Слава Сергеев
Чтение и чувства[i]
Открыв глаза, первое, что я вижу – это ярко-синее небо в окне, с уже знакомым конусом Базилики, мгновенно всё вспоминаю и радуюсь – ура, мы в здесь, мы – в Назарете!.. Проснувшись окончательно, я вспоминаю, что сегодня воскресенье и блаженно потягиваюсь – можно никуда не спешить.
– Проснулся? Пошли на службу, – говорит жена. Она уже встала. – Сегодня же Пальмовое воскресенье! То есть, что я говорю, – Вербное!.. Чуть не пропустили – спасибо, я услышала колокольный звон и догадалась. Я забыла здесь обо всем, даже об этом. Пошли к нашим, в церковь Благовещения.
– Наши?.. Это греческая церковь, – говорю я. – Может, одна сходишь, а я вечером?
– Нет, – коротко отвечает жена, – как тебе не стыдно. Вечером ничего не будет. Вставай.
И я нехотя встаю. Как после таких слов нежиться в постели – а вдруг и правда не будет?
После короткого чая с местными бубликами мы выходим во двор. На улице уже жарко. Под оливой завтракает компания европейцев.
– Hi! – говорю я и повторяю по-русски, ведь мы же соседи: – Здравствуйте!
– Hi, – сухо отвечает один из европейцев. Одна девушка улыбается, остальные молча смотрят на нас. Судя по языку, это братья-славяне – поляки или чехи, звуки «sh» и «ch» слышатся через слово. А мы – R-russians!.. Мы недавно забрали Crimea и воюем в Donbass…[ii] Причем, по-видимому, они думают, что воюем все без исключения… Место, в котором мы встретились, кажется, тоже значения не имеет.
Зато менеджер нашей мини-гостиницы Рашид Прямой Путь (мы вчера перевели его фамилию с арабского на русский) радостно приветствует нас и спрашивает, не приготовить ли завтрак? Мы отвечаем, что вернемся через час-полтора, после церкви, – вот тогда, а сейчас не надо, – и он понимающе кивает.
– Дорогу найдете? Из ворот направо и вниз по улице, как мы шли вчера от автобуса, мимо Russian House, если вы – в греческую церковь. Вы ведь в греческую, да?..
На всякий случай скажу, что в построенном в 1904 году доме русских паломников (вывеска «Русскiй домъ» с буквой ять отчетливо видна) по странному совпадению последние двадцать лет находится израильская тюрьма – может быть, из-за толстых стен.
Празднично одетая толпа заполняет площадь – ту самую, на которой вчера проходила пропалестинская демонстрация. Многие держат в руках пальмовые ветви, в наше время – знак мира, во времена Христа – знак победы; плотно закрытые вчера церковные ворота сегодня открыты настежь.
Кроме пальмовых ветвей, у женщин в руках что-то вроде свадебных букетиков из каких-то южных вечнозеленых растений – лаврового листа и, по-моему, оливы – в середине которых горят большие белые свечи. Это очень красиво. Большинство людей на площади – местные жители, во всяком случае, судя по внешнему виду, это те самые арабы-христиане, о которых нам говорили в Нетании и о которых пишут путеводители, – но попадаются и туристы. Израильтян я не вижу, но знаете, иногда они бывают очень похожи на арабов – как говорится, все мы дети Авраама.
Впрочем, всё это неважно. Меня, привыкшего к постным лицам на церковных торжествах в Москве, поражает неподдельная радость жителей Назарета. Кроме того, люди одеты совсем не буднично, как обычно одеваются в церковь в России: мужчины в костюмах и белых рубашках, а женщины чуть ли не в вечерних платьях, и совсем не до пят, – сразу видно, что люди пришли на праздник!.. Через репродукторы на воротах церкви на всю площадь транслируется служба, хор торжественно поет по-гречески.
Поскольку греческого, кроме слов «Аллилуйя» и «Кирие элейсон!» мы не знаем, я достаю из сумки потрепанное карманное Евангелие на папиросной бумаге (мой личный раритет, 1986 года издания, сделано еще в Финляндии для контрабандного ввоза в СССР), мы находим нужное место и тихо читаем вслух: «Огромная толпа устилала дорогу своей одеждой, а другие ломали ветви с деревьев и постилали по дороге; народ же, предшествовавший и сопровождавший Его, восклицал: ‘Осанна сыну Давида! Осанна в небесах!.. Благословлен Идущий во Имя Господне!..’ Когда Иисус входил в Иерусалим, весь город был в волнении…»
Соседи косятся на чужой язык, но, увидев у нас в руках маленькую книжечку знакомого формата, улыбаются. Из ворот церкви выходит священник в сопровождении дьяконов, что-то говорит по-арабски в мегафон, толпа хором отвечает. Священник машет кадилом на толпу, все крестятся и кланяются. Мы тоже – а что нам еще делать?
– Пошли внутрь? – спрашивает жена. – Можно попробовать протолкнуться. Пошли?
Вслед за Лизой я пробираюсь в толпе к воротам. Прихожане стоят густо, но не вплотную друг к другу, и пройти между ними можно, особенно повторяя волшебное слово sorry, обозначающее иностранцев. В странах третьего мира, вроде Израиля или России, это слово, как и сам английский язык, иногда дает некоторую «экстерриториальность», а иногда даже защиту. Через украшенные большими пальмовыми листьями ворота мы входим в церковный двор, где стоит аналой и два больших канделябра, – идет служба. Во дворе людей больше, чем на улице, они тоже празднично одеты, и я обращаю внимание на то, что лица их не такие веселые, а более торжественные и строгие, чем у тех, что стоят на площади.
