«Я буду бороться за священные права редакции...» Переписка М.А. Алданова и М.М. Карповича. 1941–1957. (2026). Пестерев, С. сост., вступ. статья, комм. М.: НЛО, 782 с.

 

Представленная в книге переписка двух главных редакторов «Нового Журнала» – Марка Алданова и Михаила Карповича – по понятным причинам представляет для нашего журнала особый интерес. Книга может оказаться поучительной и захватывающе интересной не только для специалистов по истории русскоязычной эмиграции, но и для широкого интеллигентного читателя, интересующегося прошлым русской культуры ХХ века.

В книге содержится 374 письма из Бахметевского архива (Колумбийский университет, Нью-Йорк) и 14 писем из Дома-музея Марины Цветаевой (Москва); 165 писем написаны Алдановым, 209 – Карповичем. Важно, что представлен корпус прямых и ответных писем обоих главных редакторов, – таким образом, весь процесс журнальной работы встает перед глазами читателя в полном виде. В примечаниях к письмам впервые публикуются еще 56 писем к третьим лицам.

Труд составителя этой книги – огромный, признаем это: по сбору эпистолярного наследия, по его расшифровке (почерк Карповича, право, оставляет желать лучшего; кстати, отдельные фрагменты так и оставлены нерасшифрованными), – да и обширный комментарий увлекает; присутствует и столь необходимый для такого объемного издания указатель имен. Коротко описана даже история продажи Колумбийскому университету архива Марка Алданова.

Анализировать сами письма или все перипетии внутренней работы редакции, отраженные в них, мне представляется делом неблагодарным – книгу нужно читать, параллели все отслеживать самостоятельно, ибо описывать в рецензии декады каждодневной рутинной работы редакции – занятие абсурдное. Потому я пойду путем нетривиальным и главное внимание уделю вступительной статье составителя книги С. Пестерева, потому как именно предисловие к подобным сборникам эпистолярного наследия направлено на то, чтобы подготовить непосвященного в контекст читателя к адекватному восприятию столь пестрого материала. Вступительную статью, занимающую в сборнике около сорока страниц, стоит рассматривать как самостоятельное исследование истории взаимоотношенией двух главных редакторов, так и истории возникновения самого журнала.

Автор Предисловия С. Пестерев (он же – составитель и комментатор) начинает с представления главных действующих лиц – что, увы, сегодня необходимо, так как современный читатель по-прежнему мало что знает о Марке Алданове – несмотря на замечательные исследования его «первооткрывателя» в России Андрея Чернышева, выпустившего в 1990-е годы пятитомник романиста. А уж о существовании в русской культуре блистательного Михаила Карповича знает, пожалуй, даже не каждый российский специалист-историк.

Так что прежде всего, для непосвященных, – немного о героях этой книги. Удивительный параллелизм их биографий заставляет размышлять об общей судьбе старшего поколения российских эмигрантов первой волны. Родились они примерно в один и тот же год: Марк Александрович Алданов (Ландау) – в 1886 году, Михаил Михайлович Карпович – в 1888 году; скончались, соответственно, в 1957-м и в 1959-м; они увлекались политикой и были вовлечены в революционную деятельность партий энесов и эсеров – но политика не стала их основным занятием. Оба были за Февральскую революцию – и не приняли Октябрьского переворота, резко выступали против большевиков, в результате эмигрировали: Алданов – в 1919 году в Париж, Карпович – в 1917-м в США, хотя его история сложнее: нужно уточнить, что поначалу то была не эмиграция, а служебная командировка – как личный секретарь Б. Бахметева, посла Временного правительства в США, Карпович прибыл в Нью-Йорк в составе нового посольства. С захватом большевиками власти и «упразднением» демократической России дипломаты превратились в эмигрантов и взяли на себя роль посредников между американскими властями и хлынувшей в страну первой волной российских беженцев. Судьбы и того, и другого в изгнании сложились успешно: Марк Алданов стал известным писателем, философом и ученым-химиком, историческим романистом, тринадцать раз номинированным на Нобелевскую премию; Михаил Карпович был ведущим американским историком – специалистом по России, основателем американской славистики, воспитавшим целую плеяду известных историков и политтехнологов (говоря современным языком), среди них – Hugh McLean, Robert V. Daniels, Marc Raeff, Firuz Kazemzadeh, Donald Treadgold, Sidney Monas, George Fischer, Arthur P. Mendel, Hans Rogger, Leopold Haimson, Richard Pipes, Zbigniew Brzeziński, Nicholas V. Riasanovsky, Martin Malia и другие (см. статью проф. Нормана Перейра «Либеральное наследие Михаила Карповича», НЖ, № 219, 2025). И оба – Алданов и Карпович – занимались одним делом спасения русской свободной культуры и помощи эмигрантам – каждый на своем поприще.

Начало их знакомства, сотрудничества и, соответственно, переписки непосредственно связано с историей «Нового Журнала».

Коротко уделив необходимое внимание предыстории своих героев, Пестерев пишет, в частности, об Алданове: член Трудовой народно-социалистической партии, входил в ее Заграничный комитет – что верно. Но далее читаем: «их (Энесов и Комитета. – М.А.) влияние на жизнь метрополии сводилось в основном к усилению репрессий» (с. 6). Вывод настолько неожиданный, что теряешься: значит ли это, что «красный террор», сталинские репрессии – вся эта кровавая бойня, избиение своего народа, были вынужденным ответом на политическую деятельность, и «усиление репрессий» в СССР и есть итог всей антикоммунистической активности эмигрантов? Или все-таки борьба русской эмиграции, выливавшаяся в самые разнообразные формы – от протестных митингов, деклараций, публицистической деятельности и до организации подпольных групп на територии СССР – всё это определило падение советской диктатуры, давало надежды – да и поддержку (и не только моральную) – внутренней оппозиции и сделало неизбежным свержение советского строя.

Достается и самому Алданову. Колоссальная поддержка нуждающихся коллег-писателей, его участие в благотворительных и политических комитетах, даже в ложах «вольных каменщиков», – словом, всевозможные формы общественной активности Марка Александровича в Предисловии заключены в формулу: «политическую деятельность вел кулуарно», и далее: «реальный практический эффект от подобных собраний (Благотвортельных. – М.А.), впрочем, вряд ли может быть адекватно оценен, в том числе и потому, что большинство документов до нас не дошло. В целом можно утверждать, что общественная деятельность Алданова – это культура салонов Серебряного века, партийных заседаний и масонских лож, дополненная ныне уже забытой культурой переписки» (с. 70). То есть вся общественная деятельность Алданова – это, простыми словами говоря, шушуканье в «салоне Анны Павловны Шерер», декаданс Ивановской Башни – и смысла в том не было, только жить советским людям мешали... Нет-нет, я, конечно же, утрирую, и автор имел в виду совсем иное – и даже предполагаю, что вовсе не имел в виду; что вынужден был так «обтекаемо» написать кабы чего не вышло и чтобы книга вышла... Но может, если такая эзопова игра пошла, вообще не надо браться об эмиграции писать? Что значит: документы не дошли? За задокументированными свидетельствами деятельности эмигрантов даже и в Штаты не надо ездить: начиная с 1990-х колоссальное количество архивов было передано в Россию – с надеждой, что документы эти откроют правду о русском ХХ веке и о жизни Русского Зарубежья, – и многие российские же исследователи успели выпустить замечательные книги на основе этих архивов, пока их не стали закрывать нынче. Да, Марк Алданов завещал уничтожить личные бумаги – но деятельность его была столь широка, что его вклад в развитие диаспоры на двух континентах, свидетельства его благородства и меценатства зафиксированы и друзьями, и случайными людьми, коим он оказывал помощь. Да, Алданов был больше литератором и ученым-химиком, чем политиком, но трудно переоценить его общественную деятельность по защите принципов свободы и прав человека, его четкую и ясно выражаемую им гражданскую позицию, антитоталитарный пафос его трудов – и, конечно же, реальную огромную материальную помощь бедным эмигрантам, каждодневную его практику. Чтобы «адекватно оценить» этот «эффект», наверное, надо как-то пристальнее посмотреть на историю русскоязычной эмиграции...

