворянской семьи. Чин коллежского асессора, полученный до 1845 года, давал право на потомственное дворянство (позднее даровали лишь личное дворянство) и на обращение «Ваше высочайшее благородие». Розалия была дочерью известного в своё время доктора Менделя фон Трахтенберга из Вильно. Она с детства училась музыке и стала в будущем прекрасной пианисткой. Отец Григория, Анатолий Иванович Блох, был доктором медицины, знающим и талантливым врачом; он работал ординатором Могилёвской тюремной больницы. По воспоминаниям современников, это был человек не только глубоких разносторонних знаний, но и по своим душевным качествам – личность выдающаяся. Будучи большим поклонником классического образования, он с детства воспитывал в сыне любовь к латинским и греческим классикам, в то время как мать, Розалия Менделевна, привила сыну любовь к музыке. Дома мальчика обучали гувернантки – каждодневные серьезные занятия были сосредоточены также на литературе и иностранных языках. Еще в молодые годы Григорий Блох стал настоящим знатоком греческой и римской литератур, и в течение всей своей жизни уделял часть досуга чтению древних авторов в подлинниках. Унаследовав от матери выдающиеся музыкальные способности, будучи гимназистом, Григорий Блох уже выступал в концертах как солист-виолончелист.

    В 1870 году Анатолий Иванович Блох был переведен по службе в Вильну, где Григорий поступил в Виленскую шестиклассную прогимназию, которую окончил в 1883 году. В 1885 году он получил серебряную медаль после окончания Первой Виленской гимназии, которая давала прекрасное классическое образование на русском языке (в гимназии строго запрещалось говорить на других языках). В том же году из этой гимназии вышел Григорий Моисеевич Антокольский – племянник скульптора Марка Антокольского, уроженца Вильно, и отец будущего поэта Павла Антокольского. Окончивший гимназию в том же 1885 году, будущий лидер Польши Юзеф Пилсудский писал: «Я стал учеником Первой Виленской гимназии, находящейся в стенах старинного Виленского университета, бывшей альма матер Мицкевича и Словацкого». Стихи Григорий Блох начал писать еще в гимназии, однако с перерывом до эмиграции в 1918 году.

    Борис Львович Гершун (1870–1954), известный в эмиграции адвокат и общественный деятель, также учился в Виленской гимназии. Другом его детства был Григорий Анатольевич Блох. Борис Львович вспоминал, что 12-14-летними мальчишками они зачитывались Гоголем, Тургеневым, Гончаровым, Достоевским. Затем присоединилось чтение запрещенной тогда литературы: Добролюбова, Писарева... Они даже составили небольшой кружок любителей музыки:

     

    «А.А. Давидов был сын известного составителя курса физики для средних учебных заведений и племянник известного виолончелиста. А.А.Давидов дружил с моим другом детства Гр. Анат. Блохом, и вместе с ним и А.И. Вышнеградским²⁰ составляли небольшой тесный кружок, объединенный, главным образом, любовью к музыке, – пишет Б.Л. Гершун в «Воспоминаниях адвоката»»²¹.

     

    Несмотря на разницу в возрасте, дружба их продолжалась и в университетские годы. В 1888 году Борис Гершун с серебряной медалью окончил Первую Виленскую гимназию. В том же году он поступил в Петербургский университет на юридический факультет. Здесь важно отметить, что Григорий Блох был евангелическо-реформатского вероисповедания (одного из направлений протестантизма).

    В 1885 году Григорий Анатольевич переезжает на жительство в Санкт-Петербург. С 1886 г. он проживал на Пушкинской ул. дом 8. В том же году он поступает на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета, который оканчивает в 1891 году. Ректором университета в это время был известный юрист, профессор, историк права, а также гл. редактор «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» Иван Ефимович Андреевский (1883-87), а на юридическом факультете преподавал Николай Львович Дювернуа, заслуженный профессор, доктор гражданского права. С 1887 по 1891 год там же учился Владимир Дмитриевич Набоков, позднее – один из учредителей партии кадетов, отец писателя Владимира Набокова.

    Согласно архивным документам, с 1895 по 1898 гг. Григорий Блох служит коллежским секретарем, что соответствовало армейскому чину штабс-капитана, потом – титулярным советником. С 1901 г. Г. Блох – коллежский асессор, а с 1905 г. он уже занимал пост надворного советника.

    Одновременно, с 1886 по 1892 годы, Г, Блох учится в консерватории по классу виолончели. В этот период в консерватории до 1887 года преподавал курс истории музыки и игру на виолончели Карл Юльевич Давыдов (Давидов), племянник которого дружил с Григорием Блохом. Карл Юльевич был признанным гением виолончели – композитор, дирижер, получивший также и звание кандидата математических наук. С 1886 по 1887 гг. он был директором Санкт-Петербургской консерватории. Одаренный музыкант, он занимал место первой виолончели в оркестре Мариинского театра, а также солиста оркестра Императорской Итальянской оперы в Санкт-Петербурге. Возможно, что именно Карл Юльевич Давыдов повлиял на выбор своего ученика Г. Блоха между юридическими науками и музыкой.

    Еще в студенческие годы Григорий Блох начал печататься в «Вестнике Европы», «Театральной газете» и «Новостях», литературным приложением к которому была газета «Петербургская жизнь». Окончив юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета, Григорий Анатольевич Блох стал... музыкальным критиком, а впоследствии постоянным сотрудником «Новостей», и даже был некоторое время фактическим редактором газеты. Поэт Александр Кондратьев вспоминает первое знакомство с Григорием Блохом:

     

    «Вероятно, около этого времени принял на себя секретарские обязанности в газете и заведовавший литературным отделом Григорий Анатольевич, ибо, когда я принес вторую партию своих юношеских произведений, меня неожиданно провели к нему в кабинет, и я впервые там увиделся и познакомился с Блохом. Это был крупного роста и сложения, молодой еще тогда брюнет со здоровым розовым цветом умного и красивого лица. Григорий Анатольевич читал приносимые мной не вполне еще зрелые и обработанные произведения, по преимуществу на античные темы. Порою он делал верные замечания и давал добрые советы, как исправить ту или другую строку. Весьма возможно, что внимание Григория Анатольевича к моим юношеским стихам следует объяснить его любовью к древнему миpу, сказавшейся и в посмертной книге его… К великому сожалению моему, Г.А. спустя некоторое время прекратил заведывание редакцией и литературным отделом «Петербургской Жизни», сохранив за собою лишь музыкальную хронику… Помню, я слышал от кого-то, что Блох приходится зятем издателю газеты, Нотовичу, что он причастен к беллетристике и, помимо «Новостей», печатался в «Вестнике Европы», но произведениями его я, по правде сказать, тогда не интересовался»²².

     

    Главным редактором «Новостей» в то время был Осип Константинович Нотович – журналист, драматург, доктор философии, человек образованный и весьма колоритный. На одной из его дочерей, Надежде Осиповне, и женился Григорий Анатольевич Блох. Надо отметить, что жена Г. Блоха была лютеранского вероисповедания. Интересно, что биография тестя очень напоминает биографию самого Григория Блоха. Осип Константинович окончил с серебряной медалью гимназию и поступил в Императорский Санкт-Петербургский университет на факультет восточных языков, которыми увлекался с детства, а затем перешел на юридический факультет и окончил его со степенью кандидата прав.