Канун Страстной недели – можете сказать вы, что веселого?.. Но мне показалось, что арабские христиане, грустя, все-таки не похожи на российских: наши иногда будто выполняют какую-то обязанность, будто это «так надо» – но кому?.. – чтобы они были печальны, или изображали печаль вне зависимости от того, что они чувствуют на самом деле. А местные были серьезны, но не грустны, а как-то радостно и искренне серьезны.
Впрочем, может быть, я всё тут сочиняю, и у нас дома верующие люди действительно грустят, – ведь мы же знаем, что последовало всего через неделю после криков «Осанна!», народная любовь – вещь очень недолговечная; кроме того, многие мои соотечественники, особенно пришедшие в церковь не так давно, просто не понимают старославянского языка, на котором ведется служба, и это, конечно, отражается на их лицах. Так что – я ничего не утверждаю.
Но если говорить лично обо мне, ведь свои-то чувства я знаю и, возможно, уподобляюсь тем, кто когда-то кричал «Осанна!» и стелил одежду под ноги осленка Иисуса, но знаете – я радуюсь. Я всегда очень радуюсь в этот день и очень люблю этот праздник, еще с детских, советских, недобрых к Церкви, атеистических времен. Люблю, наверное, благодаря этому осленку, вдруг увиденному на иконе в полупустом, плохо освещенном, старом, не закрытом советской властью храме в начале 1970-х годов, куда втайне от родителей пришел с нашей домработницей, моей няней… Няня была простой крестьянкой из-под Вологды, бежавшей из своей голодной деревни в Москву в тот же год, когда Хрущев раздал крестьянам паспорта. Она работала дворником, потом на стройке, потом, еще до моего рождения, попала к нам и осталась, стала членом семьи. Я спросил у нее, кто это там, на ослике, и помню ее короткий ответ, который тогда очень меня удивил:
– Наш Господь.
А потом, повзрослев – наверное, лет через двадцать, – узнав больше, уже прочитав слова «А если кто скажет вам что-нибудь, куда забираете осленка? Отвечайте – он нужен Господу», то первое впечатление не забыл и вспоминаю его почти каждый раз перед Вербным воскресеньем.
Что еще меня удивило – это огромное, в человеческий рост, раскрашенное пасхальное яйцо в углу двора на специальной подставке (как я ни искал потом в Интернете, что это значит, не мог найти, а спросить у местных забыл, слишком много было вокруг необычного). Мы решили, что его просто приготовили заранее.
Отдельной группкой стоят русские паломники, их сразу видно: несколько испуганных тетенек в платочках и длинных юбках, во главе с очень худым и тоже то ли испуганным, то ли одновременно испуганным и сердитым молодым священником в черной рясе, держащем в руках большую бумажную икону Казанской Божьей Матери в дешевой деревянной раме. Я некоторое время смотрю на земляков, и мне почему-то становится грустно – так выделяются они в празднично одетой, полной приподнятой сосредоточенности толпе.
Вдруг среди священников, молящихся у алтаря в церковном дворе, я вижу еще одно русское лицо. Сначала я решаю, что мне показалось, что священник просто похож на русского, например, из-за русых, а не черных, как у греков и арабов, бороды и волос, но когда он подходит к микрофону и вместе с хором вдруг поет по-церковнославянски, повторяя без всякого акцента знакомые слова «Радуйся и веселися, град Сионе, красуйся и радуйся, Церковь Божия: се бо Царь твой прийде в правде...», я понял, что это действительно русский. Я немного удивился, но решил, что вижу прикомандированного на время Пасхаль-ных праздников в Назарет священника РПЦ, и подумал: а не поговорить ли после службы с ним – спросить, как лучше доехать до Капернаума и Иордана и не собирается ли он туда; сказать, что мы хотим посмотреть на место Первой проповеди и Крещения и, если будет возможность и вода не будет очень холодной, гм... даже окунуться там...
– ...окунуться?.. – переспросите вы, и я скажу: – Да, а что? Ведь если индуисты купаются в Ганге, чтобы смыть грехи, то Иордан – самое правильно место для христиан, – вы согласны?..
Еще я вдруг думаю, что, наверное, правильнее в этот день было бы быть в Иерусалиме, у тех ворот, в которые въехал Иисус, но потом решаю, что это всё суета и ерунда и, раз мы очутились именно здесь – значит, так и нужно.
«О, Иисусе Христе, Агнче Божий, прежде век на заклание приуготованный, ныне же в Иерусалим на вольную страсть грядый! Приими малое сие с вайами и ветвми приносимое Тебе моление наше…», – пел русский священник, а арабский хор Назарета с сильным акцентом подхватывал:
– Аль-илуиа!..
Странное, очень странное чувство испытал я, дорогой читатель, стоя в этой церкви. В Москве и в Европе, в храмах на церковных службах иногда у меня возникала мысль, что мы все, находящиеся там, – прости, Господи! – зачем-то это всё... себе придумали. Что нам так легче. То есть, если называть вещи своими именами, я не верил событиям, изложенным в Евангелии. А на этой площади – и вчера, в базилике, и на прилегающих к ней улицах, – я вдруг подумал: так что, это всё – правда?!..