Кстати, о метрополии... Признаться, трудно понять, о какой метрополии идет речь? Русская эмиграция ХХ века была политической эмиграцией (вольной или невольной – значения здесь не имеет), навсегда отрезанной от страны исхода. Без каких-либо контактов с нею, связок и влияния с того берега. О первой же волне эмиграции корректнее говорить, что страна ее исхода исчезла с карты мира, что метрополия в привычном значении этого слова вообще «приказала долго жить» – если не считать таковыми страны-реципиенты, принявшие апатридов с паспортами несуществующей Российской империи (я уже не раз писала об этом феномене «беженца ниоткуда», вынудившем европейскую юриспруденцию пересмотреть миграционное законодательство своих стран).

Или вот еще – утверждение об алдановской «классической эмигрантской травме изгнания» (с. 6 Предисловия), что оставила в его творчестве заметный след. Право, нельзя всерьез опираться в анализе творчества такого значительного писателя, как Алданов, на советские мифы о «несчастном навсегда» эмигранте и невозможности для «русского писателя творить вне России». Даже не заглядывая в век девятнадцатый, скажем, что подлинная русская литература ХХ века писалась именно в европах и америках, в том числе – создавалась на страницах «Нового Журнала», американского издания.

К истории создания журнала, зафиксированной в переписке его главных редакторов, и обратимся. Судьбы Алданова и Карповича пересеклись в сороковые, с началом Второй мировой войны. Непосред-ственным поводом и стал «Новый Журнал».

Судя по представленной в книге эпистолии, переписку начал Карпович – приветственным посланием Алданову, начавшему свой эмигрантский бег из Парижа, ожидающему виз на юге Франции (28 декабря 1940 г. Алданов с женой уже отплыли из Лиссабона в Нью-Йорк, так что ответить он Карповичу не успел). Основной сюжет переписки еще не проявлен: Карповича больше волнуют судьбы его друзей – Фондаминского и Лунца, приятно отмечено и посредничество Набокова... Отношения завязываются в январе 1941-го, с прибытием Алданова в США; их переписка выльется в нынешний 700-страничный том и, не побоюсь сказать, в 85-летнюю историю «Нового Журнала».

Уже в первом своем письме Карповичу Алданов сообщает: «Мы с Буниным хотим начать издание в Нью-Йорке толстого журнала, продолжающего традиции ‘Совр[еменных] записок’ <...> Бунин, вероятно, тоже переедет сюда, а если не переедет, то твердо обещал сотрудничество...» Прервем цитату: да, Алданов сделал всё, чтобы его близкий друг, Иван Алексеевич Бунин, тоже эмигрировал из оккупированной нацистами Франции; он хлопотал – и достал все необходимые документы, гарантии, уговаривал Бунина, убеждал, но... Иван Алексеевич решил, что ему не по силам новая эмиграция и новые испытания (которые, совершенно очевидно, не шли бы ни в какое сравнение с тем, что довелось ему пережить, оставшись...). А вот сотрудничать как обещал – так и выполнил: его «Темные аллеи» легли в основу прозаической тетрадки «Нового Журнала», на десятилетия определили стиль и уровень журнальной прозы. «В необходимости такого дела, думается, сомнений быть не может, – цитирую Алданова дальше, – русским писателям, и переехавшим в Новый Свет, и оставшимся в Европе, больше на своем языке печататься негде. Если мы тут журнала не создадим, то негде будет и дальше» (с.45-46). Карпович отвечает Алданову: «...нечего и говорить, что я полностью согласен с Вами насчет нобходимости попытаться создать здесь русский журнал <...> единственным местом, где может продолжаться культурная русская работа, остается Америка...» (Письмо от 18 янв. 1941). Журнал был создан, на его страницах публиковались все лучшие писатели Зарубежной России, и сегодня без преувеличения можно сказать, что «Новый Журнал» – это и есть собрание текстов подлинной русской литературы ХХ века, в противовес засушенному симулякру, бытовавшему на советской «одной шестой части суши».

На повестке дня стояло финансовое обеспечение нового журнала. Логично, что все надежды были обращены к бывшему послу, а ныне – бизнесмену, ученому и меценату Борису Бахметеву; надежды возлагались и на графиню Софью Панину, на Александру Толстую; наивно Бунин, напутствуя друга, надеялся и на поддержку Рокфеллера, Карнеги... – хотя бы на американские университеты... на что Карпович отрезвляюще заметил: американские спонсоры «русским журналом не интересуются» (увы, так было – так есть...). И предложил составить воззвание к широкой общественности. В январе 1942 года читатели русскоязычной общины Нью-Йорка уже стали получать известие о подготовленном первом номере «Нового Журнала» – пошла подписка на издание. Вообще, роль меценатов в сохранении и развитии русской культуры в иммиграции стоило бы отметить отдельно. Благодаря этим людям возникали школы и университеты, театры и институты диаспоры. Благодаря их щедрой поддержке возник и прожил восемь десятилетий и «Новый Журнал». Кстати, упомянутое автором Предисловия краткое во времени субсидирование журнала Фондом Форда (1950-е годы) действительно дало возможность глотнуть воздуха – но не выжить, уточню, а именно дух перевести. Фонд в рамках «русских программ» холодной войны (когда возникли и Издательство имени Чехова, и русская редакция «Голоса Америки», и «Свобода») дал десять тысяч журналу, потом грант срезал, а там и вовсе отказал в поддержке – увидев, что НЖ продолжает «свою линию» и не собирается изменять своим целям освобождения и возрождения сильной России, так что подобные американские спонсоры навсегда потеряли к журналу интерес. Интерес этот сохранил на добрые сорок лет частный американский меценат Томас П. Витни, дипломат, переводчик и поклонник русской культуры. Он же создал и корпорацию «Нового Журнала», собрав круг людей для его поддержки.

Но вернемся к тексту Предисловия, к той его части, где речь идет о Михаиле Михайловиче Карповиче. Прежде всего, здесь совершенно верно – коротко и ясно – указана основная мысль всей историографии ученого: русская культура есть органичная часть европейской метакультуры – «он доказывал, что обе эти культуры были частью западной традиции, что в ХХ веке Россия успешно двигалась к реализации своего политического и экономического потенциала, и лишь революция 1917 года отрезала ее от Европы. Либерализация и развитие капиталистических связей... прерываются с захватом власти Советами» (с. 9). Звучащие сегодня на российских просторах кличи о национальной уникальности родной культуры – выпады графоманов, не понимающих, что национальные особенности лишь украшают основной культурный нарратив, но не являются фундаментом, несущим элементом гипертекста. Карпович это понимал – и «приветствовал звоном щита» европейскость русской культуры. Роман Гуль, сменивший на посту главного редактора НЖ Михаила Карповича, отмечал его высокую интеллектуальную и духовную культуру и глубину мысли, масштабность контекста, к которому он апеллировал в своих исследованиях.