    О его необыкновенной жизни можно написать отдельную статью, так как была она полна творческих и финансовых успехов, но и таких же неудач. К сожалению, Осип Константинович, в силу своего характера и доверчивости, вскоре разорился. Он умер в 65 лет, в 1914 году в Париже, от рака желудка, в нищете, в безвестности и в полном одиночестве. О том, что он был человеком честным, несчастным и беспомощным, писал в своих воспоминаниях В. Немирович-Данченко:

     

    «Он убил на газету всё состояние своей жены – милой и преданной Розалии Абрамовны, беспрекословно отдавшей приданое на любимое дело мужа. На ее глазах оно уходило всё – обездоливая ее детей, но она ни разу не упрекнула его за эти невознаградимые потери. Когда «Новости» рухнули – ее уже не было в живых, и она была избавлена от горя видеть и Осипа Константиновича, и всех своих нищими… Но Нотович был честен и разборчив в средствах; Нотович был одинок и беспомощен. Он сам разорился на издательстве, не обманув никого, кроме себя и своих. И поэтому, умирая от голода, он мог досыта любоваться успехами людей, недостойных развязать ремней у его сандалий!..»²³

     

    У Григория Анатольевича и его жены было трое детей, все они родились в Санкт-Петербурге: Михаил фон Блох 1895 г. рождения, умер в 1955 г. во Франции; Елена – 1900 г. рождения, точная дата смерти неизвестна, – жила в Тоскане, Италия. Есть только примерная дата ее смерти – 1940 год. Запись архивов Зеленогорска (Терийоки), гласит, что потомственный дворянин Михаил фон Блох жил там в 1921 году и был крещен в Терийоки в православном храме Казанской иконы Божьей Матери (при рождении он был крещен во Французской Реформатской Церкви, по данным Центрального исторического архива Ст.-Петербурга). Об Андрее Григорьевиче никакой информации, кроме факта его рождения, нет – даже года рождения. Как сложилась в дальнейшем судьба жены Григория Анатольевича Блоха, Надежды Осиповны Нотович-Блох, нам неизвестно.

    Согласно архивным документам ЦГИА СПб, Григорий Анатольевич Блох был с 1894 года почетным и действительным членом Демидовского учебно-воспитательного заведения, которое включало приюты для девочек, школы и гимназии для подготовки специалистов, обеспечивая воспитание и образование детей из бедных семей. С 1899 года семья много путешествовала, и он неоднократно получал загранпаспорта на себя и жену. Известно, что в эти годы семья проживала по адресу набережная Екатерининского канала, дом 92, кв. 12.

    В 1898 году Григорий Блох издает книгу о композиторе Кавосе, его деятельности в России²⁴. Казалось бы, что литература и музыка стали его настоящим призванием. Однако, когда в 1898–1900 гг. промышленность России переживает пик индустриального подъема, характеризующийся высокими темпами роста тяжелой индустрии, активным железнодорожным строительством, он неожиданно оставляет поэзию и музыку.

    С 1909 г. Г. Блох являлся коллежским советником, а с 1913 г. он уже получил звание статского советника, соответствовавшее званию генерал-майора в армии и дававшее ему возможность занимать самые высокие государственные должности. В это же время Григорий Анатольевич Блох возглавил целый ряд важных промышленных предприятий, стал членом правления Петербургского Международного коммерческого банка²⁵ и других ведущих финансовых учреждений того времени. Он был активным участником благотворительных акций в поддержку раненых и жертв войны. Его вклад мецената выражался, в первую очередь, в крупных денежных пожертвованиях на содержание лазаретов, помощь Красному Кресту и другим общественным организациям. Чтобы понять всю значимость его деятельности, надо сказать, что только в 1913 году по величине основного капитала его Международный коммерческий банк занимал третье, а по объему баланса – второе место в империи.

    Деятельность Григория Блоха оставила заметный след и в развитии отечественной металлургической промышленности. В г. Нико-лаеве Григорий Анатольевич владел судостроительным заводом, а в Луганске – машиностроительным заводом Гартмана, названным так в честь его основателя, немецкого акционера Густава Гартмана. В годы Первой мировой войны Григорий Блох посвятил себя полностью реорганизации Черноморского флота. Это был комплексный и сложный процесс, который затрагивал командование, структуру соединений, тактику и систему базирования. В конечном итоге, реорганизация и вúдение Г. Блоха оказались весьма успешными, позволив русскому флоту доминировать на Черном море вплоть до событий 1917 года. В 1915 году Российское правительство особо отметило его заслуги. С февраля 1917 г. Григорий Анатольевич был назначен попечителем Николаевского детского приюта в Москве, и с августа 1917 г. он оставил свое попечительство дома А. Демидова. В 1927 году в газете «Возрождение» автор так охарактеризовал деятельность Григория Анатольевича Блоха:

     

    «Прежде всего, Блох был одним из замечательных представителей русской промышленности. Состоя членом правления многочисленных и разнообразных по своим задачам промышленных Обществ, он всюду вносил дух творчества; не только управлял, но и созидал»²⁶.

     

5. «ПОКА ЖИВ, Я ВЕСЬ В РОССИИ…»

ЭМИГРАЦИЯ

     

    После революции 1917 года Григорий Анатольевич уезжает к себе на дачу, в местечко Тюрисево (рядом с финским городком Терийоки). Очевидно, несколько позже он переехал в Выборг.

    Дачу эту он приобрел, согласно документам – в 1895 году, и стал почетным членом Общества благоустройства Терийоки. По соседству с ним жил его друг и коллега Ефим Григорьевич Шайкевич²⁷ с сыном Анатолием, юристом, ставшим в эмиграции известным театральным критиком, балетоманом. Недалеко находилась «Вилла Аванс», как шутливо ее называл сам хозяин, писатель Леонид Николаевич Андреев. Дом стоял в живописном месте, в устье Черной речки (район Ваммельсуу/Тюрисево), где часто гостил Николай Рерих, живший в 1918 году с семьей в финском городе Сортавала. Здесь, в Финляндии, пути Г. Блоха и Л. Андреева пересеклись, и Леонид Андреев оставил о Григории Анатольевиче такую запись в своем дневнике:

     

    «Блох – любопытная фигура, один из воротил Международного банка и вообще финансового мира… один из пайщиков, «хозяев» «Русской воли»»^{28, 29}.

     

    Л. Андреев отзывается о Г. Блохе как о фигуре значительной и любопытной, с ним ему было «интересно говорить». Более того, именно ему и Ефиму Шайкевичу доверил Леонид Николаевич первыми прочитать и дать оценку его итоговому роману «Дневник Сатаны». Прочитав роман, Блох его очень хвалил, имея полное право на такое мнение, так как он прочитал почти все книги Андреева, и, таким образом, он и Шайкевич дали дорогу роману. Вот что пишет Н. Скороход, автор книги о Леониде Андрееве:

     

    «К осени 1918-го, когда семья переехала в Тюрисево, Леонид Николаевич попадает вдруг в общество, как сказали бы теперь, российских «олигархов» – финансовых и промышленных «воротил»… Сошелся Леонид Николаевич – как уже писалось – и с бывшими акционерами «Русской воли». Живущий по соседству Григорий Блох и сам тогда сочинял стихи, а потому был весьма заинтересован в общении со знаменитым писателем. Он прочел все последние тексты Леонида Николаевича и рассыпался в комплиментах, от которых писатель давно отвык; возможно, ему и Ефиму Шайкевичу мы обязаны тем, что «роман итогов» – «Дневник Сатаны» – оказался всё же написанным»³⁰.

     

    В Финляндии, вдали от дел, Григорий Анатольевич снова вернулся к поэзии, выпустив за короткое время два поэтических сборника под псевдонимом Г. Тюрсев (от поселка Тюрисево): «Стихи» (1918) и «Стихотворения» (1920).

    Как богатый человек, крупный предприниматель и юрист, Г. Блох прекрасно понимал, что можно было ожидать от большевицкой власти, а ожидать можно было лишь немедленной экспроприации капитала, поэтому он успел вывезти значительную часть своего состояния. В начале 1920-х Григорий Анатольевич Блох эмигрировал во Францию. Здесь он поселяется в Ницце, на живописном берегу Средиземного моря, где сосредоточилась в основном русская белая эмиграция.

    <…> Однако наслаждаться жизнью в этом живописном городе Григорию Анатольевичу Блоху пришлось недолго. Здоровье было подорвано, начались проблемы с сердцем. И все-таки, несмотря ни на что, благодаря своим обширным знаниям в финансовой и промышленной областях, владению в совершенстве французским языком, он стал работать консультантом в ряде коммерческих банков. Но и поэзию он не оставил, а продолжал писать стихи и заниматься переводами.

