Владимир Торчилин

 

Медяки

 

                                                                                                            Мы разучились нищим подавать,

                                                                                                            Дышать над морем высотой соленой,

                                                                                                            Встречать зарю и в лавках покупать

                                                                                                            За медный мусор – золото лимонов.

                                                                                                            ​​​​​​​                                    Николай Тихонов

 

КАЖИМОСТИ

 

Вы замечали, что мир полон кажимостей – то есть того, что представляется одним, а на деле является совсем другим или вообще ничем не является? Я понимаю, что выражаюсь не слишком понятно – кто-то может подумать: «Точно, я вот когда впервые увидел Х, то подумал: какой приятный человек, а он оказался подлецом и жуликом!», – нет, я совсем не об этом. О метафизическом, так сказать, – о вещах из вполне предметного мира, которые нас бесцеремонно вводят в заблуждение, так что какие они есть на самом деле, эти вещи, не сразу и сообразишь..

Например, вышел я ночью с собакой погулять, свечу себе фонариком, чтобы не оступиться. Случайно посветил фонариком чуть вперед, вдоль дороги, по которой мы идём. И вижу, значит, я эту асфальтовую дорогу с жёлтой разделительной полосой – и кажется, что и дорога, и жёлтая полоса на ней уходят из-под моих ног в полную бесконечность, в которой без следа рассеивается свет моего вполне реального, мощного фонарика. Какой-то мокрый ужас наваливается от этой дороги без конца и края. И это при том, что я отлично знаю (но знаю днём – днём, а не этой мутной ночью!), что до того места где, вроде бы, совсем заканчивается свет и начинается поворот налево к дому, – вовсе не бесконечность, а всего-то шагов пятьдесят, и они хожены-перехожены в ежедневных прогулках. Но вижу я не эти пятьдесят (а уже и сорок) шагов, а пугающую мутную бесконечность, из которой мне никогда не добраться!

Или вот стоишь на берегу моря в ветреную погоду и любуешься, как на волнах качаются чайки. И вдруг – нет их! Как же так – ведь только что были! Или, пока я моргал, они разом взлетели? И правда – вон сели на верхушки волн и сидят себе, как ни в чём не бывало. И вдруг снова их нет, а потом опять появляются, так что глазу не заметить ни их взлета, ни их возвращения. И внезапно соображаешь: какие же это чайки? Сплошная визуальная кажимость – то ведь белые барашки на макушках волн. Но до чего же похожи... Особенно вон тот – ближе к берегу. И вдруг именно тот, который теперь уже казался тебе барашком из барашков, просто идеальным представителем своего барашкинского рода, взлетает, как будто оттолкнувшись расправленными крыльями от воды...

И снова на берегу. Погода тихая, и ночь лунная. Ты стоишь, любуясь лунной дорожкой на воде – от горизонта прямо к твоим ногам. И никаких других дорожек – ни слева, ни справа. Но вот останавливается неподалеку от тебя пара, тоже пришедшая полюбоваться подлунным морем, и ты слышишь, как она говорит ему: «Посмотри, какая лунная дорожка красивая!» Они что – на «твою» дорожку смотрят? Да не похоже – прямо перед собой глядят. Так что же получается – у них, значит, своя дорожка? Но почему же ты ее не видишь, а только одну свою? А что, если десять человек на берег выйдут – так десять лунных дорожек по воде протянутся – каждому своя, никому больше не видимая? И самое таинственное: а как же тогда, когда на берегу никого нет? И дорожек тогда нет, что ли, раз некому на них смотреть? Стоит, значит, под белой луной бесконечная темная гладкая вода и ждет, когда ты придешь, чтобы запустить первую дорожку именно к твоим ногам...

 

ОБЛАКА И ОГОНЬ

 

                                    ​​​​​​​                                    ​​​​​​​                                    Г.П.

Казалось бы, облака и огонь – ну что между ними общего? Разве когда солнце в облака садится, кто-нибудь обязательно воскликнет: «Смотрите, облака – прямо горят!» Но я не об этом.