И, признаюсь вам, даже испугался этой мысли.
После короткого крестного хода, который обошел с хоругвями изнутри церковный двор (про себя я отмечаю, что в отличие от нашей родины двор обошли изнутри, на всякий случай не выходя за ворота), служба заканчивается. Прихожане выстраиваются в очередь к источнику в глубине церкви, мы тоже пристраиваемся в хвост этой очереди, и я вдруг думаю (хотя забавно, что не сразу), что это – тот самый источник, где Мария услышала ангела. Повторюсь: интересно, что у меня не возникает ни малейшего сомнения в правдивости этого предания, хотя позднее, в Москве, я читал, что некоторые очень авторитетные богословы не разделяют моей уверенности, потому что нигде в текстах канонических Евангелий источник Благовещения, увы, не упоминается. Только в апокрифических, в так называемом «Евангелии от Иакова», папирусы которого датируются серединой II века нашей эры, то есть примерно через 110-120 лет после Евангельских событий. Но, повторяю, это я узнал уже по возвращении в Москву. Впрочем, 120 лет – это ведь немного, правда?
А тогда я просто смотрел и видел, что источник находится в маленьком гроте, где по черным камням за невысокой решеткой бежит вода. Что в стене перед источником очень разумно устроен водоотвод и медный кран, люди пьют, умываются, набирают воду в пластиковые бутылки, и, как в базилике Благовещенья, где мы были вчера, бросают записки и монетки за железную ограду… Некоторые фотографируются. Я оглядываюсь, ища служителя или иконную лавку, но ее, разумеется, нет, это не Россия, торговля в храме запрещена – Иисус ведь изгнал торговцев из Храма. И только у двери в церковь стоит «кружка» для пожертвований, и около нее за чем-то вроде деревянной конторки сидят двое немолодых мужчин в светской одежде.
Но я ведь русский, поэтому я говорю им, подойдя:
– Icons… I would like to buy icons of this church…
Мужчины пожимают плечами, но потом тихо, чтобы не видели другие туристы (о, мой Восток, как я люблю тебя!) дают мне маленькую бумажную иконку Благовещения, пять на десять сантиметров, с цитатами из Евангелия по-арабски с обратной стороны – это всё, что есть в храме. Служитель при этом что-то говорит, показывая рукой на выход из церкви, по-видимому, имея в виду небольшой сувенирный и фруктовый базарчик за ее воротами. Наконец, один из стоящих рядом солидных мужчин в дорогом костюме произносит знакомое слово «there» и машет рукой в сторону выхода.
Я благодарно улыбаюсь:
– Спасибо, thank you.
– Пaжалюста, – говорит мне мужчина.
– Они тут любят русских, ты заметил? – тихо говорит мне жена, когда я возвращаюсь в очередь и тихо показываю ей иконку. – Мне несколько человек прямо улыбнулись во дворе, когда мы с тобой заговорили.
Читатель, не удивляйся акцентам нашего внимания, я думаю, что ты помнишь: начиная с 2014 года улыбки в адрес русских за границей постепенно становились редкостью.
Мы крестимся издалека на грот, я оглядываюсь и вижу расписанные своды, большую фреску с надписью на четырех языках: арабском, греческом, латыни и церковнославянском. Надписи на иврите или арамейском нет, и это кажется мне странным, потому что ведь именно на этом языке Гавриил обратился к Марии – а не по-гречески или на латыни… Становится слышным плеск воды – тихий, не умолкающий 2000 лет, а скорее всего, много больше. Может быть, в этом плеске Ей почудились слова Архангела?
Через минут десять мы спускаемся на несколько ступенек. Камни и вода источника отделены от людей невысокой медной решеткой. Перед входом с потолка спускаются горящие лампады, над водой укреплена большая икона Благовещения не совсем обычного письма: Архангел, протягивающий руку, сложенные ладони Марии, а в ее животе – светящийся овал и в нем крошечный Младенец с нимбом... И то ли краска пострадала и расплылась за годы от водных испарений, то ли таков был замысел художника, но весь низ иконы залит розовым и алым туманом, из которого выступают фигуры Архангела и Марии... В узкие окна льется солнечный свет, плиты пола, как обычно в таких местах, отполированы тысячами подошв до блеска, тихо журчит вода по камням... Молодая женщина из пары, стоящей перед нами, опускается на колени, шепчет молитву, я слышу немецкие слова Herr, erbarme dich!; ее, видимо, неверующий муж тихо стоит рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу.
Женщина стоит на коленях долго, когда она встает и, чуть улыбнувшись, проходит мимо нас, мы делаем несколько шагов вперед и тоже опускаемся на колени. Я берусь одной рукой за решетку, другой прислоняю к ней маленькую бумажную иконку с арабскими надписями, которую мне дали только что, и мне снова, как вчера в базилике Благовещенья, начинает казаться, что настоящий, подлинный мир – там, с той стороны решетки, а мы лишь смотрим на него – отсюда.