Михаил Карпович подключился к журналу в качестве рабочего редактора с первых же номеров. И уже став главным редактором  после кончины Михаила Цетлина в 1945 году (фактически уже в 1944 году тяжелобольной Цетлин не мог работать), он продолжал редактировать тексты – пока его не сменил Роман Гуль, переехавший из Франции в США, в Нью-Йорк. Представленная переписка документально отражает все перипетии начальной работы Карповича в журнале. Описывает эти события и Пестерев в своем Предисловии, давая собственную интерпретацию. 

Между тем Алданов временно уезжает в 1946 году во Францию. Вообще, признаем, его тянуло в Париж, то был его город. Планируя поездку как рабочую, он намеревался вернуться вскоре, но задержался до апреля 1948 года по ряду самых банальных причин – обратные билеты, деньги, издательские дела, друзья... Почему автор Предисловия пишет об «уставшем от Америки» Алданове (с. 14) – остается загадкой. Но шлейф российского мифа о нелюбимой, вульгарной Америке проникает и в эту книгу. Хотя достаточно было бы посмотреть на публикации «Нового Журнала» за последнюю четверть века, посвященные Алданову (скажем, на статьи японского исследователя проф. Юкио Накано), чтобы понять, что Алданов был и здесь вполне «своим», на своем месте, деятельно жил и работал, – и сам ценил то, что всё ему здесь удавалось, но... кто же осмелится сравниться с Францией! – самые американистые американцы были всегда заворожены Монмартром... Алданов был благодарен Америке – реально спасшей его и множество его друзей. Не потому ли несколько лет он и жил «на два дома» – тяготея к Франции, но делая дела в США и до смерти успев приехать в Нью-Йорк дважды, в 1951 и 1953 годах. Нет, он не терял связи ни со своими американскими друзьями, ни с журналом.

Здесь – вновь поворот сюжета. Предисловие сообщает, что в конце 1947 года, после конфликта с М. Цетлиной и возвращения во Францию, Алданов «отошел» от журнала, «дистанцирование от журнала состоялось и фактически» (с. 7). А давайте обратимся к фактам – со страниц журнала: «Повесть о смерти», № 28-31, т.е. весь 1952 год, №№ 32-33 – 1953 год; «Бред», № 38-39 – 1954; №№ 40-42 – 1955; «Бред Шелля» – № 48, 1957, – то есть в год смерти. Фактически каждое новое свое произведение Алданов нес в журнал. Где же «дистанцирование»? С другой стороны, со стороны самого НЖ, читаем некролог в том же № 48 за 1957 год – март, т.е. вослед погребению Алданова (не забудем, что НЖ – на другом континенте, никакого интернета для срочных новостей, зато диктует правила график ухода номера в типографию. И всё равно – март, т.е. номер задержан в связи с этим трагическим известием, иначе не могло и быть! Без какого-либо переноса прощального текста в июньскую книжку): «...он был одним из самых любимых писателей, с которым она (эмиграция) ощущала себя особо тесно связанной. И объясняется это не только характером его литературных произведений – это было результатом и личного воздействия М.А. на эмиграцию. Он не был активным политиком, не играл – да и не искал – руководящей роли в каких-либо эмигрантских организациях. Тем не менее можно утверждать, что он принимал большое и живое участие в культурно-общественной жизни эмиграции...» – как-то этот текст мало походит на охлаждение отношений; с другой стороны, вослед Алданову, который «никаких иллюзий насчет человечества он не имел, все человеческие слабости были ему хорошо известны, и к человеческой жизни он относился не без иронии, но ирония эта была не злобной, а снисходительной...», – вослед процитированному некрологу не будем придираться к словам Предисловия, отнесемся к ним снисходительно. Разрыва с журналом не было, говорю уже без иронии. И с Карповичем – не было.

Что было? Была чудесная, активная, деловая вдова Цетлина, незабвенная Мария Самойловна Цетлина-Тумаркина, женщина из рода «матерь человеческая». Она была щедра – и финансировала «Новый Журнал» как никто, – кстати, из уже пообносившегося своего некогда широкого кармана; воспринимая деятельность своего мужа Михаила Осиповича в журнале серьезно и ответственно (а не будем забывать, что он наравне с Алдановым дал жизнь журналу и был еще одним в этой паре главным редактором!), она и после кончины мужа продолжала заниматься делами административными и финансовыми в НЖ. Но тут случился ее конфликт с Буниным (в рамках рецензии касаться его не будем, к журналу он не имел отношения), и Мария Самойловна, женщина решительная, в силу врожденного ее темперамента много всего лишнего наделала – в частности, начала настаивать, чтобы Ивана Бунина больше в журнале не печатать. Алданов вступился за друга, оскорбился активностью вдовы – о чем и сообщил Карповичу. Был ли разрыв между ним и главным редактором? – Нет. Карпович – человек сколь деликатный, столь и твердый в делах – преодолел конфликт своим, единственно верным способом: Мария Самойловна покинула журнал (в чувствах ее разбираться не стану, архив ее не изучала, но кажется, что она – женщина умная и честная – и сама подозревала: журнальная работа – не ее вотчина...). Карпович разъясняет Алданову: «...много раз собирался писать Вам... Я очень хочу видеть Вас...» (об очередном приезде Алданова в Нью-Йорк). Да, они не друзья, а лишь коллеги по журналу и единомышленники в определении его, журнала, целей и значения для русскоязычной эмиграции. Им приятно встречаться друг с другом – двум западным интеллектуалам и русским интеллигентам. Оба ценят журнал. И Бунин ценит и дорожит. Инцидент исчерпан. Бунин с Алдановым не видят преград для сотрудничества, временное молчание прерывается потоком рукописей. То есть говорить о разрыве с журналом... некорректно, это вводит аудиторию в заблуждение. Ведь есть еще и ответственность перед читателем – который ничего не знает о прошлом, об эмиграции, о журнале, и априори доверяет таким толстым, академическим изданиям. Очевидно, чтобы делать выводы общего порядка, надо все-таки учитывать не только переписку К. и А., но и весь контекст, всех участников сюжета, а не только частный конфликт Алданова и Цетлиной (который мог быть – но не стал фатальным). Неверно и предположение, что Фордовский грант помог избавиться от денежной зависимости от Цетлиной. Ее от чистого сердца выдаваемые журналу деньги ни от чего, увы, не спасали! Издание эмигрантского «толстого» журнала – бизнес дорогостоящий. Была предпринята даже попытка издания двух номеров во Франции – где, казалось, подешевле... Не сработало. Финансовые затруднения журнал испытывал все годы. И всегда находился кто-то – такая вот Марья Самойловна, – кто был готов поддержать своим дырявым карманом.