К тому, что облака постоянно меняют форму, мы уже как бы привыкли – то у них вообще никакой формы нет, просто небо затянуто, то вдруг львиная голова из них вылезает, чтобы почти сразу исчезнуть, снова влившись в скользящую по небу белую субстанцию, то птица с крыльями нараспашку вылетит и тут же обратно, то собака вдруг или даже вполне человеческая фигура на какое-то время проявятся... Есть даже фотографы, которые такие заоблачные образы ловят, а потом целые альбомы издают.

А вот вы когда-нибудь за огнем наблюдали, когда в нём, скажем, старые журналы сжигают? Понаблюдайте, если возможность будет. Или даже сами положите в железный таз старые журналы и подожгите или киньте их в разведённый в лесу костёр и смотрите, смотрите, смотрите... И вы увидите: страницы, быстро обращаемые в серый пепел, шевелятся, поднимаются и опускаются, и из их шевеления мгновенно возникают, чтобы так же мгновенно исчезнуть, те же львиные головы, танцующие фигуры, бегущие куда-то собаки и лошади, летящие драконы... Не отсюда ли, кстати, легенды о саламандрах и огненных человечках, хотя, пожалуй, когда эти легенды возникли, и журналов-то ещё не было, но ведь что-то да жгли – и кто-то ведь замечал этот волшебно меняющийся танец в огне. И эти фигуры в горящем перед глазами огне так сильно напоминают то, что мы порой видим, подняв глаза к небу, что не перестаёшь удивляться. Казалось бы – облака и огонь... Что общего? А вот поди ж ты...

 

ЗАГАДКА

 

Меня всегда волновал этот процесс. Вот, скажем, я задумал написать рассказ, и у меня в голове начинают оживать его герои. Я вижу их вполне трёхмерными, хотя некоторые детали и отсутствуют – ведь никто никогда не видел описания героя, так сказать, с ног до головы, со всеми видимыми на теле волосками, родинками и бородавками... Ни писателю, ни читателю это не нужно; хватает нескольких важных черт, чтобы увидеть и понять, кто он и что он такое, этот герой. Как Бунин говорил: не надо в деталях описывать пару – высокого мужа и невысокую жену, достаточно просто сказать, что он низко наклонился, подавая ей пальто, – и сразу видно.

Но вот начинаешь набирать сформировавшийся в голове текст на компьютере (или печатать на пишущей машинке... а еще давнее: гусиным пером на лежащей на столе бумаге), – и герой этот превращается в двумерный набор букв. Каким-то образом они сосуществуют – трёхмерный образ у мня в голове и закодированный алфавитными значками двумерный образ на экране компьютера или на листе бумаги. Потом я заканчиваю писать и ухожу, начинаю думать о чем-то другом, а мое двумерное создание остаётся распластанным по плоскости текста. Однако его исходная трехмерность никуда не исчезает, она восстанавливается уже в голове у читателя, уже в его голове мой герой, восстановивший свою трёхмерность, может отличаться от того, что возник у меня в голове – поскольку многие детали в его описании ведь отсутствовали изначально, а теперь эти пустоты заполняются воображением читателя. И вот этот процесс – превращение одной трёхмерности после перехода через двумерность снова в трёхмерность, хотя несколько и отличающуюся от первоначальной, – всегда казался мне в высшей степени странным и загадочным. И всё это при количестве букв, использованных для описания героя, несравненно меньшим, чем сам получившийся герой! Загадка... 

 

БЕССМЕРТНЫЕ

 

                                    ​​​​​​​                                    ​​​​​​​                                    Разговаривают два тибетских монаха.

                                    ​​​​​​​                                    ​​​​​​​                                    – Ты боишься умереть?

                                    ​​​​​​​                                    ​​​​​​​                                    – Я боюсь не умереть.

                                   