    Незадолго до смерти Г.А. Блох подготовил к изданию книгу стихов «Стихотворения», куда вошли и его ранние стихи. Книга вышла в издательстве «Родник» в 1928 году, уже после его кончины. Две рецензии на нее опубликовал в варшавской газете «За свободу» Александр Кондратьев:

     

    «Он не гнался ни за пылкостью чувства, ни за красочною яркостью изображаемой картины. Мыслитель часто брал в нем верх над художником. Образы, создаваемые Блохом, играют зачастую лишь вспомогательную роль для усвоения читателем мысли поэта. Но игра этих облеченных в музыкальную форму стиха, полных спокойной иронии мыслей не может не остановить на себе внимания читателя»³¹.

     

    К сожалению, его блестящие переводы сонетов Шекспира и Петрарки опубликованы при жизни не были, да и сердечная болезнь не позволяла Блоху принимать более активное участие в жизни русской диаспоры. И всё же те, кто знал Григория Анатольевича в эмиграции, отмечали его глубокую эрудицию, широту знаний и интересов. Свободно владея несколькими иностранными языками, он внимательно следил за всеми выдающимися явлениями мировой культуры. Особенно интересовался он философскими проблемами. О поэзии Григория Блоха писал Вадим Крейд в «Словаре поэтов Русского Зарубежья»:

     

    «Особенность творческой манеры Блоха – рациональность мышления, логичность композиции, уравновешенный тон, ритмическое, метрическое и строфическое разнообразие и музыкальность звукового строя, напоминающие о том, что автор знаток классической музыки и профессиональный исполнитель. Основные мотивы у Блоха – антологические, библейские, исторические (навеянные историей средневековья). Находим у Блоха также и пейзажную, любовную, медитативную лирику»³².

     

    Я хочу дать лишь одно из его лучших, на мой взгляд, стихотворений, по которому можно проследить всё изящество, тонкость, глубину и музыкальность его поэтического слова:

     

                                        Придя домой, я света не зажёг...

                                        По временам вдыхала ночь немая.

                                        И сад, ветвями тёмными кивая,

                                        Манил в прохладный мрак своих дорог.

     

                                        И тихий зов ночной на сердце лёг.

                                        Волнующей мечтой иного края

                                        В душе вилась порывов нить живая,

                                        Но я в словах их выразить не мог.

     

                                        Я слышал всё, что день укрыл от слуха,

                                        Стучало сердце радостно и глухо,

                                        Навстречу недоступному спеша,

     

                                        И ночь завесу приподнять хотела

                                        Над дальним царством, где воспрянет смело

                                        Всё то, что смутно чувствует душа!..

     

    Григорий Анатольевич Блох скончался в Ницце 31 января 1927 года в возрасте 60 лет и был похоронен там же, на русском кладбище Кокад. В некрологе, напечатанном в газете «Возрождение» по поводу его кончины, автор дал нам портрет человека, не только обладавшего разносторонними глубокими знаниями, но и талантливого, доброго, скромного и отзывчивого, готового всегда придти на помощь ближнему, настоящего патриота России:

     

    «Необыкновенно добрый и отзывчивый человек, Григорий Анатольевич оказывал широкую помощь нуждающимся, всегда тщательно это скрывая, и только близкие друзья случайно узнавали о тех людях, которых он поддерживал, иногда годами, с замечательной деликатностью и скромностью. Ко всему этому надо прибавить, что он был горячим патриотом. В письме, написанном за несколько дней до смерти одному из своих друзей, он говорил: «Падут большевики, что же принесет эмиграция в растерзанную Россию? Ведь там от нас ждут не слов, а действий. Некоторые говорят, что в Россию не вернутся. Я не могу. Пока жив, я весь в России. Но тяжко…»»³³

     

    Возможно, что его дети унаследовали от отца не только широту знаний, но и ту же любовь к оставленной России. Как мы теперь знаем, младший сын – Андрей Григорьевич Блох – стал поэтом и переводчиком. Однако жизнь его пока остается для нас тайной.

     

6. «КАЗАЛОСЬ, Я В ГЛУХОЙ ТЕМНИЦЕ…»

ТАЙНА АНДРЕЯ БЛОХА

 

    Андрей Григорьевич Блох родился 2 января 1897 года в Санкт-Петербурге, как мы уже знаем, в семье Григория Анатольевича Блоха и Надежды Осиповны Нотович-Блох. 25 апреля 1897 года он был крещен во Французской Реформатской Церкви. Известно только, что в период с 12 апреля 1907 года по 3 июня 1914 года Андрей Блох занимался в училище при Церкви. В аттестате зрелости все его оценки были отличными, и, как результат, – золотая медаль.

    Так как сведений о его детстве и юности у нас всё же немного, то попробуем обратиться к его поэзии. О детстве, о матери он с теплотой и грустью вспоминает в стихотворении, написанном уже в эмиграции:

     

                                        Я помню спальню и лампадку,

                                        Игрушки, теплую кроватку

                                        И милый, кроткий голос твой:

                                        «Ангел-Хранитель над тобой!»

     

    Очевидно, что приводимое ниже стихотворение тоже посвящено Надежде Осиповне, по всей вероятности, рано ушедшей из жизни:

     

                                        Она ушла от нас нежданно,

                                        Как летним вечером звезда,

                                        И как-то верить было странно,

                                        Что так уходят навсегда.

     

                                        И мы стояли в тихом храме

                                        Без умилительной тоски,

                                        Как будто в жизни перед нами

                                        Пути прозрачны и легки.

     

                                        И яркий луч влетел поспешно

                                        Сквозь расцвеченное окно,

                                        Казалось здесь ничто не грешно,

                                        И все для радости дано.

     

                                        И были светлые мечтанья

                                        Правдоподобно хороши,

                                        И мы молились без вниманья

                                        За упокой ее души.

     

    В стихах его часто упоминается поезд, шумный вокзал, «уснувший город у реки»:

     

                                        Ты что-то тихо мне сказала,

                                        Но воздух рассекли свистки,

                                        Я вышел с шумного вокзала

                                        В уснувший город у реки.

     

    В стихотворении «Я полюбил простой ручей...» он вспоминает время, проведенное в Тюрисево, где протекала река Жемчужная, которую часто называли ручьем.

     

                                        Я полюбил простой ручей,

                                        Прозрачный и прохладный,

                                        И ровный плеск его речей,

                                        В тиши томительных ночей

    Мне песней был отрадной.

     

    В 1926 году, в Париже, видимо, уже уставший от жизни поэт с тоской снова вспоминает и этот живописный ручей, и зеленую рощу, и запах трав – те дорогие сердцу места, где он мог отдохнуть и слушать тишину дачной природы.

     

                                        Там ручей и дом у рощи,

                                        Там яснее жизнь и проще

                                        Для уставших душ.

                                        Там покой в зеленой чаще,

                                        Запах трав и луч дрожащий,

                                        Там я отдохну.

                                        И, о прежних днях поплакав,

                                        Выйду в поле красных маков

                                        Слушать тишину.

     

    Исповедальная музыка его поэзии звучит негромко, но глубоко, тревожно и гармонично. Драма существования и возрождения на чужой земле, порой одиночество, создавали поэзию внутреннего монолога. Но это никак не означало сужение темы или ограничение поэтической формы. Поэзия его смотрела вглубь, в центр вселенной с ее тревогами, проблемами, задачами, ища ту точку соприкосновения с миром, которая вела к Богу. Старинный храм, Бог, Церковь неоднократно упоминаются в его стихах:

     

                                        Старинный храм – защита от бессилья,

                                        Приют от битв,

                                        Где ангел божий смертным дарит крылья

                                        Для их молитв.

               

    В поисках информации вполне логично допустить, что Андрей Блох мог пойти по стопам отца. Проверяю список студентов Императорского Петроградского³⁴ университета, юридическое отделение, за 1914 год. Открываю на 22-й странице перечень студентов и читаю, что Андрей Григорьевич Блох, род. 2 января 1897 года, статский советник, поступил на юридический факультет 1 июля 1914 г. одновременно с братом Михаилом Григорьевичем Блохом, род. 2 ноября 1895 года.