«Радуйся Благодатная, Господь с Тобою», – негромко говорю я. Я на минуту прислоняюсь лбом к холодной и влажной решетке: «...Господь с Тобою, благословенна ты в женах, и благословлен плод чрева Твоего». Сзади уже кто-то покашливает, я мочу руку в воде, текущей из крана рядом и рисую у себя и у Лизы на лбу маленькие крестики и договариваю: «...благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила Ты душ наших». Замираю, будто прислушиваюсь к чему то... Тихо поет вода. Встаю.
После полутемного грота солнце на улице слепит глаза. Некоторое время мы молча стоим среди людей во дворе, приходя в себя, привыкая к яркому свету, потом решаем всё же подождать, когда выйдет русский священник.
Я смотрю на очередь в грот Благовещения, на церковь, на висящие над входом и валяющиеся повсюду под ногами большие пальмовые листья (кстати, это они в Библии называются вайи), на ярко-ярко синее с белыми облаками небо, и думаю:
Боже мой, спасибо... спасибо.
Когда толпа немного редеет, мы видим русского священника, он с кем-то говорит у алтаря. Мы подходим ближе, и я прислушиваюсь: говорят по-арабски. Мы дожидаемся конца разговора, подходим, и хором – по-русски и по-английски выпаливаем:
– Здравствуйте! Hello!
Священник оборачивается, совершенно не удивляется и, улыбнувшись, отвечает по-русски:
– А, это вы? Я вас видел вчера, в кафе, – он делает рукой движение в сторону площади, – вы не обратили на меня внимания... Я решил, что вы туристы. Просто туристы, не паломники, – уточняет он.
– Вы из России? – спрашиваю я.
– Когда-то был из России, – отвечает священник. – Давно... А что?
– Мы думали, что вы командированный от Московской патриархии, – будто чего-то стесняясь и понизив голос, говорю я.
– Я? Боже упаси, – отвечает священник с вежливой улыбкой.
Исходя из наших убеждений, мы тоже, вроде, должны были бы улыбнуться, но вместо этого я теряюсь и немного сержусь. Я даже знаю причины моей злости: мы-то из России... Зачем тогда он это говорит? Нам?
– Вы из Константинополя? – несколько сухо спрашиваю я.
– Почему? – снова удивляется священник: – Я отсюда, Иеруса-лимский патриархат.
– Но вы же русский?
– Ну и что?
Я растерянно замолкаю.
– Может быть, познакомимся? – улыбается священник.
– Да, извините... – мы называем себя.
– Отец Марк. – Священник пожимает мне руку и почти отдергивает ее, когда я делаю движение эту руку поцеловать – как меня научили в Москве.
Возникает небольшая неловкость.
– У нас к вам вопрос, – говорю я, решая не уходить вглубь этой неловкости и от смущения начиная ерничать. – Мы хотим... – я запинаюсь, подыскивая слово, – ээ... Мы хотим окунуться в реке Иордан. Я знаю, что это здесь, недалеко. Как это сделать в... в индивидуальном порядке и в правильном месте?
– Вы хотите принять таинство крещения? Что значит «окунуться»? – спрашивает отец Марк.
– Я – нет, – говорю я. – Супруга.
Лиза делает что-то вроде небольшого полупоклона.
– А вы что же?
– Я… не в этот раз. Может быть, позже.
Священник с любопытством на меня смотрит:
– Вот как? Понятно… – Он на минуту задумывается.
– Видите ли, – говорит он, – это ведь на границе с Иорданией, берега там заросшие и, так сказать, культурных спусков к воде мало. А вы хотите... – он делает маленькую паузу и обращается к моей жене: – ...Окунуться в любом месте, или вам все-таки нужно место, где крестил Предтеча? Если в любом – поезжайте в Ярденит.
Я опять испытываю что-то вроде мгновенного головокружения: в каком месте?.. Кто крестил?..
Лиза видит мое замешательство и предлагает:
– А вы не выпьете с нами кофе?
– У меня не очень много времени, – говорит отец Марк. – Вечером я должен ехать в Иерусалим, из храма будет машина. Кстати, если хотите, могу подвезти.
– Нет, спасибо, – говорю я. – Мы пока останемся. Еще не всё здесь... – я запинаюсь, – понятно.
– И сколько вы думаете пробыть здесь?
– Еще два дня точно, – говорю я.
– Вы думаете, за два дня что-то прояснится?.. – священник улыбается и едва заметно вздыхает. – Хорошо, давайте выпьем кофе. Вы не похожи на тех русских, которые обычно заходят сюда. Вы из Питера, я правильно понимаю?.. В протестных демонстрациях участвовали? – вдруг спрашивает он.
– Мы из Москвы. Участвовали... Однако вы неплохо знаете русскую жизнь, – удивленно отвечаю я.
Отец Марк пожимает плечами:
– Спасибо Интернету, да и в России остались родственники… Правда, дальние. – Минуту он думает, потом говорит: – Хорошо, подождите меня в кафе «Данте», там, где вы сидели вчера. Если сможете, займите столик в тени.
Это «занять столик в тени» звучит совершенно обыденно, будто бы нам сказали: если сможете, займите столик в «Шоколаднице» у метро Курская, только у окна, чтобы соседи в ухо не кричали, ок?
Идя к выходу, я оглядываюсь на грот Благовещения. Народу уже меньше, между людьми поверх голов видны икона, решетка, свисающие с потолка лампады и мокрые камни. Мне снова кажется, что Ангел, когда и если он приходил сюда, говорил с Марией очень тихо, она могла сначала даже не отличить его голос от шума воды.