Как-то я вычитал у Ортега-и-Гассета, что бессмертному человеку автомобиль не нужен. Не могу объяснить, почему, но это соображение так подействовало на меня, что я стал думать: что стал бы бессмертный делать при наличии неограниченного времени и в отсутствие автомобиля. Путешествовать, например (естественная мысль, раз заговорили об автомобиле)? Предположим, что бессмертный вполне здоров (представляете – всю отпущенную вечность маяться, скажем, подагрой или простатой – предположим, наш бессмертный мужского гендера) и любит не торопясь ходить пешком. Как бы медленно он ни шел, вечность ему совершенно не нужна, чтобы обойти всё, что есть интересного и привлекательного в этом мире! Хватит и пары тысячелетий. Идти потом по второму кругу? Стоит ли хлопот – просто ради того, чтобы увидеть, как где-то новый канал прорыли, а ещё где-то новый город или новый космодром построили? Всё равно они через пару тысячелетий исчезнут, чтобы появиться в других местах и с другой архитектурой. Так и бродить от одной развалины к другой или от одной новостройки к следующей? Стоит ли?.. Или, скажем, классиков читать, не отвлекаясь на всякую дешёвую беллетристику. Опять же, сколько надо времени, чтобы всё написанное этими самыми классиками прочитать? Вряд ли вечность... И кого за классиков держать? Какой смысл время тратить на что-то, о чем через энное количество лет никто и не вспомнит. Ну, скажем, Гомер. Вроде, самый из классиков классик. Но ведь только две тысячи лет прошло, ну пусть даже две с пловиной, – а что, через пятьдесят тысяч лет он всё еще по разряду классиков будет числиться или никто такого имени и не вспомнит? Какой смысл тратить время на что-то, о чем через малую долю вечности и поговорить-то не с кем будет, – не поймут! Так и так прикидывал – получается: куда ни кинь – всюду клин... Получается, что бессмертному только и остается сидеть на месте, тупо глядя перед собой, и просто ждать, пока Солнце погаснет... И я себе представил поселок бессмертных: у каждого дома на крыльце (все-таки, обзор какой-никакой) сидит в удобном кресле человек и не двигается. Вообще никогда... Невесёлая перспектива. Похоже, прав тибетский монах... 

 

РАКОВИНА

 

Я люблю по вечерам приходить на берег океана смотреть на постепенно темнеющую воду и медленно исчезающее в красно-желтых облаках солнце, когда оно, как в песочных часах, перетекает из видимого мне неба в другое, мне уже не видимое, но, несомненно, скрывающееся под горизонтом. Красиво, и тянет ко всяким размышлениям. Вот как-то раз я сидел и размышлял над рассказом, который хотел написать. О человеке, у которого по разным причинам тяжело на душе, и он приходит на океанский берег побродить по песку вдоль воды и подумать о своих печальных обстоятельствах и о том, как жить дальше. Бредя по берегу весь в своих невеселых думах, он внезапно замечает на песке выброшенную прибоем красивую раковину такого размера, который никогда на этом берегу ему не встречался. Он, естественно, эту раковину поднимает, начинает разглядывать и, завороженный её красотой, решает взять домой, отмыть и поставить на письменном столе, чтобы, глядя на неё, думать о красивом и добром, а не о всяких печальных делах и обстоятельствах. Такой вот непритязательный и вполне оптимистичный рассказик. Он уже практически сложился у меня в голове, и я отправился домой, чтобы его записать. И вот тут-то и начались проблемы.

Нет, сначала всё шло нормально – и вечер описался, и человек, и раковина. Оставалось только отправить героя домой с раковиной в руке и добавить кое-какие рассуждения о его будущем с этой раковиной на столе перед глазами. Не получалось! Вместо того, чтобы сразу пойти с раковиной домой, герой подошёл к какому-то старику, который, обхватив обеими руками голову, сидел на маленькой скамеечке под лестницей, ведущей с автомобильной стоянки на пляж, и смотрел вовсе не воду, а себе под ноги. Явно плохи были дела у этого старика – люди в нормальном настроении так не сидят. Так вот, мой герой подошёл к нему и заговорил – я не слышал, о чём, поскольку они были от меня уже достаточно далеко – я ведь сам послал героя домой, – а потом мой герой положил в руки поднявшему голову старику найденную моим воображением красивую раковину, похлопал его по плечу и описал рукой полукруг перед лицом старика, как бы указывая ему на красоту воды и неба. Что ответил моему герою старик я, разумеется, не слышал, но, посмотрев какое-то время на раковину, он весь как-то выпрямился на своей скамеечке и стал всматриваться в бесконечное пространство перед ним, а раковина в его руке вдруг ярко блеснула, когда на неё попал случайный луч уже почти закатившегося солнца... И пока я промаргировался от этого попавшего мне в глаз блика, мой герой уже успел скрыться за песочной насыпью, отделявшей береговую полосу от стоянки и вообще от другой жизни. И не было с ним раковины, чтобы поставить её на стол и, глядя на неё, думать о чем-то хорошем. Подвел меня герой, решивший, что этому неведомому старику раковина нужнее, чем ему самому. А меня – побоку. Так рассказ и не написался. А жаль...