    Я обратила внимание, что в те же самые годы на юридическом факультете учился Николай Михайлович Бахтин, будущий известный философ, историк античности, судьба которого очень схожа с судьбою многих молодых людей того времени, включая и Андрея Григорьевича Блоха. Бахтин, как и Андрей Блох, писал стихи и изучал восточные языки, в 1915 году был призван на военную службу, в 1917 году находился в Финляндии, в 1920-е годы служил во Французском Иностранном легионе, воевал в Северной Африке (Алжире и Марокко), затем переехал в Париж, участвовал в литературной жизни русского Парижа.

    Есть вероятность, что и Андрей Блох в 1917 году служил в Русской императорской армии – его имя числится в послужном списке  офицеров. Однако фамилия ошибочно записана как «Блоха Андрей Григорьевич»³⁵, что могло быть просто опиской чиновника. В подтверждение я получила следующую информацию из ЦГИАСПб:

     

    «Весной 1917 г. вместе с братом Андрей был призван на службу в 180-й Пехотный запасной полк, практически сразу забрал документы из СПбГУ для того, чтобы подать их в Михайловское артиллерийское училище и в Павловское военное училище (юнкером). Однако поступить не успел – училища после большевистского переворота были расформированы. В декабре он был уволен из пехотного полка в запас по состоянию здоровья (заключение Николаевского военного госпиталя). В марте 1918 г. А. Блох был восстановлен в СПбГУ на 3-й курс (был в чине прапорщика 180-го Пехотного запасного полка). Проживал отдельно от родителей по адресу – ул. Пантелей-моновская, д. 8.»

     

    После революции вся семья Г. А. Блоха, как мы знаем, жила в Финляндии. Там Андреем Блохом были сделаны великолепные переводы стихов известного финского поэта Вейкко Коскенниеми (1885–1962)³⁶, таких как «Далекая, любимая моя...», «Желтый луч ложится косо...», «И ты, и ночь, и яркий лунный свет», «Расплескался пламенный закат...» Не исключено, что оба поэта встречались где-то в Финляндии.

     

                                        Расплескался пламенный закат,

                                        Пролил в воду капли золотые.

                                        На уснувшем взморье лодки спят

                                        И во сне плывут в края чужие.

     

                                        Я гляжу, как светлый день поблек,

                                        И тоской неизъяснимой болен

                                        Обо всем, чего узнать не мог,

                                        Обо всем, чего вернуть не волен.

     

    Переводы Андрея Блоха часто сравнивают с переводами Брюсова, считая, что Блох даже превосходил его в мастерстве. Переводы А. Блоха стихов английской поэтессы Кристины Россетти, напечатанные в первом сборнике его стихов, заслужили особую похвалу:

    Закономерно, что переводчик, прежде всего, откликается на мерцающее в глубинах россеттиевского текста переживание-озарение, озвучивает непоколебимое, чистое и сильное религиозное чувство английской поэтессы. Заметим, что Брюсов-переводчик очарован другим – мастерством поэтической формы Россетти, ее острым, не без горечи, чувством красоты и тщеты мира. Текст А. Блоха обладает многими достоинствами брюсовского перевода: ритмико-метрической четкостью и стройностью, словесной краткостью без украшательства и вычурности, а сдержанность в применении тропов у него граничит с аскетизмом. В сравнении с ним стиль Брюсова может показаться несколько эстетским, манерным, болезненно-изломанным. Принесенная В.Я. Брюсовым в угоду форме жертва стиля оборачивается, в конечном счете, и концептуальной жертвой. Блоховская же манера непринужденная, безыскусная, «простая и вольная»³⁷.

     

    Из кратких биографических сведений о А. Блохе и рецензий Юрия Терапиано на его книги можно было бы сделать вывод, что в начале 1920-х он служил вo Французском Иностранном Легионе – в Египте и на Ближнем Востоке: «Блоху уже открыты пути вглубь: он знает о ‘проклятом знаньи’, изведал не только Париж, но и Египет, Вавилон, Элладу»³⁸. Возможно, что здесь автор намекает на его «прекрасное знание иностранных языков, в том числе и древних», что «дает А. Блоху возможность черпать материал для переводов изо всей западно-европейской, русской и античной литературы^»39.

    На мой взгляд, Ю. Терапиано пишет скорее о знании А. Блохом Египта и Ирана, чем о его службе во французской армии, поэтому я не могу с уверенностью утверждать, что Андрей Блох служил в 1920-х годах во Французском Иностранном легионе. В «Словаре поэтов Русского Зарубежья», в биографический словаре «Российское зарубежье во Франции» Дома-музея Марины Цветаевой, как и в других источниках, дана именно такая информация. Однако в 1920–1922 годах Французский Иностранный Легион играл ключевую роль в Марокко и, как известно, в Египте в это время французской армии не было, Египет находился тогда под влиянием Великобритании.

    Но если принять к сведению версию о его службе в Легионе, то возникает вопрос, как и почему он записался туда на службу. В составе Легиона после окончания Первой мировой войны и Гражданской войны в России находилось большое количество добровольцев, в том числе русские эмигранты (из армии Врангеля), которые направлялись в североафриканские полки. Если Андрей Блох служил в армии генерала Врангеля, то он мог попасть во Французский Иностранный легион через Турцию, так как после эвакуации из Крыма в ноябре 1920 года Русская армия генерала Врангеля оказалась на полуострове Галлиполи. Безуспешные поиски заработков и статуса заставляли многих из них вступать позднее во Французский Иностранный Легион и отправляться в Северную Африку и на Ближний Восток, но опять-таки, не в Египет.

    Тем не менее, как нам известно, отец Андрея сумел вывезти из России часть своего состояния, поэтому не исключена возможность, что Андрей не нуждался материально, и необходимости вступать в Иностранный Легион у него не было. Но это только предположения, так как неизвестны отношения отца и сына. Озадачивает тот факт, что в некрологе на смерть Григория Анатольевича Блоха ни одного члена семьи не упомянуто. В Википедии дана ссылка только на его двоюродного брата, но нет ни слова о жене и детях. Означало ли это распад семьи?

    Существовал еще и другой вариант эмиграции – «северный» маршрут, по которому из России уходили как военные, так и гражданские лица. После поражения Северо-Западной армии генерала Юденича через Эстонию и Латвию они попадали во Францию, а оттуда – в конце 1920-х и в 1930-е гг. в составе Легиона – в Марокко. Русские легионеры подписывали контракты на 5 лет, чтобы воевать в основном в Сирии, Алжире и Марокко. Если принять указание на то, что Андрей Блох все-таки служил во Французском Иностранном Легионе, то я бы взяла вторую версию, т.е. «северный» маршрут и службу в Марокко. Предположим, он мог вступить в Легион в 1920-21 гг., тогда может быть оправдано появление его имени в парижской периодике в 1926 году. Однако сам вопрос, действительно ли Андрей Блох служил в Легионе, остается для меня открытым.

    Между тем в 1922–1930 годах он печатался в Латвии в русской периодике, в таких газетах, как «Любавское русское слово», «Слово», а также в сан-францизской газете «Русская жизнь», в белградской газете «Новое время», а с 1926 по 1930 гг. – в русских газетах и журналах Парижа, в «Возрождении» и в «Современных записках». В парижской еженедельной иллюстрированной газете «Россия и славянство» в № 14, 1929 г. были представлены, наряду со стихами Бальмонта, стихи Андрея Блоха. Последнее стихотворение, «Поезд», было напечатано в 1930 г. в «Современных записках» в апреле 1930 года, в № 42. За недолгий творческий период Андрей Блох выпустил в Париже два сборника: «Стихотворения» (1927) и «Поэмы и стихи» (1929).

    На первую книгу стихов Андрея Блоха положительно откликнулся не только Г. Адамович, но и В. Ходасевич, который писал в «Возрождении»:

     

    «Андрей Блох, автор только что вышедшего сборника, немного известен читателям «Возрождения», в котором было напечатано несколько его стихотворений. Это – настоящий (хоть и очень еще неопытный) лирик, чуть-чуть старомодный, чуть-чуть щеголяющий своей простотой, но умеющий уже превращать и самую старомодность в прием, то есть сознательно ею пользоваться. Он не гонится за «современностью», любит внешнюю несложность, нарочито придает стихам своим легкую тусклость, но тем внутренне приятнее его стихи. Часто без резких фонетических ухищрений, но и без банального «благозвучия», ему удается быть музыкальным. Мне кажется, Блох учился преимущественно у Тютчева и Фета – отчасти у молодого Брюсова (эпохи «Шедевров»). Иногда его привлекают такие «устарелые», «оставленные» в русской поэзии формы, как сонет, рондо, как куплетное строение, но чаще он пользуется простейшими формами русского стиха, которые чрезвычайно подходят к внутреннему ладу его стихотворений»⁴⁰.