Итак, Карпович становится главным редактором – хотя после кончины Цетлина пишет Алданову: «...я не могу и не хочу оставаться единоличным редактором журнала» – предлагая Марку Александровичу разделить с ним это кресло – и обязанности (но Алданов никогда к редактуре склонен не был). Есть и другие кандидаты – ведь круг друзей НЖ уже широк и иным быть не может: «Новый Журнал» – единственная трибуна свободной русской мысли. Журнал этот – именно что интеллектуальный, литературный, – политическую публицистику академический Карпович постепенно станет подменять культурологическими статьями. Динамичные годы войны позади – теперь мир живет в контексте холодной войны, а она требует серьезного осмысления, а не горячих голов. Потому, скажем, Карпович против политически ангажированных Николаевского и Зензинова, несмотря на долние годы партнерства в делах политических, – «...боюсь избытка ‘принципиальности’ и упрямства», но сохранит их в качестве авторов, четко взвешивая пропорции участия в журнале. Кандидаты на соредакторство Тимашев и Александрова войдут в первую корпорацию журнала (Тимашев до конца дней своих будет «второй рукой» нескольких главных редакторов НЖ). Не хочет Карпович судьбы для НЖ и слишком «правой». И тут в Нью-Йорке появляется Роман Гуль – публицист, общественник, с опытом издания собственного журнала «Народная правда». Из Предисловия ясно, что автор не понимает: именно Роман Гуль занимался редактированием текстов – на что его со временем с удовольствием «подписал» сам Карпович, занятый академической работой. Еще более туманно выглядит следующая цитата Предисловия: «Статус главного редактора избавлял Карповича от необходимости предлагать какие-то коррективы, поэтому инициатива в вынесении на обсуждение каких-либо связанных с политикой и репутациями вопросов оставалась за Алдановым»... Нет, это неверно. Во-первых, поговорим о т.н. «коррективах» и «руке-хозяйке» главного редактора. Пока в редакции был и Алданов, Карпович склонялся «корректировать», то есть – обсуждать все спорные моменты. Карпович, естественно, сам формировал состав номеров (позднее появится пункт в Уставе о невмешательстве корпорации в дела редакции), однако принципу диалогичности редакционной работы оставался верен до конца своих дней. Алданов «лишь высказывал свое мнение», как он писал в одном из писем М. Карповичу, – в том было его, алдановское, понимание своего соучастия в работе журнала. Но Карповичу, занятому практической лепкой номеров, такие голоса были необходимы – он не рассматривал журнал в качестве своей единоличной трибуны. Он и сам был человеком диалога, отлично понимал интерактивную природу гипертекста Культура и придерживался принципа плюрализма. Прислушивался Карпович и к мнению авторов, к их позиции – даже видя, с вершины собственного опыта и интеллекта, все авторские промахи. Здесь поучительна история появления в журнале Николая Ульянова (вторая эмиграция), которого Карпович «увидел и благословил», невзирая на все «захлесты» молодого публициста. Фактически благодаря этому покровительству Карповича Ульянов вырос в одного из серьезнейших историков и публицистов диаспоры. К сожалению, академические исследователи печати русской эмиграции плохо представляют себе практику работы журналов диаспоры. Да, главный редактор эмигрантского издания – «и швец, и жнец, и на дуде игрец»; опираясь на общекультурный контекст, он разрабатывает стратегию журнала и концепцию номеров, а еще – заказывает, отбирает, редактирует тексты. Но характерно, что авторы НЖ в те благие годы назывались «сотрудниками» (иной раз слово вносит смуту в современные исследования – якобы то штатные работники) – они и были настоящими со-трудниками в общем деле.

Уточним и момент репутационно-политического отбора авторов Алдановым. Пестерев делает такой вывод о разных подходах к формированию номеров: у Карповича – академический взгляд на материал, а у Алданов – «позиция более ангажированная», «фильтрует предложенные тексты по политическим мотивам»; «...о разнице в восприятии журнала редакторами: если для Алданова это в большей степени рупор для определенных политических высказываний, то Карпович более склонен видеть в нем площадку для политических дискуссий» (с. 26). Это так и не так одновременно, и сам же автор поправляет себя и пишет об «алдановском беспристрастии и стремлении к объективности» (!). Ангажированность, прямо скажу, – это не про Алданова, открытость и широту сознания которого подчеркивали все. Дело в нюансах контекста. Когда Алданов сомневается в необходимости публиковать того или другого видного политического активиста, в нем звучит не голос политика, но голос редактора... «Современных записок» (где он долго работал), окруженных множеством иных изданий и оппонентов в межвоенной Франции, где все «держат лицо». Однако и в воюющем, и в послевоенном мире новый журнал – один на пространстве русской культуры. Потому Карпович видит в публикациях Керенского, Николаевского и иже с ними «нотаблей» русской политической эмиграции возможность дискуссии, ведущей к истине, а не противников, которых нельзя допустить до страницы (а он со многими и во многом не согласен). Отсюда – известный плюрализм всего «Нового Журнала», послуживший залогом его долголетия. Журнал стал подлинной дискуссионной площадкой для эмигрантов-интеллектуалов.

Возражения вызывает и интерпретация автором Предисловия, казалось бы, такого простого сюжета, как смена журнальной типографии – поверьте, никакой политики, чисто техническая проблема: деньги, шрифты, сроки, ничего личного... Не стоило придавать политическую окраску и переходу журнала на новую орфографию, когда часть материалов стала публиковаться по новой, а часть осталась по старой орфографии, постепенно вытесненной вовсе. И здесь, прежде всего, хочется заметить, что как-то некорректно употреблять по отношению к эмигрантам первой волны ироничное выражение «старосветские эмигранты» – аллюзии со «старосветскими помещиками» здесь неуместны, ибо речь идет об интеллектуальной элите русской культуры; говорить же о выходцах из Старого Света (игра слов) – тоже ни к чему, ибо новую орфографию приняли все возникающие русскоязычные издания на всех континентах. Но оставим неловкости на совести автора Предисловия, сконцентрируемся на ином. Он пишет: «сторонником новой орфографии был Карпович, чья эмиграция была результатом не столько личного выбора, сколько сложившихся обстоятельств (поэтому принципиальности было в ней значительно меньше)» (Выд. мной. – М.А.). Роковое заблуждение! Апология эмиграции (определение коллеги Карповича – Р. Гуля) была свободным выбором и позицией антикоммуниста Михаила Михайловича Карповича. Принципиальнейшее решение эмигрировать, кардинальное, – в коем он не усомнился ни на секунду. И уж тем паче непозволительно – изучая круг «Нового Журнала» – писать следующее: «...за двадцать лет, прошедших со времени их отъезда из России, порядки значительно поменялись и появился определенный советский энтузиазм, связанный с ходом Второй мировой войны...» (Выд. мной. – М.А.) Это у «Нового Журнала», у Карповича – «советский энтузиазм»?! «Новый Журнал» всегда был и остается антисоветским изданием, новожурнальцы никогда не подкоммунивали – не стану даже добавлять что-то еще. Цитирую кредо журнала, публично высказанное в № 1, 1942 год: «...в страшной борьбе, которую на жизнь и смерть ведет теперь наша родина с Гитлером, все наши мысли – с ней. ... Однако, как увидит читатель, мы отнюдь не считаем себя обязанными замалчивать преступления и ошибки советской власти в прошлом и настоящем. <...> мы считаем своим печальным долгом говорить о том, о чем не могут сказать слова русские граждане <...> нам было бы впоследствии стыдно смотреть в глаза миллионам русских людей, находящихся в советских тюрьмах и концентрационных лагерях...» И «Новому Журналу» за все восемь десятков с лишком лет стыдиться не пришлось. Оскорбительна по отношению к новожурнальцам, да и к лучшим представителям русскоязычной эмиграции, сама мысль о «советском энтузиазме».