Отец Марк, в миру бывший ленинградский востоковед-семитолог Семен Михайлович К., приехал в Израиль в 1989 году на волне так называемой второй алии, то есть перестроечной эмиграции, и история его превращения в священника Иерусалимской Православной Церкви в чем-то очень проста, хотя типичной для Израиля ее тоже не назовешь.
– Как многие, я не мог поверить, что Перестройка – это навсегда, – говорит отец Марк, – и воспользовался ненадолго открытой, как мне казалось, форточкой на Запад. Я сильно ошибся, – смеется он, прихлебывая кофе.
Мне слышатся в его голосе нотки сожаления.
– Жалеете?
Он пожимает плечами:
– Прожив здесь почти двадцать пять лет, жалеть о чем-то было бы глупо, но иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь в Санкт-Петербурге, если бы я остался... Видите ли, никто не ожидал, что Россия так изменится.
– Это да, – соглашаюсь я. – Но, кажется, мы двинулись в обратном направлении.
– Да, однако это происходит на совершенно другом общественном фоне. Здесь я сначала год работал продавцом в магазине одежды и учил язык, потом год – русским гидом у первых советских туристов, а потом мой диплом признало Министерство науки и образования Израиля (бюрократия здесь еще та, на элементарную вещь им потребовалась два года), и я начал работать в Иерусалимском университете, на кафедре истории… И вот, понимаете, когда к вам в руки периодически попадают пергаменты с фрагментами из Евангелия, датированные V, IV или даже III веком нашей эры, и при этом, выходя с работы, вы регулярно видите стену Старого города… Вы, как бы это сказать... очень погружаетесь в тему. И хотя сначала просто, почти как турист, бываете в местах, описанных в этих пергаментах, постепенно у вас возникает мысль не то что о подлинности описанных событий, но вы к ним как-то… привыкаете. Мысль о подлинности появляется позже, один раз, и исчезает. Потом еще раз. Потом еще. Потом она не уходит. Спустя год сосуществования с этой мыслью я первый раз пришел в Иерусалимский Храм Воскресения, русские почему-то называют его Храмом Гроба Господня, а потом в храм при русском монастыре Марии Магдалины над Гефсиманским садом – не совсем как турист, скажем так. Потому что я вдруг поймал себя на том, что я молюсь!.. Слов молитвы я не знал, греческий знал плохо, церковнославянский тоже, и молился я своими словами: «прости меня», «подай», «помоги» и так далее – что обычно просят люди у Бога… А то и без слов, одним мычанием. Где-то через год после этой первой молитвы я принял таинство крещения... Вот и всё. У кого-то этот маршрут короче, у кого-то длиннее, у меня всё вместе заняло года четыре.
– А сан-то как вы приняли? – спрашиваю я. – Вы закончили семинарию?
– Нет, для семинарии я слишком стар, и в Иерусалиме давно нет православной семинарии, – отвечает отец Марк. – Монахи заметили, что я часто прихожу в храм, в непраздничные дни народу в нем немного, и однажды попросили меня помочь в чем-то хозяйственном, куда-то съездить, что ли, у меня тогда уже появилась машина. Причем весьма интересно, что ходил я и в храм Воскресения, и в монастырь Марии Магдалины, а ведь они принадлежат разным Церквам. Хорошие отношения возникли у меня в обоих местах. Монастырь же тогда принадлежал РПЦЗ. Вы знаете, что такое РПЦЗ[iii]
Мы энергично киваем.
– Ну, вот… Потом было еще какое-то поручение, и еще, а потом один из священников храма Воскресения предложил мне помогать ему во время службы в здешней, Назаретской, церкви – послушником… Примерно в это же время от меня ушла ленинградская жена – в Израиле выяснилось, что у нас разные цели в жизни: она не понимала и не приняла моего… увлечения, даже не христианством, а религией вообще. Она, как многие научные работники советской школы, была человеком абсолютно светским, и ей казалось, что наш отъезд на Запад был посвящен одному – улучшению качества жизни. Это было довольно неприятно, особенно если учитывать, что у нас был двенадцатилетний сын и у меня – никаких родственников в Израиле… Но давайте отвлечемся от моей персоны – то, что произошло со мной, в каком-то смысле довольно обыкновенно. Что вас привело сюда?
Я неожиданно испытываю приступ какого то странного стеснения:
– Желание разобраться.
– Разобраться в чем?
– Есть ли Бог.
Отец Марк улыбается:
– Ну и как, разобрались?
– Вроде да.
Отец Марк мельком смотрит на меня, потом соглашается:
– Ну и хорошо.
Некоторое время мы молчим. Я смотрю на него. Обычное российское лицо, как будто не было 30 лет в Израиле; он не похож на еврея – аккуратная, небольшая русая борода; он даже не очень похож на священника, но что-то в этом лице останавливает взгляд. Спокой-ствие? Нет, не только, – в нем какая-то уверенность. «У-в-веренность…» – думаю я.
– Простите, – говорю я, – вы сказали, что приняли крещение. Это было на Иордане?
– Нет, зачем? Я крестился в Иерусалиме.
– Здорово, – говорит жена. – Правильное место.
