Томас Венцлова
ЭОС
(автоперевод с литовского)
Лодку морем влекут окрики осени.
Вскоре пульс маяка вынесет странницу
На пространство залива
Меж темнеющей Истрией
И зубцами Лефкад. Стынущим воздухом
Утомленный, рыбак тащит скользящие
Драгоценности. В жилах
Хлеб с вином, словно в крепости.
Отдаляется смерть. Ласточка бодрствует
В предрассветной тиши – там, по ту сторону,
Где Эгей был обманут
Черным траурным парусом
И пленен глубиной. Здесь, в одиночестве.
Попирая мотор, стоя у пристани,
Ты найдешь на песке
След, оставленный некогда.
В изголовьи гранит, ложе из вереска,
И бессонницей полн голос неузнанной.
Ты отсутствовал долго,
Не сверяясь со временем.
Пена бьется о холст, блещет под веками,
Лишь упорство луча трогает радужку,
Чтоб в сетчатке застыла
Геометрия облака.
Томас Венцлова в переводах Анны Гальберштадт
МАРШРУТ ДО ПЛАНТОВ
Между трамвайными остановками расцветает жасмин.
Ты мог бы жить и умереть здесь, но решил вернуться
в свое барочное княжество с извилистыми переулками,
безлюдными дворами и набережными и, вероятно,
не пожалеешь об этом.
Ну вот и старость. Кости твои отяжелели,
чувства постепенно притупляются,
в глазах темнеет, и уже не видны острия башен в небе.
В трамвай садится длинноногая красавица брюнетка –
одна из тех, которые тебя всегда привлекали.
Ты слышишь каждый звук, произносимый ею,
но не улавливаешь смысла
Цвета и запахи тоже смешались.
Ты видишь только, что мимо скользят порталы
в стиле австрийского модерна. Дальше – театр,
перекрещивающиеся пути,
улица, ведущая к прямоугольной площади,
бетон которой разнообразят недавно посаженные
мелколистные липы.
Пора попрощаться с соборами,
картинами, картами и атласами, которые ты любил
сильнее большинства книг. С ароматом кофе и
упругой щекой женщины, что тебе дорога.
По сути дела, тебе везло. Не довелось испытать
тюремные нары и настоящую, сокрушительную нищету.
Не убил алкоголь, хотя ты и жил с ним,
как все в твоем поколении.
Не пришлось заполнять карточки по восемь часов ежеднево.
Ты любовался фруктовыми деревьями
и насыщался телом любимых,
хотя эти деревья уже не растут,
а накидки и шляпки твоих подруг давно истлели.
Видел то, что хотел увидеть, хотя на это не надеялся.
Кое-что сделал, но главное –
пытался избежать поступков, которых стыдятся до смерти
и даже после смерти.
И, пожалуй, избежал, или почти.
Ты причинял боль тем, кто любил тебя,
и они простили тебя, хотя ты себя прощал, но не всегда.
Ты понял, что не подобает ходить в ногу с толпой –
даже тогда, и, возможно, особенно
когда гимн, который она поет, тебе понятен
и близок.
Твои стихи, возможно, кто-то будет читать по ночам,
но, слава Богу, их не будут читать
во время государственных праздников.
Ты ходил по краю пропасти –
ученые называли эту бездну латинским местоимением id –
но ты защищался от нее.
Тут помог будильник, будивший тебя по утрам на работу,
но, пожалуй, больше всего – склонения и ударения.
Как сказал Солон, всё еще может рухнуть.
Не назови счастливым человека, который
не прожил все отведенные ему дни.
А этих дней – тысячи, и ни один не похож на другой.
Но ангел, оберегавший тебя с детства на обрывах Панемуне
и в переулках предместий под серебристыми пихтами,
вряд ли покинет тебя и сейчас,
если ты его правильно попросишь.
Ближе к концу всё увеличивается –
расстояния, кусты жасмина и брусчатка.
Единственное, что не имеет масштаба, –
это удивляться тому,
что мир всегда существовал,
и что он останется, когда тебя уже не будет.