Закрывая же мелкую тему смены орфографии, неожиданно выведшую нас на принципиальные моменты в истории эмиграции, замечу, что переход, как пишет и сам Карпович, имел чисто технические причины: «...это сильно упростит набор и корректуру». Да, российские спецы просто не понимают, как трудно было найти эмигрантам русские шрифты во Франции ли, в Китае, в США; как невозможно тяжело было вручную набирать «яти» и пр. изыски отживающей русской орфографии, а зачастую – и «вслепую», ибо наборщик вообще не читал по-русски... Ко всему, европейским и американским типографиям невыгодно было держать все эти русские буквочки и значки. Типографские трудности набора по национальной орфографии испытали все волны русскоязычной эмиграции, пока ситуация не изменилась с переходом на цифровые макеты. Потому и Алданов отвечает: «...если это затруднительно..., то печатайте... по новой». Где тут политические пристрастия?!

А вот насчет позиции автора Предисловия... – нет ли ангажированности здесь? Читаем: «Окончание Второй мировой войны привело к возникновению новой волны эмигрантов самого разного толка: как бывших советских граждан, открывших для себя европейскую жизнь, так и коллаборационистов <...> Русское зарубежье и по этому вопросу не имело единодушного мнения, где провести границу между personae grata и personae non grata». Приводимое ниже письмо Карповича прямо противоречит высказанному – он пишет о т.н. «дезертирах, перебежчиках, невозвращенцах»: это ведь «голоса из России», и других у журнала нет – «Я не знаю поэтому, можем ли мы становиться на очень строгую точку зрения насчет личных моральных качеств авторов документов <...> Не должны ли мы расценивать этот материал только с точки зрения его аутентичности? К этому присоединяется и политический вопрос. Эти люди <...> хотели бы выступить публично против той диктатуры, с к[ото]рой и мы считаем нужным бороться» (с. 19). Вполне ясно, определенно высказанная позиция. Да, эмиграция во время войны и в первые послевоенные годы четко разделилась на два лагеря – на тех, кто сражался за новую родину в рядах Сопротивления, и тех, кто решил использовать Германию для освобождения России от большевизма (тема эта сложная, не для рецензии). Но никакой неопределенности. Нет ее, как видим, и для журнала, и для его главных редакторов. В концепцию журнала был заложен безоговорочный плюрализм мнений и позиций. (Признаюсь: кроме двух античеловечных идеологий – нацизма и коммунизма, которые никогда не допускались на страницы издания. Но тут уж, простите, что есть, то есть. Придется принять. Можно и поговорить об этом.) Карпович пишет не о «хитром ходе», как извернуться и опубликовать все «голоса», он пишет о принципе плюрализма: непременно печатать материал, с которым редакция может быть и не согласна политически, но который достоин стать публичным, если он подлинный. Как говорил Карпович: «разные оттенки антибольшевистских настроений» в журнале. Такая позиция выдержана по отношению ко всем текстам – несогласие «это нисколько не отражается на моем редакторском мнении о статье».

Неточно объясняется и идея нового раздела «Документы эпохи», связанного якобы с возможностью предоставить место в журнале и тем, с кем не согласна редакция. Суть же в том, что русская эмиграция уже накопила двадцатилетний свой собственный опыт, который надо было сохранить, описать и проанализировать. И – да, в этот раздел в качестве документов шли и тексты, которым сам Карпович с удовольствием возразил бы. Документ есть документ. За годы существования журнала была собрана по крупицам подлинная история эмиграции ХХ века. Пусть всё еще неполная, не под силу одному периодическому изданию охватить всё, – но сделали больше, чем могли.

Естественно, что в контексте появления второй эмиграции на страницах журнала возникает и тема коллаборационизма. В данной книге она поднята с акцентом на известный сюжет Нины Берберовой.  Однако в истории с якобы «коллаборационисткой» Берберовой НЖ занимал позицию, озвученную Георгием Адамовичем и повторенную Карповичем: «образ мыслей сам по себе еще не преступление». Алданов всегда предлагал более жестко относиться к контексту (однако определить, кто есть кто, он не брался). По сути, необходимая процедура «амнистии», о которой говорит Алданов в письмах, – это признание той же мысли Адамовича. Кажется, осторожность его высказывания вызвана тем, что писатель уже в Европе – где всё еще страсти накалены, жертвы выявляются, а душа и совесть склонны к отмщению. Но Берберову Карпович отстоял в журнале. Более того, после войны в Париже именно она занялась выпуском номеров (казалось, что так выйдет дешевле, потом от этой практики отошли, да и сама Н.Б. переехала в США). И как высказался Карпович, в этой проблеме вообще с начала и до конца, то есть по сей день, – «какая-то фальшь», – сегодня поддерживаемая ангажированной Россией. Но предположение автора Предисловия, что Алданов, мол, избегал печататься в одном номере с Берберовой, неверно: не избегал – вот он, № 32 за 1953 год: рядышком Алданов – «Повесть о смерти», и Берберова – «Большой город».

Странно читать и то, что с «возобновлением полноценного сообщения» между Европой и США «появились значительные имена» в журнале... Да посмотрите все первые номера НЖ, 1942-й, – куда уж богаче набор имен! А туманная фраза о том, что «самые значимые ‘французы’ (Адамович, Ремизов) не сразу, но все-таки в ‘Новом Журнале’ опубликовались...» (Выд. мной. – М.А.) Зайцев, Набоков и иже с ними, очевидно, не столько значимы для автора... Но так ли сложно для исследователя проверить, что Адамович был автором журнала с первого возможного дня и по декабрь 1971-го, за два месяца до смерти, – пятнадцать лет! Или здесь мною не вычитываемый намек на что-то иное?..

А вот Деникин, на которого почему-то обращает столь пристальное внимание Пестерев, – фигура случайная для журнала. Интерпретация С. Пестерева, простите, – советская (произнесем это слово, наконец!): «Проблема состояла в том, что придерживавшийся активной жизненной позиции <...> Деникин не только писал аналитические и мемуарные тексты, но и строил планы по объединению всех антисоветских сил. Предоставление площадки для политических деклараций не входило в планы редакции ‘Нового журнала’» – и потому, мол, с Деникиным расстались. Ну, а куда тогда деть участие – как организаторов, в том числе, – Карповича и Гуля, да и всего круга новожурнальцев (скажем, того же Керенского) в антикоммунистической международной Лиге борьбы за народную свободу? Все сочиненные и подписанные декларации и обращения, все митинги и протестные движения? Поддержку советской оппозиции, перебежчиков и пр. пр?.. Не вынуждайте рассказывать всю историю издания в короткой рецензии... Неслучайно же НЖ был запрещен в СССР. Не надо переписывать историю еще живого журнала.

А писать о работе редакции как о политике «лавировать между амбициями авторов» – просто неприлично. Не знаю, что и посоветовать тут – может, просто пойти поработать в какой-нибудь редакции и на опыте понять, как «лавируют» редакторы промеж авторов... Говорить о «менеджменте обид» – значит не понимать, как наполнена редакторская работа реальными отношениями между реальными  людьми...