Он пожимает плечами:
– Да тут все места такие... – говорит отец Марк. – Как вы говорите, «правильные». Но это не очень важно – где вы креститесь. Важно не отнестись к этому, как к формальности.
– А Иордан – это далеко? – спрашиваю я.
– Отсюда – да, но если вы соберетесь сначала в Тверию – нет. Оттуда около десяти километров. Страна то маленькая... Только имейте в виду: место, куда вы собираетесь, не является местом Богоявления, то есть местом, где Иоанн Предтеча крестил Иисуса Христа. Это – распространенная ошибка.
– Не понял? – слегка опешив, говорю я.
– Что же здесь непонятного? – спокойно говорит отец Марк. – В век Интернета ваш вопрос даже странен. Комплекс «Ярденит», куда обычно ездят паломники, построен Израильским министерством туризма в начале 1980-х годов. О месте исторического крещения Христа историки до сих пор спорят. Наиболее вероятным считается Яд-аль-Вахуд, у самой Иорданской границы, – потому что там обнаружены развалины церкви ранневизантийского времени. Но и этот вариант неокончательный, за последние две тысячи лет река наверняка меняла свое русло.
– То есть опять, всё – где-то рядом, и всё – вопрос веры, – бормочу я.
– Что? Простите, я не расслышал. – Отец Марк наклоняется ко мне.
– Я говорю, что это всё опять – вопрос веры.
Священник некоторое время смотрит на меня:
– А вы как хотели бы? Христианство – не точная наука.
Он опять молчит, потом накрывает мою ладонь рукой:
– Послушайте... – говорит он. – Многие неглупые люди, как ни странно, приезжают сюда за доказательствами. И, естественно, уезжают разочарованными. Случай Николая Васильевича Гоголя, который вы, наверное, знаете – самый известный и поучительный для русских… Увы, он показателен. Потому что однозначных свидетельств и исторических данных очень мало. Мы же не ученые, у нас, как говорится, хотите – верьте, хотите – нет. Вы это понимаете?
Он не убирает руку, и я чувствую, какая теплая и до странности тяжелая у него ладонь – для такого, в общем, небольшого человека.
Я киваю:
– Стараюсь.
– Вы читали митрополита Антония Сурожского?
– Конечно!..
– Помните, у него есть такой афоризм: «Вера – это уверенность в вещах невидимых»? Вообще, это высказывание принадлежит апостолу Павлу, но в данном случае – неважно.
– Помню, – говорю я. – Но Антоний Сурожский сказал это еще в советское время.
– Да, советскому военному летчику, который спросил, где находится Бог, – в небе он никакого Бога не видел.
– Но сейчас 2014 год, и здесь, в Назарете, здесь-то...
– А что «здесь»? Здесь это всё происходило. Как происходило – более-менее описано. Но описано людьми – и спустя годы… То есть, как обстояло точно, мы не знаем и, скорее всего, никогда не узнаем. Мы можем только верить Евангелиям – и всё, пожалуй. Верить – понимаете? А не знать.
– А сколько стоит крещение, если попросить об этом вас? – спрашивает жена после довольно длинной паузы, в которой мы размышляем над услышанным, а я одновременно смотрю на колышущиеся зеленые листья акации, нависающие над нашим столиком. Сквозь листья просвечивает солнце, и это делает их края золотыми. «И это апрель месяц...» – думаю я.
– А вы уверены, что хотите принять таинство крещения? – спрашивает священник.
– Ну... – говорит жена, – если быть неуверенной здесь, то где же тогда?
Отец Марк пожимает плечами
– Еще раз говорю, место значения не имеет. Вы проходили огласительные беседы в России?[iv]
– Да.
– Хорошо, – кивает отец Марк; он на минуту задумывается: – Вы на машине?
Лиза немного удивляется:
– Нет, а что?
– Жаль. Будет дороже. Если вы хотите креститься в Аль-Вахуд – то семьсот шекелей плюс такси.
Увидев нашу реакцию, священник добавляет:
– Я должен буду взять с собой старинные книги, а они тяжелые. Жаль, что у вас нет машины. Может быть, есть какие-то местные друзья с автомобилем? Я-то последние годы безлошадный.
– А нельзя прочесть те же молитвы из Интернета? – спрашивает Лиза. – У нас есть с собой смартфон, который почти всегда на связи.
Отец Марк улыбается:
– Нельзя. Все-таки это таинство.
– Хорошо, мы подумаем, – говорю я. – Нам еще две недели жить здесь, а денег не то чтобы много, простите… – я немного теряюсь от названной суммы, это около 250 долларов США.
– Да, конечно, – спокойно говорит отец Марк. – Позвоните тогда. – Он диктует телефон, потом говорит: – Я могу сделать вам скидку процентов десять, но не больше: это официальный обряд и, хотя вы иностранцы, я должен буду сделать запись в книге и отчитаться перед церковной кассой. Я же не могу крестить вас частным образом.
– Почему вы отметили, что мы иностранцы? – удивляюсь я.
– Потому что, если бы ваша жена была израильтянкой, я должен был бы не только записать вас в церковной книге, но и сообщить о вашем крещении в Министерство по делам религий.
– Что?!
От неожиданности я не могу вымолвить ни слова.
– Но... зачем?! Здесь же не СССР! – наконец говорю я.
– Не СССР, но все израильтяне, принявшие ислам или христианство, регистрируются.