КАФЕ У ВЛТАВЫ, 1923
1.
в этом кафе
я часто думаю
о том, что могло бы произойти
хотя скорее всего никогда не случилось.
здесь, где каштаны и липы
только закончившаяся война
обошла стороной
и новости еще не дошли
о ноябрьских волненьях у Хофгартена
о смертельной болезни диктатора
в усадьбе за пределами столицы
просто кофейня
и непременно стук копыт за окном
дребезжащие рельсы
может быть первые капли дождя
на скульптурах барочного моста
2.
женщина сидит в углу
за мраморным столиком
запрокинув большую голову
с челкой на лбу
уже слегка посеребренной
с сигаретой
зажатой между мужскими пальцами
полотняная штора прикрывает стекло
байдарки мерцают сквозь агавы
мирный зеленый склон
который еще не стал ее горой
по сути, это чужой ей город
каким бы прекрасным он ни был
она приезжает сюда только раз в неделю
заказывает кофе
гонорар оплачивает газета
задуманная горсткой эмигрантов
жизнь как на вокзале
раскладываться не стоит
3.
мужчина переходит мост
с трудом поднимается по крутой улице
по ее словам
мостовая как шахматная доска
черные и белые квадраты
непонятно, кто же игрок
кашель его измотал
но трамвай прибыл вовремя
высокая талия, неуловимые глаза
аккуратно одет, как и подобает порядочному чиновнику
он уже выполнил всё самое главное
уже испытал единственную короткую ласку Милены
уже умирал несколько раз
приняв решение
сжечь написанное им
потому что в нем нет надежды
это его пожелание не будет исполнено
она прочитает его книги
только тогда когда оно сбудется
4.
он извиняется, проходя мимо столика женщины
заказывает бокал вина
метрдотель предлагает ему газету, мужчина машет рукой
рассматривает силуэт облака
не смотрит на стриженые кудри
а она занята перепалкой с дочерью
может, и раньше они пересекались на улице
его речь состоит из заглавных букв
ее – из крика и шепота
оба они в этом городе
видят мир проницательней всех
и за это заплатят
его горло заткнет горечь
ее горло сдавит петля
на нарах концлагеря
умрет Милена
забыв, как его голова
касалась ее плеча
а отец дочери, потягивающей кофе,
получит пулю в затылок
в подвале
но шахматист будет милостив
и не даст дожить до этого
5.
он встает и выходит
автоматически улыбнувшись
огибает столик, смотрит
на параболу арки в зеркале
на белый гипсовый пилястр
она видит только тень у двери
допивает свой кофе
говорит дочери «что ж, пора уже»
.............................
мне бы хотелось
чтобы они увидели друг друга
поговорили
соприкоснулись ладонями
как если бы это что-то изменило
________________________________
Марина Цветаева и Франц Кафка в 1923 году оба жили в Праге, но, кажется, ничего друг о друге не знали. В стихотворении многое указывает на обстоятельства их жизни. И в нем есть скрытые цитаты из Цветаевой.
Волнения у Хофгартена – гитлеровский путч в Мюнхене. Диктатор – Ленин (Т.В.)
АМФОРА
1.
наконец-то этот перекресток
в нескольких минутах от центра
сквозь окно автомобиля
угадываешь обитый желтыми досками
прямоугольник
трапецию крыши
квадрат сада
ветер утих но шум волн
даже здесь слышен
молодая женщина за оградой
не решается окликнуть хозяина по имени
2.
над папоротниками сплетенные ветки
дом глазеет
на невидимую звезду
он подарен на время и поэтому
тесен и весел
тогда нам казалось
что ничто не меняется
родители будут всегда
жить неподалеку
писать письма за чаем
всегда в тот же час будет зажигаться
лампа в виде тюльпана
транзистор будет тарахтеть но сквозь шум мы услышим
запретные вести
и иногда даже стихи
тираны будут вызывать не страх а презрение
по поверхности деревянного столика будет ползти
большая круглая улитка
чайки будут гоняться
за своими крылатыми тенями
в вечернем песке
мы будем сидеть на ступеньках повторяя
то акростих то палиндром
3.