И чтобы закончить тему издательского дела... Все-таки для меня остается загадкой: почему обширное цитирование из «Нового Журнала», подробное воспроизведение в книге «Содержания номеров» и пр. материала было проделано без разрешения на то корпорации журнала, хотя любому известны положения о копирайте, об авторском праве, да и на первой странице здравствующего НЖ четко указано: «...без письменного разрешения редакции запрещается» перепечатка со страниц журнала (включая и онлайн публикации, что пришлось нам добавить с развитием интернета и кражами опубликованных журналом текстов).

«Бороться за священные права редакции» (заголовок этой книги) приходится и сегодня. И прежде всего – против нарушения авторских прав корпорации «Новый Журнал» российскими публикаторами. Казалось бы – чего проще: зная, что журнал жив и не прерывал своей деятельности все 85 лет (а любой мало-мальский специалист по истории русской эмиграции это знает), написать в редакцию и испросить разрешения на публикацию того или иного материала со страниц журнала (не говоря уже о запросе на те произведения, на которые писатель передал свой копирайт редакции НЖ, – скажем, как сделал это на ряд своих текстов Гайто Газданов или Роман Гуль...). Всем известна просветительная миссия нашего издания – мы охотно делимся тем, что имеем. Но за все эти годы лишь два (!) российских издательства обратились с такой просьбой в корпорацию НЖ: одно – на заре 2000-х, второе – при издании рецензируемой книги. Таким образом журнал и узнал о сей приятной новости – публикации уже подготовленной переписки двух своих главных редакторов. Сам же публикатор, составитель и, судя по всему, инициатор такой книги предпочел не обращаться в журнал, хотя назвал свою вводную статью «Редакционная политика ‘Нового Журнала’». Вот, собственно, мы и получили что получили...

«Бороться за права редакции» сегодня с российскими недобросовестными публикаторами и издателями нет ни смысла, ни возможности. Они колдуют над своей историей русскоязычной эмиграции ХХ века – миф этот создавался еще при советской власти, но и сейчас он живее всех живых и легко ложится в основу созидаемого государственного симулякра русской культуры. déjà vu...

Ах, да. Вот еще что: в названии «Новый Журнал» оба слова пишутся с прописной буквы, именно так было задумано главными редакторами издания. Почему российские исследователи и издатели никак не могут это запомнить?..

М. А.

 

 

* * *

Осип Мандельштам глазами современников. Воспоминания, дневники, письма (2025). В двух томах. СПб.: «Вита Нова», Том 1. 528 с.: 370 ил.; Т. 2. 496 с.: 288 ил.

 

Провидение так тесно переплело в этой книге судьбы ее составителей и основного героя, что я, пожалуй, с этого и начну. Леонид Михайлович Видгоф, московский краевед, начал заниматься исследованием биографии и творчества О.Э. Мандельштама еще в 1979 году. Он – член Мандельштамовского центра, наследника одноименного Общества, возникшего на волне «Мандельштамовских дней» в 1990-е годы. Инициаторами создания Общества были литературоведы, историки и просто энтузиасты (в том числе Павел Нерлер и Юрий Фрейдин), его первым президентом – Сергей Аверинцев, среди членов – многие известные ныне исследователи творчества Осипа Мандельштама. Меж которых и другой составитель рецензируемого сборника – литературовед Олег Андершанович Лекманов, профессор кафедры филологии ВШЭ. До 30 июня 2022 года. После чего он был возведен властями в ранг «иноагента» и лишен работы, возможности вести просветительную деятельность и издавать свои книги на родине. Так они и соединились в контексте российской истории – гулаговец века ХХ и иноагент XXI века.

Впрочем, тому предшествовали годы исследовательской работы Олега Андершановича, его книги «Осип Мандельштам» в известной серии «Жизнь замечательных людей», «Жизнь Осипа Мандельштама. Документальное повествование», «Mandelstam» (США) и многочисленные статьи по биографии и поэтическому наследию поэта. И вот теперь – этот двухтомник: том первый – 528 с.; том второй – 496 страниц.

В аннотации к изданию читаем: «В двух томах собрано более 130 текстов и почти такое же количество менее объемных свидетельств приводится в комментарии. Это воспоминания, письма и даже доносы знакомых Мандельштама <...> Многие из этих текстов и фрагментов текстов <...> никогда не выходили под одной обложкой. Издание включает в себя постраничный историко-литературный комментарий и аннотированный указатель упоминаемых лиц. В приложении ко второму тому помещены стихотворения современников Мандельштама, в которых запечатлен его образ. Уникальный иллюстрационный ряд составляет более 650 фотографий, рисунков, печатных изданий и документов. На тысяче страниц размещены записки Михаила Карповича, Михаила Кузмина, Владимира Пяста, Сергея Маковского, Георгия Иванова, Анны Ахматовой, Александра Блока, Георгия Адамовича, Виктора Шкловского, Николая Харджиева, Бенедикта Лившица, Корнея Чуковского, Владислава Ходасевича, Артура Лурье, <...> и многих-многих других». Казалось бы, столь массивный труд должен предназначаться только узкому кругу литературоведов и историков культуры. Однако сами составители убеждены, что их двухтомник – для широкого читателя. Из этой тысячи страниц текста воспоминаний современников поэта – родных, друзей, коллег, недругов и антагонистов – каждый сторонний читатель должен рассмотреть единственный подлинный – им самим нарисованный – портрет Поэта.

В одной из статей О. Лекманов уже писал о том, что ставит перед собой задачу «найти реальность за многочисленными мифами, окружавшими поэта еще при его жизни» («Вопросы литературы», № 6, 2004). Alteram tantum – выслушай вторую сторону – как призыв к справедливости, единственный способ прорваться к реальности. Речь идет не о самоустранении биографа-интерпретатора, не о принципе анонимности для него как для проводника высшего знания, а о долге исследователя развернуть перед читателем как можно больше свидетельств, представить событийность как взаимодействие разных векторов, сопоставить субъективные правды – чтобы приблизиться к подлиннику. Собрать всё – чтобы открыть путь к истине, – такое стремление создателей этого двухтомника в нашу эпоху даже уже не полуправды, а откровенных фейков и симулякров, трудно переоценить. Хочу повторить эти имена: составление Олега Лекманова и Леонида Видгофа; предисловие О. Лекманова; комментарий (помимо вышеназванных) Софьи Киселевой, Ольги Бартошевич-Жагель и Дмитрия Зуева.

Позаботились создатели книги и о том, чтобы неподготовленный читатель сумел разобраться с этими «текстами посредников», – так и назвав предисловие: «Памятка читателю». В книге дотошно объясняется, на какие группы делятся исторические источники, – как бы определяя старт для непосвященного, готовя его к восприятию того или иного мемуара: источники, воссоздающие широкий контекст эпохи; дневники, письма и другие свидетельства современников, рассказывающие о человеке; «объективные» документы, фиксирующие этапы его жизненного пути (от свидетельства о рождении до свидетельства о смерти); четвертую группу представляют его автобиографии, дневники, письма… «В том случае, когда речь идет о личности писателя, к этим четырем группам источников добавляется пятая: художественные произведения интересующего нас поэта и/или прозаика, которые исследователь, всегда помня о неполном тождестве ‘я’ текста и ‘я’ его автора, тем не менее использует в работе. В этом коллективными усилиями созданном образе правомерно будет увидеть посредника <...> на пути между подлинной, ‘настоящей’ личностью Мандельштама и его читателями из ХХI века». Такая редкая забота о читателе – такой восхитительный вымерший тип просветителя! Лекманов и признается с восторгом: «Увлекательная задача (выд. мной. – М.А.) для читателя и исследователя — высчитывание той дистанции, которую современники устанавливали в своем сознании и в своих текстах между Мандельштамом-поэтом и Мандельштамом-человеком и – как следствие – между Мандельштамом и собой». Увлеченность исследователей материалом – вовлеченность их – аура этого двухтомника.