     

    После суровой критики, несколько добрых слов в адрес поэта сказал Глеб Струве в небольшой рецензии, напечатанной в парижской газете «Россия» за 1927 год:

     

    «В лучших стихах Блоха есть простота, поэтическая свежесть, приятная настроенность на старинный лад, музыкальность, отсутствие всякого манерничания, сознательная отвращенность от кричащих эффектов»⁴¹.

     

    И Николай Оцуп в «Днях» признает его поэтический дар:

     

    «И всё же уже сейчас в стихах Блоха есть какое-то очарование. Бледная прелесть мелодий Блоха, вероятно, – награда музы за то, что начинающий поэт поверил своей интуиции больше, чем технике и условному мастерству»⁴².

     

    Небольшая рецензия В. Набокова в газете «Руль», всего в несколько параграфов, выглядит просто как отписка.

    И вторая книга стихов Андрея Блоха также не прошла незамеченной. Г. Адамович, наряду с критикой его стихов, писал в «Последних новостях», что «у Андрея Блоха стиль чист и опрятен». Однако было сказано много нелестных слов Глебом Струве в газете «Россия» и рижским редактором газеты «Сегодня» Петром Пильским. В противоположность Н. Оцупу, в варшавской газете «За свободу» Сергей Нальянч, русский поэт, живший в Литве, заканчивает свою статью резкой критикой поэтов Луцкого и Блоха:

     

    «Только бы они излечились от лихорадки печатанья и обратили бы больше внимания на изучение образцов поэзии и на работу над собой и своими стихами»⁴³.

     

    На две книги стихов Андрея Блоха было написано восемь рецензий (известных нам), что для начинающего поэта могло бы быть и неким успехом, если бы не жестокая критика некоторых авторов рецензий, а иногда – и несправедливо жестокая. На его стихи появились рецензии в таких периодических изданиях, как рижская газета «Сегодня», парижские газеты «Возрождение», «Руль», «Последние но-вости», «Россия», «Звено», в газете «Волынское слово» (Ровно) и т.д. Его стихи заметили серьезные поэты и критики: Адамович, Ходасевич, Оцуп, Набоков, Варшавский, Терапиано, Кондратьев, Г. Струве, Пильский и другие. Тем не менее возникает вопрос: а был ли Андрей Блох действительно по достоинству оценен своими собратьями по перу и его читателями? Почему имя его неожиданно исчезло со страниц русской периодической печати после 1930 года? Как замечает В.Крейд в «Словаре поэтов Русского Зарубежья»:

     

    «Его последняя – известная нам – журнальная публикация относится к 1930 году. «Всеобщий календарь на 1934 год» напечатал стихотворение Б., но это была, по всей видимости, перепечатка из ранее опубликованного»⁴⁴.

     

    Может быть, именно факт недооценки его творчества послужил причиной исчезновения имени Андрея Блоха со страниц эмигрантских газет и журналов? Человеку, который жил поэзией, писал, печатался, размышлял о жизни настоящей и прошедшей стихотворными строчками, наверное, было нелегко забросить всё и уйти в свое одинокое литературное заточение. Появились ли у него сомнения в ненужности своего творчества, разочарование в окружающих его друзьях, близких, или это была та самая «совесть», о которой говорил Георгий Адамович? Итак, считается, что Андрея Блоха не стало в возрасте 33 лет, так как данные о последующей его деятельности где-либо отсутствуют.

    Я должна отметить, что его стихи, как и переводы, отличала культура слова, четкая музыкальность и чистота музыкального звука, способность глубоко чувствовать и понимать душу природы, как и нюансы стихосложения. Его стремление к совершенству в сочетании с глубоким чувством литературной традиции и вниманием к простоте и ясности изложения четко прослеживается в его поэзии. Стихи написаны на уровне русской классики, но не подражательны. Фонетически и стилистически, на мой взгляд, они критике не подлежат.

    Тогда почему такой талантливый поэт вдруг перестал писать? Что случилось с Андреем Блохом? Ранняя неожиданная смерть в Париже? Покончил с собой? Стал возвращенцем и умер где-то в застенках НКВД, как, скажем, известный русский писатель Георгий Венус, вернувшийся в Россию в 1926 году и погибший под страшными пытками в 1939 году в застенках тюрьмы, или поэт-эмигрант Борис Семенов, скончавшийся в тюремной больнице в Саратове? В 1948 г. вернулся в Россию поэт Лев Гроссе, где, по словам поэта В.Перелешина, умер в одной из тюрем. Вспомним и судьбу вернувшейся в Россию Марины Цветаевой... Или Андрей Блох просто замолчал по каким-то неясным для нас причинам?

    Условия жизни во Франции для многих молодых поэтов были действительно тяжелыми: не было массового читателя, приходилось зарабатывать на жизнь тяжелым трудом. Мыл окна поэт Юрий Бек-Софиев, поэт Антонин Ладинский служил телефонистом, прозаик Гайто Газданов водил такси. Не выдержал трудностей и покончил с собой писатель Иван Болдырев, автор повести «Мальчики и девочки»; от передозировки скончался поэт Борис Поплавский. Исчез со страниц периодики замечательный поэт русского Парижа Алексей Холчев. Умерла в 37 лет от тяжелого диабета поэтесса Ирина Кнорринг. Поэт Николай Гронский попал под колеса поезда и погиб. После операции аппендицита скончались молодые поэты Владимир Диксон и Иван Савин. И это не полный список. Очевидец происходящего, писатель Владимир Варшавский писал в своей известной книге «Незамеченное поколение»:

     

    «Трагически погибли совсем ещё молодыми людьми Н. Гронский, В.Диксон, Б. Новосадов, Б. Поплавский, С. Шарнипольский. Покончил с собой Болдырев. Пропал без вести Агеев. Никогда больше не встречаешь в печати и многих других имён. Буткевич умер от истощения в марсельской городской больнице.От тяжёлых болезней, вернее, от тяжёлой жизни преждевременно умерли Вера Булич, К. Гершельман, Ирина Кнорринг, И. Савин. Умер от чахотки А. Штейгер»⁴⁵.

     

    Был ли среди них, рано ушедших из жизни литераторов первой волны, и поэт Андрей Блох? Или у него, как и у других поэтов, появились сомнения в том, нужны ли кому-то его стихи? Поэтесса Ирина Одоевцева писала в книге «На берегах Сены»:

     

    «Я согласна с Мариной Цветаевой, говорившей в 1923 году, что из страны, в которой стихи ее были нужны, как хлеб, она попала в страну, где ни ее, ни чьи-либо стихи никому не нужны. Даже русские люди в эмиграции перестали в них нуждаться. И это делало поэтов, пишущих на русском языке, несчастными»⁴⁶.

     

    Тему эту однажды уже затронул Адамович в «Комментариях», говоря о «русском максимализме» – «или всё, или ничего»:

     

    «Если «всего» достичь нельзя, не хочу никаких промежуточных дистанций, выбираю «ничего», или почти «ничего», – потому что какие-то крохи спасти удается»⁴⁷.

     

    <…>Андрей Блох, как и многие его соратники по перу, писал с болью о своем одиночестве, о мучивших его воспоминаниях, о погибших друзьях, о прошедших годах, о неясном будущем:

     

                                        Я сидел на скамейке в саду городском

                                        Под навесом платанов и лип.

                                        Я грустил о годах, о друзьях, о былом,

                                        Обо всех, кто ушел, кто погиб.

                                        Я жалел о себе, что я так одинок

                                        И не знаю, куда мне идти,

                                        Летний вечер туманами даль заволок,

                                        Белой пылью окутал пути…

     

    Если судить по этим строчкам, то он не только жил воспоминаниями о прошлом, но и был действительно потерян и одинок. Поэзия для него – это бегство в мир грёз, в детство и юность, где поэт мог найти утешение и убежище от новой, порой тяжелой реальности.