– И вы зарегистрированы?
– А как же.
– Это влечет за собой какие-то ограничения?
– Социальных – почти никаких. Мусульмане не служат в израильской армии, но я не думаю, что они от этого сильно расстраиваются. Христиане служат. Еще кое-что... Могут отказать в регистрации брака, например.
– И как вы лично относитесь к этому? – слегка ошарашено спрашиваю я.
– Отношусь плохо, но считаю даже полезным – для местных христиан и Церкви в целом. Во-первых, даже небольшие ограничения делают ваш религиозный выбор более осознанным, во-вторых, христианам полезно быть немного гонимыми, как-никак мы с этого начинали; а в-третьих, это сохраняет некоторую дистанцию с государством. Наша Церковь никогда не приближалась к власти на столь близкое и рискованное расстояние, как это делают дорогие русские братья.
– Потому что местное государство исповедует другую веру, – говорю я.
– Отнюдь не только поэтому. Уверяю вас, возможностей для сближения больше, чем вы думаете... Просто мы учитываем исторический опыт; за время существования Иерусалимского патриархата на этой земле сменилось столько властей, что если я начну их перечислять – вы заскучаете. Будь мы близки хоть с одной из них, что с нами было бы при ее смене? Мы не тянемся к земному царству и его царям; наше царство – если цитировать Христа – не здесь.
– Ну, – говорю я, – бессребрениками вас тоже назвать трудно. –Я опять немного сержусь. – Иерусалимский патриархат владеет в Израиле обширными землями, и я где-то читал, что даже дворец президента Израиля построен на церковной земле, и вам платят аренду.
– Нам нужно содержать наши храмы, – спокойно отвечает отец Марк, – чем-то кормить священство и монашество и поддерживать те благотворительные проекты, в которых мы участвуем... У нас же нет связей с властями, которые могут обязать местных богатых людей выплачивать нам неформальную ренту, как это происходит в России. Я даже не говорю, плохо это или хорошо – этого просто нет.
Некоторое время мы молчим. «Вот и поговорили», – думаю я.
Священник улыбается:
– Занятно, там, где собираются больше трех русских – тут же начинается спор о политике. Интересно, что вы, как я понял, поддерживаете Церковь и одновременно ходите на протестные шествия. Я считал, что «протестанты» в России, в основном, – атеисты.
– Это не так, – говорю я.
– Давайте не будем больше о политике, а? Мы всё равно ничего не выясним… Я хочу задать вам один важный личный вопрос, – вдруг произносит жена, – даже два. Можно? Если они покажутся вам резкими – заранее извините.
– Пожалуйста, – соглашается отец Марк, – задавайте. Я люблю резкие личные вопросы. Моя паства, увы, задает их редко. Может быть, от недостатка времени. Здесь не такая уж легкая жизнь…
– У вас бывают сомнения?.. – после паузы спрашивает Лиза.
– Конечно, – сразу отвечает священник.
Он несколько мгновений пристально смотрит на нас. Мне кажется, он немного разочарован. Но чего он ждал, какого вопроса?
– Они у всех бывают и бывали, – продолжает он. – Даже у апостолов. Даже у Иоанна Предтечи. Помните, как он послал ученика к Христу: «Ты ли это, или нам ждать другого?..» Куда уж больше.
Мы молчим.
Отец Марк снова улыбается:
– Я ответил вам?
Я смотрю на Лизу.
Она кивает головой, но не очень уверенно.
– А что вам сказали в Москве? Или там уже не задают подобных вопросов священникам?
– Почему не задают, задают. Некоторым во всяком случае.
– И что вам сказали?
– Примерно то же самое, что и вы.
– Ну видите, всё в порядке… А какие конкретно сомнения вы имели в виду, не хотите рассказать?
Лиза некоторое время думает:
– В Евангелии написано, что Христос был из рода царя Давида, – говорит она. – Так?
– Абсолютно точно.
– Потому что из рода царя Давида был святой Иосиф?
– И это верно, – отец Марк смотрит на мою жену с интересом.
– Но ведь святой Иосиф был только Его отчимом, причем тут царь Давид? – жена выпрямляется на стуле и с напряженным вниманием смотрит на священника. – А если царь Давид причем, то тогда святой Иосиф – не отчим?..
– Вы сомневаетесь в царском происхождении Иисуса? – отец Марк продолжает улыбаться. – Его часто пытались скрыть… Для вас это важно?
– Я не думаю, что это важно, – говорит жена, – но я хочу понимать, что написано. Кто был отцом Иисуса?
Священник кивает:
– ОК. У святых отцов про это сказано так: во времена Иисуса у евреев родословие считали по отцу[v]. Кроме того, когда об Иосифе говорили и писали, что он из рода Давида, тогдашним читателям-иудеям, а других в то время не было, сразу понятно, что и жена Иосифа тоже из рода Давида, иначе по их законам было нельзя жениться. Я вам ответил?
– Более-менее... Откуда вы это взяли?
– Я же сказал, у святых отцов, святой Иоанн Златоуст, например. Слышали про такого?
– Именно что слышали, – говорит Лиза.
– Уже хорошо. Еще есть вопросы? – мне кажется, отец Марк смотрит на нас с любопытством.
– А вас мои вопросы не задевают? – спрашивает жена.
– Нисколько. Наоборот, мне интересно.