В представленных «образах Мандельштама» содержится и возможность выявить черты самих современников и даже составить «коллективный автопортрет» ушедшей эпохи. Кого же выделяет, например, Лекманов из этого плотного ряда имен? Обратимся к его интервью на Радио «Свобода» (17 августа 2025): письма молодого тогда филолога Сергея Рудакова, который при Мандельштаме находился в течение двух лет в Воронеже, когда тот был в ссылке; мемуары поэта Семена Липкина, младшего друга Мандельштама, «который был одним из наиболее, насколько это возможно вообще, объективным мемуаристом», и, конечно же, мемуары Анны Ахматовой – «абсолютно гениальная, высокая проза, а не только мемуары». Парадоксально в этом ряду, хотя и понятно почему, стоят и воспоминания Ильи Эренбурга: по мнению составителя, они сыграли «огромную роль в том, что Мандельштам был возвращен советскому читателю, <...> очень многие просто узнали вообще о существовании позднего Мандельштама. <...> Эренбургу удалось в своих мемуарах очень многое процитировать». Здесь, конечно же, не удержаться, чтобы не заметить: сколь различны пути «встреч» и «невстреч» с поэтом у советских читателей и эмигрантов! Ведь, по сути, возвращение в Россию таких имен, как Мандельштам и Гумилев (да и неуезжавшей Ахматовой, пожалуй), произошло благодаря именно что эмиграции – трудам Глеба Струве и Бориса Филиппова. Именно их кропотливым собирательством по крупицам, по личным архивам и по памяти эмигрантов, работой Издательства имени Чехова – да и «Нового Журнала» – имена поэтов не канули в Лету, книги их были изданы и в какой-то момент дошли и до советского читателя. Однако внутри замкнутой советской системы очевидно, что и Эренбург сыграл свою положительную роль, и да простится ему многое за это упоминание запрещенных имен, за цитирование их стихов.

Принимая «список» Лекманова, дополняю его своим. И в нем прежде всего – уникальные воспоминания Михаила Карповича, главного редактора НЖ в 1950-х, о юношеских дружбах – «Мое знакомство с Мандельштамом». Париж, Михаилу – 19, Осипу – 17 лет. «Случилось так, что я познакомился с Осипом Мандельштамом в ‘доисторический’ период его жизни – еще до того, как он стал печатать свои стихи», – начинает Карпович. «Я жил тогда в Париже и слушал лекции в Сорбонне. Могу точно указать день, коrда я впервые встретился с Мандельштамом: 24 декабря 1907 г. <…> Я дал ему свой адрес, и он пришел ко мне чуть ли не на следующий день. С тех пор и до моего отъезда весной 1908 г. в Россию мы встречались очень часто – не меньше чем несколько раз в неделю <…> в ранней молодости личные отношения носят более непосредственный и бескорыстный характер. Поэтому я Мандельштама не пытался ‘изучать’ или ‘оценивать’ <…> Мандельштам принял очень близко к сердцу это мое первое итальянское паломничество [в 1908 году] и отозвался на него стихами. Но даже из этого, мне посвященного, стихотворения в памяти сохранилась почему-то только одна строка: «поднять скрипучий верх соломенных корзин» (в моем багаже действительно была такая, вывезенная из России, корзина) (Это стихотворение, кажется, не найдено. – М.А.) <…> Мы разошлись в нашем отношении к футуризму. Я испытывал сильное от него отталкивание, а Мандельштам в какой-то мере его защищал и, во всяком случае, был им серьезно заинтересован. На мое замечание, что я ‘предпочитаю корабль вечности кораблю современности’ (теперь я так цветисто не выразился бы), он ответил мне, не без некоторого раздражения: ‘вы не понимаете, что корабль современности и есть корабль вечности’». Их корабли действительно плыли к разным берегам. Но в вечности оба оставили свой яркий след. Мемуары Карповича были опубликованы в НЖ еще в 1957 году («Новый Журнал», № 49) – времени запрета журнала в СССР (со дня основания и вплоть до перестройки). Так что книга действительно впервые знакомит читателя с этим эскизом (впрочем, кажется, уже не знакомит, и российскому читателю проще будет зайти на сайт НЖ, на страницу «Архив», чтобы посмотреть оригинал в оцифрованном виде: https://newreviewinc.com/archive/. А может, уже и не проще?.. И не только книгу не купить, но и на американский сайт не зайти?.. Времена-то мутные... но не будем отвлекаться на гадания...) Предлагаю также и академичного В.В. Вейдле, вдруг эмоционально выплескивающего боль: «Долго его мучили, травили, держали под запретом и в нищете, гоняли по лагерям, гноили в тюрьмах – так долго, что не пришлось и приканчивать. Палачи обошлись без палача». («Из очерка ‘О последних стихах Мандельштама’», опубликованного в «Воздушных путях» в 1961 году в Нью-Йорке)

А вот – из блистательного К.В. Мочульского: «...у него были веки прозрачные, как у птиц» – человек-птица, которому на земле так неуютно, лишь в небе свободно... Или еще: «Чтение Гомера превращалось в сказочное событие; наречия, энклитики, местоимения преследовали его во сне, и он вступал с ними в загадочные личные отношения. Когда я ему сообщил, что причастие прошедшего времени от глагола «пайдево» (воспитывать) звучит «пепайдевкос», он задохнулся от восторга и в этот день не мог больше заниматься.... Мандельштам не выучил греческого языка, но он отгадал его». (Выд. мной. – М.А.) (Узнав о предположительной кончине Мандельштама в 1945 году, Мочульский напишет этот горький текст – «О.Э. Мандельштам» (1945) «Встреча». Сборник 2. Париж.) И, конечно, Г. Адамович, Г. Иванов, М. Зенкевич... – помним о тысяче страниц двухтомника и о свободном выборе. Но все-таки хочу обратить внимание на воспоминания гулаговца Юрия Моисеенко, сторожа «Сельхозтехники», односидельца поэта. После двенадцати лет лагерей и молчания «на всю оставшуюся жизнь» в год столетия Мандельштама он вдруг написал в «Известия». В этой истории поражает всё: и вера в «правду» «известий» (как вписывается сюда Эренбург!..), и, вопреки «правилам выживания» бывших зеков, неудержимое желание рассказать о «доходяге»-чудаке по «погоняле» «поэт», вспомнить о друзьях-товарищах того времени, о «смиренном человеке» Иване Никитиче Ковалеве, пчеловоде-заключенном, что стал «последней, верной опорой» поэта. «За что должен ближний возлюбить ближнего? – звучит вопрос рассказчика, – за беспомощность <...> Осип Эмильевич приручил Ковалева своей беспомощностью». Поразительной чистоты память. Есть в этом мемуаре и ценное для исследователей свидетельство о последних днях Мандельштама: о том, как он читал стихи гулаговцам, как рассказывал об Ахматовой, Гумилеве и сыне их Леве (и это подтверждает истинность воспоминаний – откуда бы сторож узнал о Леве, Льве Николаевиче Гумилеве, мальчике-сидельце), и о том, что и в последние дни Мандельштам продолжал писать: «Иметь карандаш запрещалось, но у Осипа Эмильевича был маленький. И был плотный лист бумаги, сложенный во много раз, как блокнотик. Он его медленно разворачивал, в руках вертел, смотрел, опять складывал, убирал в боковой карман пиджака. <…> Что-то пишет, уберет, думает. Читает, отвернется, опять пишет. Он жил внутри себя». В этом «маленьком карандашике» – точность и мелкой детали, и большого чувства.