    Я не имею права обвинять Андрея Блоха в максимализме, о котором писал Адамович, или в его отверженности от общества, но замечу, что ни в одном поэтическом кружке, ни в одном выступлении поэтов Андрей Блох участия не принимал: «Казалось, я в глухой темнице / Судьбой оставлен навсегда», – писал он в эмиграции. Самозаточение? Жил не в Париже, а, скажем, в Ницце или Лионе? Отсюда могла быть и его изолированность от поэтической жизни русского Парижа... <…>

    Писал Андрей Блох и прозу. В 1927 году он отправил в парижскую еженедельную литературную газету «Звено» (одним из критиков которой был его друг по институту Н. Бахтин) свой рассказ «В горах», который хранится в архивах РГАЛИ наряду с другим его рассказом – «Разлука». Однако ознакомиться с текстами мне не удалось. На мой запрос в РГАЛИ, отправленный 22 февраля 2026 года, прислать копии рассказов мне ответили 17 апреля следующим отказом: «...исполнение вашего заказа признано компетентными ведомствами нецелесообразным»...

    Других прозаических произведений Андрея Блоха мне найти не удалось.

    Если верить именному указателю к «Камерфурьерскому журналу»⁵⁰, подготовленному О.Р. Демидовой, то Андрей Блох был частым гостем в доме В. Ходасевича, куда заглядывали и Раиса Блох, и ее муж Михаил Горлин, и тот же Арнольд Самсонович Блох, а также Ю. Мандельштам, Мочульский, Ладинский и многие другие. Вот, например, запись, сделанная в марте 1929 года: «В кафэ. / Веч[ером] у Кульманов. (Ладинский, Мочульский, Блох...)». Чаще упоминается посещение Ходасевича Блохом в 1934 году. Начиная с этого года у Блоха появляется инициал А. Блох. Скажем, запись 1935 г., август: «5. пон[едельник]. [К Кологривову]. В Возр[ождение,] (Головин). / Веч[ером] в Murat х (Марианна; Фельзен, Гринберг, Шауб, А. Блох)». Как ни странно, чаще имя Блоха упоминается в декабре 1938 года. Однако вспомним, что в именном указателе он значится как поэт А.С. Блох.

    По всей видимости, Ходасевич все-таки ссылается на визиты Арнольда Самсоновича Блоха. Всего, согласно именному указателю, я насчитала около 15 упоминаний возможного Андрея Блоха, хотя у меня нет уверенности, что и здесь не произошло путаницы между Арнольдом Блохом, Андреем Блохом и Раисой Блох. Например, на стр. 102, 113, 114, как отмечено в указателе, должно появиться имя Андрея Блоха, но среди гостей Ходасевича имени Блоха не встречается. Чаще всего у Блоха отсутствуют инициалы... Поэтому утверждать, что Андрей Блох был частым гостем Ходасевича, я не могу, – скорее всего, и сюда закрались ошибки. Особенно вызывают сомнения посещения Андреем Блохом Ходасевича с 1934 по 1939 годы.

    Что же на самом деле случилось с Андреем Григорьевичем Блохом после 1930 года? Как сложилась его судьба? Где находился он во время Второй мировой войны? <…>

    И только в 1957 году появляется информация о нем в парижской газете «Русская мысль», в рецензии Юрия Терапиано на книгу переводов Андрея Блоха:

     

    «Вышедшая по-французски небольшая книга Андрея Блоxa «Poésie et traduction» содержит переводы нескольких стихотворений русских и иностранных поэтов на французский язык. Автор, как сказано в «Curriculum vitae», приложенном к книге, в свое время был сотрудником ряда французских изданий, выпустил в 1928 и в 1930 гг. по-русски два сборника стихов, а в настоящее время прикован к постели тяжелой болезнью. Прекрасное знание иностранных языков, в том числе и древних, дает А. Блоху возможность черпать материал для переводов изо всей западноевропейской, русской и античной литературы. В отчетной книжке он, как видно, захотел представить лишь некоторые образцы своей работы»⁵³.

     

    Эта небольшая рецензия сразу дает много недостающей информации. Итак, Андрей Григорьевич Блох стал сотрудником ряда французских издательств. Означает ли это, что он работал во французских издательствах или печатался во французских изданиях? Поиск его переводов во французской периодике пока результатов не дал. Важен тот факт, что всё это время он все-таки не отошел от литературы, занимался переводами и мог использовать знание многих иностранных языков, включая древние. Диапазон его знаний действительно поражает. Вот что пишет в «Русской мысли» по этому поводу Юрий Терапиано:

     

    «А. Блох успешно справляется со своей задачей. Интересно, что стихи Гумилева и Бунина лучше поддались переводу, чем пушкинский «Пророк» или «Молитва» Лермонтова. Но лучше всех удался перевод стихотворения Иннокентия Анненского «Мне всегда открывается та же, залитая чернилом страница»... быть может, именно потому, что Анненский, из всех русских поэтов, наиболее близок французским символистам. Неплохо переведено также начало былины об Илье Муромце, сопровожденное, как и переводы, краткой заметкой о русском стихосложении и о русских былинах. Среди переводов иностранных авторов, на наш взгляд, переводчику наиболее удалось передать два стихотворения Гейне. Знаменитое стихотворение Горация «К Левконое» – значительно менее удачно, может быть, потому, что переводчик старался в точности держаться «Алкеевой строфы» подлинника, тогда как для перевода стихотворения Катулла он с большим успехом применил свободный размер. Отметим еще перевод «Франческа да Римини» из Данте и одно стихотворение Теннисона – о переводах же с испанского и с финского судить не берусь».

     

    К сожалению, книги переводов, о которой пишет Терапиано, нет ни в одной библиотеке Франции. Такой ответ я получила из Тургеневской библиотеки в Париже: «Она не находится даже в сводном каталоге библиотек Франции (https://ccfr.bnf.fr). Книга, вышедшая в Париже, точно должна была поступить в Национальную библиотеку Франции, однако ее нет нигде».

    Не числится она и ни в одном библиотечном каталоге «worldcat». Могу только предположить, что книга была издана «самиздатом», небольшим тиражом, и разошлась по друзьям, что было явлением обычным, если судить по письму Льва Бек-Софиева брату, поэту Юрию Бек-Софиеву. Он пишет ему из Парижа в Алма-Ату унылые письма об эмигрантском бытии и сообщает об уходе в мир иной русских эмигрантов. Но есть в этих письмах и хорошие новости – о появлении книг «самиздата» на русском языке:

     

    «Мы заняты выше головы. Читаем! Теперь наши эмигрантские издательства и газеты полны произведениями так называемого «самиздата». Не знаю, попадают ли в ваши края эти писания? Зинаида (Шаховская. – Н.Ч.) получает их пачками, есть разные направления, но читать надо. Всё же написаны эти произведения по-русски...»⁵⁴.

     

    Предположительно, книга переводов А. Блоха могла бы находиться в архивах «Русской мысли», но они в 2006 году были переданы в Российскую государственную библиотеку, куда у меня теперь доступа нет. Душеприказчиком наследия Юрия Терапиано, где могла бы оказаться книга, является французский славист Ренэ Герра, но и он об Андрее Блохе и о об этой книге информации не имеет. К еще бóльшему сожалению, «Poésie et traduction» – это единственная книга переводов, где есть биография Андрея Блоха. Из этой же рецензии Терапиано мы узнаём, что Андрей Григорьевич Блох был в то время тяжело болен и прикован к постели. В момент публикации книги переводов ему было 60 лет.

    Можно сделать вывод, что все эти годы, начиная с 1930-го, он полностью посвятил себя переводческой литературе. Среди эмигрантов первой волны, живших во Франции, было много талантливых литераторов. Однако целый ряд факторов побудил их перейти во французскую литературу – стать романистами, философами, сценаристами, поэтами и переводчиками. <…>

    Если Андрей Григорьевич Блох в 1957 году был тяжело болен и прикован к постели, мог ли он и дальше продолжать свою творческую деятельность? Была ли эта книга переводов его последней? В каталоге книг, находящихся в библиотеках мира (worldcat), я нахожу еще две книги переводов Андрея Блоха.

