Александр Габриэль

 

Всё это были мы

 

            ВЕК

 

Не думай о грядущем. О былом.

Помедитируй, выдыхая: «Омммм...»

Сядь на пенёк и сочини балладу.

Жестокий век, жестокие сердца!

И Гамлет, потерявший тень отца,

решил: «Не быть!» – и грустно выпил йаду.

 

Не будь как Гамлет. Будь как аксакал,

бестрепетно глядящий в тишь зеркал,

не будучи ни зол, ни огорошен.

Хоть всё привычно на твоём плато –

пора-пора-порадуйся за то,

что жив ещё. И что не всеми брошен.

 

И знаешь ты, что рядом тёмный лес,

что рядом боль и горе до небес,

и сердцу неуютно ближе к ночи...

На землю ниспадает мокрый снег.

Жестокие сердца, жестокий век!..

Но говорят, бывали и жесточе.

 

                                    ​​​​​​​1992

 

Сплошной голяк, хоть волком вой. Дерись за медный грош.

Покуда вертишься – живой. Не вертишься – помрёшь.

Когда-то брали мы рейхстаг, но это всё прошло.

Наверно, на Гаити так. Но там хотя б тепло.

 

Мы греем кашу на плите, и горечь всё острей

в неуловимой теплоте дрожащих батарей.

Сквозняк заснеженных аллей, и ощущенье дна...

И всё нахальнее и злей дворовая шпана.

 

Глаза бессонны и пусты. И в ненавистный день

ползут драконовы хвосты тугих очередей.

Наверно, что-нибудь дают. Сметану? Сыр? Крупу?

Мы чахлый муравьиный люд, свалявшийся в толпу.

Летят, как призраки, во тьму стол, кухонька, кровать...

Ты – человек. И потому ты должен торговать

носками, бритвами «Жилетт», китайским барахлом...

И озаряет тусклый свет весь этот дом на слом,

 

прожилки сброшенных оков и первобытный быт,

и буйство красных пиджаков, и гладь бейсбольных бит,

и время, как программный сбой, храп пьяный за стеной...

Всё это было не с тобой.

И было не со мной.

 

 

            ПЕРЕВЕДИ

 

Переведи часы на час вперёд,

чтоб отдалился вечера черёд.

В бессмысленную возвратись игру,

чтоб тяжелей вставалось поутру.

 

Переведи часы на жизнь назад,

где кашка, книжка сказок и детсад,

и далее – где булькаешь: «Агу!»,

ни перед кем покуда не в долгу.

 

Переведи на личный счёт слова –

чтоб наливалась зеленью листва,

чтоб счастье, как начало всех начал,

цвело в тебе. И детский смех звучал.

 

Переведи себя на пустяки –

на лунный свет, на стереостихи,

когда кипело, радостью маня,

предощущенье завтрашнего дня.

 

Но наглухо давно закрыта дверь.

И не понять, кого просить теперь:

от часа Ч, живущего в груди,

ход непреклонных стрелок отведи..

 

 

            ОКОЛОПОЭТИЧЕСКОЕ

 

У пруда, где барражируют уточки,

очень зябко в несезонной-то курточке.

Дождь пошёл. Поэт стоит мокрой курицей,

но хоть тресни, а слова не стыкуются.

Пожелай ему удач тем не менее

в сослагательном его наклонении,

и дорожку неприметную вымости

к сострадательной его уязвимости.

 

У поэта седина и проплешины,

а под ними словеса перемешаны.

В парке – ветер и предчувствие дольника,

да горчит под языком валидолинка.

 

 

            * * *

В душе одинокой скребя по сусекам,

во власти тревог и стыда,

в единой упряжке с оскаленным веком

он мчал неизвестно куда.

Не шёл против ветра, скользил по перилам,

искал поровнее плато.

Он делал не то, и не то говорил он,

и, кажется, верил не в то.

 

Какая натура, какая порода –

таков и сомнений запас.

Ведь раньше казалось: не предал, не продал.

Но раньше. Увы, не сейчас.

 

И воздуха мало, и планы – в опале,

и ветер надежды затих...

А близкие люди куда-то пропали,

как будто и не было их.

 

Нет сил оплатить многолетнюю ссуду

под пристальным взором небес...

Шепнул он по-детски: «Я больше не буду...» –

и в ту же секунду исчез.

 

 

            ГРАФИНЯ

 

Графиня изменившимся лицом

бежит к пруду, который в графском парке.

Надежда ей – как мёртвому припарки.

С унылым и продрогшим деревцом

рифмуется нахохлившийся грач,

сваливший от жары Исламабада.

«Там хорошо, но мне туда не надо», –

бубнит графиня. Взор её незряч.

А облаков причудливая вязь

ползёт по направлению к норд-весту...

Не к месту свет. Прохожие не к месту.

Суп пригорел. Любовь не задалась.

Из звуков – лишь окрестных веток хруст

на фоне повсеместного молчанья.

Графиня тяжко дышит. Лик печален.

Мокры скамейки. Нечитаем Пруст.

Вон белка проскользнула, аки тать,

сгрызая на ходу кусочек пиццы...

И чёрен пруд. И холодно топиться.

И лучше до июля подождать.

 

 

            МЫ И НЕ МЫ

 

Зашуганные вдрызг, запуганные всласть,

боясь познать удел тюрьмы или сумы,

не выбравшие масть, не выбравшие власть –

всё это были мы.

А лучше бы не мы.

 

И даже в летний день – горячий, как мартен,

морозило умы дыхание зимы

под еле слышный скрип сдвигающихся стен.

Всё это были мы.

А лучше бы не мы.

 

И взгляд исподтишка, и наша тяга в строй,

и мутное враньё произнесённых фраз,

и лагерный делёж на первый и второй –

формировали нас.

А лучше бы не нас.

 

Пытавшиеся плыть, пытавшиеся петь,

глядевшие во тьму из первородной тьмы,

желавшие спастись, желавшие успеть –

всё это были мы.

А лучше бы не мы.