 

ПАМЯТЬ

 

Неужели надо было дожить до того времения, когда разношенная память начинает ставить ловушки любой попытке вытащить на свет божий что-то давнее, – то утаскивая неуверенную мысль в сторону, в кусты и заросли у дороги, в дебри каких-то вроде бы и знакомых, но теперь уже совершенно непонятных, а главное, ненужных ассоциаций, то просто выставляя на выбранной мыслью тропинке внезапно возникающий за очередным поворотом жестко и неумолимо окончательный знак, – по странной аналогии, словно рефлекторное узнавание автомобилистом, извещающий, что впереди тупик; в голове исчезает однообразная красивость четко выстроенных категорий и разделов, а вместо этого лениво бурлит некое сероватое месиво, на поверхность которого вдруг выбрасываются откуда-то со дна яркие ошметки, отдельные события или даже их знаки, лица, взмахи рук, многочисленные складочки женских тел или просто буквы, соединяющиеся в имена вроде бы и знакомые или, во всяком случае слышанные, – но разрази Бог, если можно вспомнить, кого они означают... так вот, неужели же надо было дожить до такого, чтобы всё еще живущий в каких-то завитках мозга почти что семидесятилетней давности мальчонка вдруг запросился, да еще так настойчиво, наружу, неожиданно возжелав поведать городу и миру о перипетиях пути, приведших его от содержащегося в полном порядке хранилища влетающих друг за другом всё новых и новых, но как-то быстро упорядочивающихся сведений извне до нынешней серой массы, так опасающейся с этим желанием не справиться?.. Надо же...

 

ГОЛОС

 

Вот представьте себе: вдруг у вас в ушах вместо обычно беспорядочного шума окружающего мира раздается голос – отчетливый голос из ниоткуда и ни от кого. И он говорит что-то вроде: «Завтра в половине восьмого». И снова беспорядочный шум. Что вы подумаете? Скорее всего, что просто показалось. И будете так думать (или вообще перестанете об этом думать) до той поры, пока голос не раздастся снова. И на этот раз он будет так же отчётлив, но послание несколько более развернутое, хотя столь же для вас бессмысленное, ну, скажем: «В четверг собираемся у бассейна. Брать с собой всё, как обычно». Тут уже не до шуток – что-то с вами происходит. Сходите с ума? Нет, не похоже – всё, что вокруг, видите и воспринимаете нормально, говорите с женой о домашних делах – всё, как обычно, припомнили какой-то стишок и прочли его без запинок... В общем, любой тест на нормальность проходите. Но голос-то есть! Вот он снова заговорил и снова про что-то непонятное. И начинает говорить всё чаще и чаще, так что даже отвлекает от каждоминутных дел, лишь на какое-то мгновенье замираешь. И мгновенья эти становятся всё длиннее и длиннее – голос говорит всё дольше и дольше. И постепенно ты начинаешь понимать и разбираться в событиях, фрагментами которых снабжает тебя этот голос. И ты осознаёшь, что на самом деле ты не один, а вас двое, и именно к тебе второму и обращается голос в полной уверенности, что ты хорошо понимаешь всё, о чём он говорит и что ты являешься частью той жизни, к которой голос этот принадлежит. Откуда ему знать, что ты начал слышать его совсем недавно и только пытаешься освоиться в твоей второй реальности. Но ты честно пытаешься, поскольку понимаешь, что теперь вам жить вдвоём и надолго, если не навсегда. А начиналось с короткой фразы в ушах...