    Первая книга – Isaac Babel. Contesd’Odessa: Suivi de nouvelles. Traduit du russe par A. André Bloch et M. Maya Minoustchine. Paris: Gallimard. 1967⁵⁵ («Одесские рассказы» И. Бабеля). Книга была снова переиздана в 1979 году в издательстве Gallimard в Париже. В России рассказы вышли отдельной книгой в 1931 году.

    И вторая книга – La Plongée de Lydia Tchoukovskaïa, traduit du russe par André Bloch (et Sophie Benech). Paris: Le Bruit du temps. 2015⁵⁶  (Повесть Лидии Чуковской «Спуск под воду»). Перевод издания 2015 года Андрея Блоха был дополнительно отредактирован французской переводчицей Софи Бенеш. Из письма ко мне Софи Бенеш, я узнаю, что всего было три издания перевода Андреем Блохом на французский язык повести Лидии Чуковской: первое издание 1974 года⁵⁷ вышло с предисловием Жана Бло, т.е. Александра Арнольдовича Блока (Блоха), второе – в 1989 году, третье – в 2015, переиздание 1989 года. К сожалению, в предисловии к переводу «Спуска под воду» нет никакой информации о жизни и творчестве Андрея Блоха.

    Рукопись книги Чуковской, после отказа напечатать ее в России, удалось передать на Запад, и она впервые вышла в Издательстве имени Чехова в Нью-Йорке в 1972 году, хотя писалась с 1949 по 1957 год. Здесь важно время, когда был сделан перевод книги. А. Блох мог получить оригинал рукописи из первых рук и сразу подготовить перевод. Но не исключена возможность, что он мог сделать свой перевод уже после выхода книги в Издательстве имени Чехова в 1972 году. Несомненно одно: если переводчиком книги был Андрей Григорьевич Блох, то, вероятно, книга его захватила, так как работал он над переводом, когда ему было далеко за семьдесят. Думаю, что во втором издании книги 1989 года он уже не участвовал.

    В дополнение к перечисленным выше книгам я нашла еще несколько работ, приписываемых Андрею Блоху: два издания – учебные пособия, написанные на французском языке в 1960-м и 1980-м годах, – о том, как поступить в высшие учебные заведения; книгу переводов по физике; и, наконец, сборник, посвященный работам композитора и музыканта Пьера Вердье, в котором Блох принимал участие как один из составителей (1985). На сайте «Catalog général» авторство всех этих книг приписывается переводчику повести «Спуск под воду» Андрею Блоху. Надеюсь, что ошибки здесь нет. В любом случае, автором каких-то из этих четырех дополнительных книг Андрей Блох определенно мог быть.

    На сайте зарегистрированных аукционов произведений искусства во Франции есть запись распродажи в 1987 году коллекции картин некого Андре Блоха. Мое внимание привлек перечень продаваемых объектов – древнее искусство Греции, Египта, Рима и Финикии... [Печатный текст]: доколумбовое искусство, древнее искусство Ирана. Именно этот перечень навел меня на мысль, что эта коллекция могла принадлежать Андрею Блоху, судя по диапазону интересов. Вспомним хотя бы строчки из приводимой выше статьи Юрия Терапиано: «Но зато Блоху уже открыты пути вглубь, он знает о ‘проклятом знаньи’, изведал не только Париж, но и Египет, Вавилон, Элладу». В конце концов, вполне допустимо, что Андрей Григорьевич Блох мог уйти из жизни в конце 1980-х, а его родные отдали на аукцион его коллекцию произведений искусства.

    Однако все мои находки и предположения неожиданно вновь подверглись глубоким сомнениям. В списке захоронений на парижском кладбище Cimetière du Montparnasse я нахожу могилу Andre Bloch (1897–1957). Дата рождения совпадает, а дата смерти – это дата  публикации его книги переводов поэзии, когда он был уже тяжело болен. Но вновь разочарование: это только совпадение – похороненный на кладбище «Монпарнас» Андре Блох происходил из семьи французов по фамилии Мано и был захоронен в семейном склепе.

    Точную дату смерти Андрея Григорьевича Блоха мне установить так и не удалось, как и многие детали его биографии и его творчества. И всё же, как и Ю. Бек-Софиеву, мне не верится, чтобы «человек мог исчезнуть бесследно». Надеюсь, что кто-нибудь когда-нибудь продолжит мой поиск, и мы узнаем тайну жизни и смерти Андрея Григорьевича Блоха; узнаем, кто был рядом с ним в последние дни его земного существования, о чем думал он, кого вспоминал... Может быть, умер он в одиночестве, как уходили в неизвестность многие поэты и прозаики, забытые на чужой земле...

     

    Приношу глубокую благодарность рижскому литературоведу Борису Анатольевичу Равдину, Жанне Канаевой – Центральный Государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб), французской переводчице Софи Бенеш и сотрудникам Тургеневской библиотеки в Париже и библиотеки Сент-Женевьев-де-Буа за помощь в поиске информации о поэте и переводчике Андрее Григорьевиче Блохе.

     

    (Полный текст статьи можно прочитать в №323, бумажная версия. Там же дается архивная фотография Андрея Блоха)

     

Примечания:

     

    1. Адамович, Георгий (1987). Комментарии. Washington, D.C.: Изд-во Виктора Камкина. С. 187.

    2. Возрождение (1930). № 1810. 17 мая. C. 6.

    3. Терапиано, Ю. (1975). «‘Рифма’. Из книги о зарубежных поэтах». Париж: Русская мысль. 21 авг. C. 10.

    4. Словарь поэтов Русского Зарубежья (1999). Под ред. В. Крейда. СПб.: РХГИ. С. 32-33.

    5. Вернуться в Россию стихами (1995). Крейд, В., сост. М.: Республика. С. 605.

    6. Литераторы Санкт-Петербурга. XX век. Энциклопедический словарь (2019–2021). Том 4. Гл. ред.-сост. Богданова, О.В.; Ред.-сост. Любомудров, А.М. и Останин, Б.В. СПб: Книжная лавка писателя. С. 69, 171.

    7. Варшавский, Владимир (1956). Незамеченное поколение. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова. С. 178.

    8. Русский Париж (1998). Сост. Михайлов, М.В. и Леонидов, В.В. М.: Изд-во Московского ун-та. С. 414.

    9. Адамович, Георгий (2002). Литературные заметки. Книга 1. («Последние новости»: 1928–1931) Под редакцией Коростелева, О. СПб: Алетейя. С. 752.

    10. Набоков, Владимир Владимирович (2009). Собрание сочинений русского периода в пяти томах. Том 2. СПб.: Симпозиум. С. 767.

    11. Ходасевич, В. (2000, 2002). Камер-фурьерский журнал. Демидова, О.Р., вступительная статья, подготовка текста, указатели. М.: Эллис Лак. С. 384.

    12. Современные записки (Париж, 1920–1940) (2011). Т. 1. Из архива редакции. Под ред. Коростелева, О. и Шрубы, М. Москва: Новое литературное обозрение. С. 515, 920, 945.

    13. Дополнительный список просмотренных источников: Литературный список русского зарубежья 1918–1940 (1993). Том. 2, часть 1. Под редакцией Богомолова, Н.А. М.: Российская Академия Наук. 1993; Михайлов, О.Н. Литература русского зарубежья (1995). М.: Просвещение; Энциклопедический биографический словарь «Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века» (1997); Агеносов, B.B. (1998). Литература русского зарубежья (1918–1996). СПб; История русской литературы XX века: в 4 кн. (2012). Кн. 2: 1910–1930-е годы. Русское зарубежье. Под ред. Алексеевой, Л.Ф. М.: Изд-во Студент; Абызов, Ю.И. (1990–1991). Русское печатное слово в Латвии, 1917–1944 гг: био-библиографический справочник. Stanford. [Dep. оf Slaviclang. a. lit., Stanforduniv.]; Фостер, Л. (1970). Библиография русской зарубежной литературы 1918–1968. Бостон: G. K. Hall; Булгаков, В. (1993). Словарь русских зарубежных писателей. Нью-Йорк.