Над нами шефствовали богини лета
не гордячка Афина Паллада не жестокосердная Афродита
мужчины шутили женщины рассыпали по тарелкам клубнику
разливали молоко по чашкам
ключи звякали
простирались июнь и июль
ночью на веранде твоя голова
оттягивала мое плечо
шептались обнявшись
ты понимала то чего не понимал я
в темноте исчезающая ладонь
до сегодняшнего дня умеет воссоздавать
твое исчезнувшее во тьме тело
4.
гости этого дома
умерли нелегкой смертью
один оказался в городе
языка его он никогда не понял как надо
там ему чудились прикинувшиеся приятелями убийцы
казалось что собаки научились там говорить
он упал в читальном зале с лестницы
с верхней полки
снимая книгу
о шифрах разведок
другой остался на родине
его сбил автомобиль
может быть тормоза отказали
может поскользнулся на льду
даже может быть бросился под колеса
так или иначе он прожил еще десять минут
третьего тоже нет
жена сказала не стоит
с ним видеться потому что он
не узнает даже близких
а нам с тобой достались разные
колодцы с разной водой
полили нас равнодушием
живем в забытьи
иногда прикасаемся к предметам
к тем самым к которым прикасались в юности
5.
как будто нашли амфору
под столетним слоем гравия
разбитую на осколки
на светло-красном фоне
остатки черных фигур
когда-то нарисованных на глине
жертвоприношения походы бои
но уже не поймешь кто этот герой
Гектор или Полиник
кто придет их оплакать
Приам или Антигона
бесцельная преданность
рассыпавшиеся глиняные слова
гул давно утихшего моря
еще достигающий слуха
окна в невидимую звезду
Обсерватория Почобута
Я спускаюсь сквозь изгороди, через осевшую площадь.
Снег давненько растаял. Во дворе уже пробивается трава.
Я знаком с этой местностью, но не всегда понимаю, что говорят прохожие. Произношение немного другое, возможно, сместились ударения, образовался новый сленг.
Помню архитектуру. Город вогнутый, как греческий амфитеатр. Скруглённые углы, колючие стены без штукатурки. Слева – тяжеловесная барочная кривая – один приятель как-то прозвал ее «ушной раковиной Бога».
В самом центре пятиэтажная белая колокольня. Ее правое плечо, если смотреть с холма, продолжено белым восклицательным знаком. По бокам простирается неевклидов фасад, напоминающий церковный орган – я приходил туда в дни, когда на душе было тяжко, и его музыка ни разу меня не подвела.
За окнами простирался пейзаж несвободы. Никто не рассчитывал дожить до ее конца. Называли себя ее заложниками, часто непризнанными героями. Заполняли анкеты на мятых листках бумаги, которые оборачивались отказами или постепенно превращались в доносы. И этот ком ненависти в горле.
Всё размеренно и обыденно, неизбежно, как времена года. Все пользовались одним и тем же языком, который оскудевал с каждым днем, а другого не было.
Ждали спасения от божеств, которые придумывали сами. Искали их в дымных баньках, в чащах болот и лесов, во тьме собственного страха.
Последние жаждали стать первыми, меньшие хотели отплатить великим той же несправедливостью – желательно, с лихвой. Поняв, что это невозможно, унижали своих товарищей по несчастью.
Придерживались старых обычаев, но только тех, что не были запрещены, и очень этим гордились.
Город трудился, отдыхал, пировал, как и любой город с начала времён, и чувствовал, что всего лишь притворяется.
Но на полукруглых башнях за неевклидовым фасадом светились знаки зодиака.
Я не верил, что они определяют нашу судьбу, но знал, что созвездия старше нас и переживут рабство.
Они провозглашали иной порядок – не единообразный, не лживый, не замешанный на мести. Странные создания в саду вселенной, счастливые звери и люди, познавшие чудо.
Вот и всё, что я принес из прошлого. Над молодой травой – Лев и Рыбы, Близнецы и Дева.
Вильнюс – Нью-Йорк