Которое, прямо скажем, трудно заметить у отдельных поэтов-сотоварищей Мандельштама. Лекманов в той же «Памятке читателю» заранее оговаривает этот эффект «карикатурности» образа поэта, который возникает по прочтении многих воспоминаний. «Перечисленные препятствия (фактические ошибки, невольные подмены, сознательные подтасовки, умолчания, использование в качестве строительного материала чужих воспоминаний, анекдотов и слухов, неверная или спорная интерпретация событий) – надындивидуальные <...> Такое можно выявить в корпусе прижизненных свидетельств и мемуаров о любом человеке», однако заметна в отдельных воспоминаниях о Мандельштаме тенденция, которую будет «уместно назвать окарикатуриванием» облика, и связана она «с особенностями взгляда некоторых современников именно на автора ‘Камня’».

Многие рецензенты двухтомника обратили внимание на этот эффект «окарикатуривания». «Главный источник жути, – пишет эмоционально Дмитрий Быков, – разительное несоответствие между масштабом личности Мандельштама – и, разумеется, масштабом его самооценки, вполне трезвой и адекватной, – и восприятием этой личности даже самыми талантливыми и эмпатичными современниками. Поневоле задумаешься о том, что никакого способа выживания, кроме юродства, у современного русского литератора не осталось – ни на родине, где он виноват по определению (поэзия никогда не станет искренне воспевать людоедство), ни на чужбине, где его язык почти никому не понятен». (Быков, 19 июня 2025, «Семь искусств»). Уберем современный контекст, он здесь лишь отвлекает и даже, я бы сказала, опрощает ситуацию, навешивая на нее свой хвост аллюзий к персоналиям сегодняшнего дня. Насчет бесчувственной «чужбины» – тоже пропустим: не она ли, чужбинушка, и сохранила подлинную свободную русскую литературу? Не она ли, непонятливая, безъязыкая, давала приют – и продолжает привечать новых эмигрантов, прощая им и советскость мыслей, и нахрапистость поступков?.. А вот по поводу юродства замечу: юродство – это сознательно выбранная поведенческая модель, принятие форм безумия, чудачества, скоморошества ради смирения присущей человеку гордыни – во имя его духовного очищения. Так что нарушение принятых норм для юродивого – это, в каком-то смысле, продуманный вызов, который он бросает и себе в том числе. Согласимся, что как-то не вяжется подобное с Мандельштамом. Мне представляется вернее определение «феномена Мандельштама», данное составителями книги: «Импульсивность, впечатлительность, повышенная возбудимость – всё это свойства холерического темперамента. По-видимому, как раз аффектированные и не скрываемые (Добавлю от себя – вряд ли осознаваемые. – М.А.) от насмешливых и/или удивленных глаз свидетелей реакции холерика Мандельштама на внешние раздражители («Для него, вероятно, не существует расстояния между импульсом и поступком») сыграли определяющую роль в становлении его прижизненной репутации». Ну, и добавлю пару расхожих размышлений о том, что они все – современники, табель о рангах меж ними не существует, «все они герои, все они поэты» равные; никто не обронзовел – но всем хочется... Они вместе едят, любят, живут и страдают – отсюда эта «галерея шаржей», по определению Лекманова. Дистанция сокращена до минимума. Добавлю еще и тему «гений и талант», «Моцарт и Сальери», о норме и ее расширении гением... Ничего оригинального, старо как мир.

Не соглашусь и с мыслью Быкова о том, что уничижительный образ Мандельштама, данный в отдельных мемуарах, был априори определен его еврейством. Тема эта болезненная, реально существующая в гипертексте русской культуры, и потому я не могу оставить ее совсем уж без внимания, хотя меня двухтомник уводит в сторону иных размышлений. Да, «еврейчик» или «неврастенический жиденок» («жид», кстати, в классическом словаре Даля отнесено к нейтральной лексике – как устаревшее, «обиходное» слово того времени, – увы, позднее переосмысленное по всем направлениям) встречается в ряде текстов, но... как говорится, каждый случай нужно разбирать отдельно. Для обывателей еврейство Мандельштама, таки да, имело значение (но и поэзию они считали занятием пустым). Мы же имеем дело с особого рода мемуаристами: в основном в корпусе книги даны воспоминания даже не просто интеллигентных людей, а принадлежащих к культурной элите, для которой характерны особые духовные отношения и с мировой культурой, и с отдельными личностями, – и на земле, и в воздухах. Их рефлексии ветвятся в иной плоскости, в иной реальности. Ни ирония, ни сарказм, ни грубое, едкое, раздраженное слово здесь не связано с юдофобией (или я пропустила в списке мемуаристов принципиальных юдофобов). Этот корабль плывет в вечность, не сбиваясь с курса. Юдофобы используют иные плавучие средства. Вспомню здесь другой мемуар, не из этой книги, – Эммы Герштейн: «Его импульсивность не всегда раскрывала лучшие черты его духовного облика, а нередко и худшие (даже не личные, а какие-то родовые). (Выд. мной. – М.А. Тоже юдофобство? – или все-таки скептицизм умной женщины?..) При впечатлительности и повышенной возбудимости Мандельштама это проявлялось очень ярко и часто вызывало ложное представление о нем как о вульгарной личности. Такое отношение допускало известную фамильярность в обращении. Но он же знал, что его единственный в своем роде интеллект и поэтический гений заслуживали почтительного преклонения...» (Э.Герштейн. «Мемуары»). Составители книги добавляют: смешной человек vs. боговдохновенный поэт. Как у Георгия Иванова: «...характерное еврейское лицо – и удивительные глаза. Закроет глаза – аптекарский ученик. Откроет – ангел» (Г. Иванов. «Китайские тени»).

Каким увидят наши современники Мандельштама по прочтении этой книги? Бог знает, каким они готовы его увидеть. И готовы ли? Этот двухтомник – повторю уже высказанную мною мысль – способен раскрыть нам не только образ Поэта, но и облик нашего одновременника. Какой он, читатель XXI века? Чего он ждет от поэзии, литературы, культуры? Да ждет ли он чего-то? От мира?.. Уйдем от этих вопросов. Пока на повестке дня вопрос гораздо проще: увидит ли российский читатель эту книгу вообще? Впрочем, ей – повезло: она вышла в полном объеме, без черных цензурных плашек и астерисков вместо имен. Повезло и создателям этой книги – увидеть свой замысел воплощенным! Читателю, кажется, тоже повезло – говорят, рукописи не горят. Насчет книг, правда, не уверена, были в истории случаи...

Марина Адамович