 

ПОСЛЕДНЯЯ ОСТАНОВКА

 

В общем, жизнь у меня на тот момент была, прямо скажем, желтенькая – всё не в руку. Только и думать, что и как решать в первую очередь. Это ведь только чужую беду руками разведу, а от своих бед голова кругом. В тот день надо было мне поехать закрыть кое-какие неотложные дела, вот и топтался я с утра на автобусной остановке под рифленой крышей – ливень, а автобусы тогда редко ходили – ждать да ждать. Стоял я с самого краешка, чтобы и на голову не лило и к краю тротуара поближе – в числе первых быть, когда в автобус садиться. Стоял, головы не поднимая – так она от дурных мыслей повисла, и посматривал на образовавшуюся на мостовой перед самой остановкой лужу, в которой отражались дома и редкие прохожие, проскальзывающие мимо оставки по самому краешку тротуара. Капли дождя эти отражения разбивали почти до полной неузнаваемости, а когда поднимали волну проезжавшие мимо автомобили, то изображение и вообще исчезало, разлетевшись по отдельным брызгам.

Посматриваю себе и посматриваю, как будто вся моя искаженная жизнь в этой луже невнятно отражается. А автобуса нет и нет. И дождь понемногу затихает, так что отражения в луже всё меньше колеблются и разбиваются. И вдруг с ужасом понимаю, что отражения эти совсем не похожи на те, что расплывчато просматривались в самом начале моего ожидания: дома какие-то другие и люди как-то странно одеты – как будто лужа эта стала окном или дырой в иной мир, которому я уже и не принадлежу. Смотрю с ужасом и боюсь глаза поднять, чтобы уже не в отражении, а в реальности увидать: всё другое вокруг меня, и места мне там нет. И вдруг я отчётливо понимаю – как будто кто-то громко проговорил мне в самое ухо или даже прямо в мозг, что на самом деле я давно умер и только моё сознание по какому-то странному выверту застряло после смерти на этой проклятой автобусной остановке и неведомо сколько там простояло. А потом лужа исчезла...

 

ВРЕМЯ

 

Странные у меня взаимоотношения со временем. Точнее – моё к нему отношение, поскольку узнать, как время относится ко мне (если вообще хоть как-то относится), увы, невозможно. Ну вот, сами посудите – февральским вечером в понедельник одеваешь ошейник на пса для прогулки и думаешь, что вот пойдём мы с ним сначала до дальнего от нас угла улицы, где табачный ларёк, оттуда повернём к маленькому скверику в боковом проулке, а там обойдём квартал – и домой, и вот ты уже дома и сидишь с приятелем на кухне со стаканом в руке, а диктор в телевизоре говорит, что в этот четверг (откуда четверг, если только что был вечер понедельника?) в мире случилось и то, и это – а тебе вовсе не до новостей, на работу завтра ни свет ни заря, поскольку ты обещал сменщика подменить, и ты быстро прощаешься с приятелем – и скорее спать, а утром сидишь у начальника в кабинете, и он тебе говорит, что уже конец апреля и пора с графиком отпусков на лето заканчивать, а ты ещё даже заявления не подавал! Ну, подашь ты заявление на август поехать куда-нибудь к морю, только чемоданы сложишь, а тебя уже сын с лыжами в руках в коридоре ждёт – ведь ты обещал с ним на близлежащую горку поехать покататься, тем более, что в декабре такие солнечные дни у вас редко бывают... Поехали, покатались, и снова в очередной февральский понедельник одеваешь пса в его сбрую и начинаешь свой путь до дальнего угла, где табачный ларёк. Отсчитал, значит, год положенное число недель и закрылся. Начинай всё по новой, и так быстро покатится время, которое связывают в единый поток вот такие узелки мелких событий, а целые часы, дни и даже недели куда-то проваливаются, и проскальзывает между пальцами нить жизни, пока не закончится. Смотришь фотографии в альбоме: вот ты в школе, вот – студент, первая работа, свадьба, дети. И кажется, что между этими снимками – мновение, которые требуется, чтобы перевернуть альбомную страницу, а вовсе не годы. Жизнь сжимается до нескольких ярких вспышек, между которыми – пустота ускользнувшего времени, которое незаметно превратило мечты в воспоминания, а будущее – в прошлое. И безнадёжная попытка остановить время – вечером зажигаешь ночник у кровати и опускаешь шторы. И вот вместо окна и светящегося города за ним, где мерцающие светляки бесчисленных окон и радуги реклам говорят, что жизнь кипит и время идет даже ночью, перед тобой серая матерчатая поверхность, недавно покрашенные стены – и ничего больше. И время останавливается. До утра...