    14. Тименчик, Р. (2014). Последний поэт Анна Ахматова в 1960-е годы. М.: Мосты культуры / Гешарим. С. 576.

    15. Гринберг Роман Николаевич (2 ноября 1896, Москва – 25 декабря 1969, Нью-Йорк), эмигрант первой волны, русско-американский коммерсант, редактор и издатель. Гринберг был соредактором «Опытов». К тому времени «он имел за плечами богатую биографию: сидел в лубянской тюрьме (1921), был удачливым коммерсантом в Берлине (1924–1925), затем в Италии (1926–1929), биржевым игроком и меценатом в Париже (1930–1939), в Нью-Йорке (с 1940). К литературе его тянуло всегда и редакторство ‘Опытов’ и ‘Воздушных путей’ было отнюдь не случайным эпизодом в его биографии, а напротив, абсолютно закономерным и весьма успешным ее завершением» (Коростелев, О.А.).

    16. Переписка Г. В. Адамовича с Р. Н. Гринбергом: 1953–1967 (2008). Коростылев, О.А., публикация, подготовка текста и комментарии. М.: Русский путь. С. 65. https://cyberleninka.ru/article/n/perepiska-g-v-adamovicha-s-r-n-grinbergom-1953-1967-publikatsiya-podgotovka-teksta-i-kommentarii-o-a-korostelyova

    17. Там же.

    18. Сто писем Георгия Адамовича к Юрию Иваску (2003). Париж–Санкт-Петербург: Atheneum-Феникс. С. 11.

    19. Отрывок из предисловия к изданию «Защита Лужина» В. Набокова.

    20. Вышнеградский Александр Иванович (1867, Ст-Петербург – 1925, Париж), друг Г.А. Блоха, банкир, предприниматель, композитор-любитель. Учился одновременно с Григорием Блохом на юридическом факультете Императорского Санкт-Петербургского университета. Как и Г. Блох, обучался игре на виолончели и композиции. Председатель Петроградского отделения Русского музыкального общества. Автор четырёх симфоний и других сочинений для оркестра, симфонической поэмы «Чёрная» (1910).

    21. Гершун, Б.Л. (1955). «Воспоминания адвоката». Нью-Йорк: Новый Журнал. Кн. 43. С. 134-152. О жизни Б.Л. Гершуна во Франции см. подробнее: Зеелер, В.Ф. (1954). «Памяти хорошего человека». Париж: Русская мысль. 28 июня (№ 679). С. 4.

    22. Кондратьев, Александр (1928). «Из литературных воспоминаний. Григорий Анатольевич Блох». Варшава: За свободу. 8 апреля. С. 6. 

    23. https://memuarist.com/ua/events/177191.htm

    24. Блох, Григорий (1989). «К. А. Кавос (Очерк его деятельности в России)». «Ежегодник Им. Театра 1896–1897 гг.», приложение. Кн. 2-я. С.-Петербург: Дирекция Императорских театров. 40 с.

    25. Банк был связан с крупнейшими банкирскими домами в Париже, Берлине и Нью-Йорке; особый интерес для банка представляли инвестиции в тяжелую промышленность, железнодорожный бизнес и в зарубежные предприятия. К 1914 г. по объему операций Санкт-Петербургский международный коммерческий банк занимал 2-е место среди акционерных банков России (в 1917 г. – 3-е место); в сфере влияния банка было свыше 50 железных дорог, промышленных и страховых обществ.

    26. Возрождение (1927). № 616, 8 февраля. С. 2.

    27. Шайкевич Ефим Григорьевич (ок. 1857–1928), предприниматель, надворный советник. Окончил юридический ф-т Императорского Санкт-Петербургского ун-та, служил в Сенате. С 1898 член правления, затем директор Санкт-Петербургского Международного банка, в 1900–1917 член и председатель правлений ряда предприятий. После октября 1917 эмигрировал во Францию. Сын, Анатолий Ефимович Шайкевич, был известен в эмиграции как балетный и театральный критик, коллекционер, музыкант, по образованию – юрист.

    28. Скороход, Н.С. (2013). Леонид Андреев. Серия «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия. 430с.http://teatr-lib.ru/Library/Skorohod/andreev

    29. Издателем газеты «Русская воля» был М.М. Сыров (фактические владельцы издания – банкиры Г. Блох и Е. Шайкевич). Заведующий литературной редакцией – Л. Андреев. Газета издавалась в Петрограде с 1916 по 1917 годы.

    30. См. № 28. Скороход, Н.С.

    31. Кондратьев, Александр (1928). «Из литературных воспоминаний: Григорий Анатольевич Блох». Варшава: За свободу! 8 апреля. № 83 (2415). С. 6.

    32. Словарь поэтов Русского Зарубежья. С. 33-34.

    33. Возрождение (1927). № 616. 8 февраля. С. 2.

    34. В 1914 году Императорский Санкт-Петербургский университет был переименован в Императорский Петроградский университет.

    35. https://forum.vgd.ru/3103/173661/20.htm?a=stdforum_view&o

    36. Veikko Antero Koskenniemi; до 1906 года носил фамилию Forsnäs (Форснес), финский поэт, журналист, профессор литературы, академик. Пик популярности пришелся на 1920-е и 1930-е годы, когда он стал известен под прозвищем «придворный поэт белой Финляндии» своими националистическими стихами и правыми политическими убеждениями.

    37. Художественный перевод и сравнительное литературоведение (2018). Том VII: сборник научных трудов. Отв. ред. Жаткин, Д.Н. 2-е изд., стер. М.: ФЛИНТА. С. 72.

    38. Терапиано, Ю. (2002). Встречи 1926–1971. М.: Intrada. C. 266.

    39. Русская Мысль (1957). Париж. № 1087. 27 июля. С. 5.

    40. Ходасевич, В. (1927). «Первые сборники». Париж: Возрождение. № 891. 10 ноября. С. 3.

    41. Струве, Г. (1927). «Новый сборник стихов». Париж: Россия. 26 ноября. С.4.

    42. Оцуп, Н. (1928). «Библиография». Париж: Дни. 8 янв. С. 4.

    43. Нальянч, С. (1930). «Парижские поэты». Варшава: За свободу. 14 апр. С.3.

    44. Словарь поэтов. С. 32-33.

    45. Варшавский, Владимир (2010). Незамеченное поколение. М.: Русский путь. С. 189.

    46. Одоевцева, Ирина (1983). На берегах Сены. Париж: La Presse Libre. C. 3.

    47. Адамович, Г. Комментарии. С. 197.

    48. Варшавский, Владимир (1956). Незамеченное поколение. Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова. С. 186, 189.

    49. Там же. С. 186.

    50. Ходасевич, В. (2000, 2002). Камер-фурьерский журнал. Демидова, О.Р., вступительная статья, подготовка текста, указатели. М.: Эллис Лак. С. 384.

    51. Басман Бен-Хаим, Ривка (1925–2013). Ее отец и брат были убиты немцами. Около двух лет она провела в Вильнюсском гетто, затем была отправлена в концентрационный лагерь Кайзервальд в Риге.

    52. Биографический словарь современной идишской литературы / Leksikon fun der nayer yidisher literatur (1956). Том 1. Конгресс еврейской культуры Под ред. Шмуэля Нигера и Янкева Шацкого. Нью-Йорк: Marstin Press, С. 313.

    53. Русская мысль (1957). № 1087. 27 июля. С. 5.

    55. Чернова, Надежда (2019). «Тайный роман». Алма-Ата: Простор. С. 25.

    55. Бабель, Исаак (1967). Одесские рассказы: В продолжение «Новелл». Перевод с русского – Андре Блох и М. Майя Минушчина. Paris: Gallimard.

    56. Чуковская, Лидия (2015). Cпуск под воду. Перевод Андре Блоха (рецензент – Софи Бенеш). Париж: Le Bruit du temps.

    57. Tchoukovskaïa, Lydia (1974). La plongée [Texte imprimé]. Рréface de Jean Blot; traduit par André Bloch. Paris: Calmann-Lévy.