– Тогда… Благовещение, которое происходило здесь неподалеку, описывает только евангелист Лука, я права?
– В канонических Евангелиях – да.
– Но Лука не знал Христа лично или знал его мало, так?
– Да, конечно.
– Тогда откуда он узнал про Благовещение?
Я тихонько передвигаю на столе чашки и смотрю на Лизу: ну вот зачем? Такие вопросы – и в праздник.
Но отец Марк спокойно кивает:
– Я вас понял… Об этом иногда спрашивают, но почему-то спрашивают европейцы. Может быть, потому что русским братьям и сестрам всё уже ясно… Святой Лука знал Божью Матерь лично, вы согласны? Потому что, по церковному преданию, некоторые известные Ее иконы писал он, и писал с натуры.
– Точно, – говорю я. – Вот оно что!..
Лиза, не отрываясь, смотрит на отца Марка.
– И, может быть, и даже наверняка, во время сеансов живописи Она разговаривала с ним, что-то рассказывала о Себе и Сыне – ведь молчать во время «портретирования» тяжело... К тому же Она была женщиной. А всё, что связано с рождением детей, тем более первенца, тем более, единственного сына, женщина обычно запоминает хорошо и это для нее важно – это первое, о чем она расскажет портретисту. Такой ответ вас устроит?
Лиза неуверенно улыбается:
– Про иконы я как-то не связала.
– Будете в Иерусалиме, помолитесь у Кувуклии Воскресения об избавлении от сомнений, – говорит отец Марк. – Помогает. А еще почитайте письма апостола Павла… К христианам Рима, например.
Вот пример веры, и при этом очень хорошо написано. Он был образованным человеком и обладал несомненным даром слова... При этом, не забудьте, у него было всё, включая, выражаясь современным языком, квартира-машина-карьера и даже более того – устоявшаяся картина мира, но он от всего отказался и пошел за довольно странным, казненным за бунт против Цезаря, пророком новой веры.
Я вдруг думаю, что, наверное, каждый человек выбирает из Евангелия тот пример, который ему наиболее важен.
– Еще не могу себе представить Вознесение, – вдруг говорит жена. – Он что, стоя полетел?
Отец Марк, начавший было собираться, останавливается.
«Ну, – думаю я, – пошло-поехало... Лиза, она вообще такая.»
– Но вы в это верите? – спрашивает он.
– Не знаю... Хотела бы верить, – после паузы говорит Лиза. – Но представить не могу.
Отец Марк некоторое время думает.
– Лично я думаю, что это было похоже на большую птицу. Аиста, например... Вам знакомо имя покойного отца Александра Меня?
– Да, конечно.
– Он где-то хорошо написал, что для него важно не понимание, а вера. Кстати, именно про это чудо... А его ведь нельзя было назвать человеком не думающим, правда?.. К сожалению, я не помню название работы, но если вспомню, пришлю вам смс.
Я снова смотрю на тень акации на столе. Вспоминаю, как еще студентом был на лекции отца Александра Меня в «Доме медиков» в Москве, году в 1987-88-м, – битком набитый зал и странное, почти физическое ощущение легкости, когда он вошел. Теперь в этом здании театр «Геликон-опера». «Смс, – думаю я. – Геликон-опера… Вера в чудо. Отец Александр Мень… Москва, 1987-й – Назарет, 2014 год.»
Отец Марк смотрит на часы. Я обращаю внимание, что часы старые, но ремешок из красивой, почти щегольской светло-коричневой кожи. Впрочем, я уже знаю, что на местном рынке кожа стоит недорого.
– Простите, мне пора. В Иерусалиме я должен быть к началу всенощной, а тут еще есть дела. Если задержитесь – я вернусь в Страстную пятницу. Звоните просто так и если всё же надумаете ехать на Иордан – тоже звоните. Еще можем общаться по скайпу, так дешевле, я пришлю вам логин. Вы задаете интересные вопросы… Почему вы не спросили про Благовещенье? Обычно здесь спрашивают и о нем – непорочное зачатие, как это могло произойти...
Он поднимается и, несмотря на мой протестующий жест, оставляет несколько монет на столе:
– Здесь не принято платить за других.
Я мельком смотрю на окружающих нас соседей за другими столиками, особенно местных, мне интересна их реакция на православного священника.
Реакции – никакой. А вот на нас смотрят.
Отец Марк протягивает мне руку, я пожимаю ее. После некоторого колебания спрашиваю:
– Почему они смотрят?
– Не обращайте внимания, – говорит священник. – Вас принимают за европейцев, вот и смотрят. Европейцы редко общаются с православным клиром. Дайте как-нибудь понять, что вы русские, – перестанут.
Он улыбается моей жене, крестит издали ее и меня.
– Креститесь, – говорит он Лизе. – Неважно где – здесь, в России... Повторяю, место не так важно, просто выберите священника... поумнее... И не бойтесь сомнений. Кстати, это не я, это Христос говорил, – он опять улыбается: – Помните откуда?
Мы качаем головами.
– Найдите эти места в Интернете, и прочтите – я думаю, это будет полезно... Ну, до свидания, ангела-хранителя вам в дорогу. Бог даст, увидимся.
И он уходит.
Некоторое время мы сидим молча.
– А почему у него ряса белая? – спрашивает жена.
– Не белая, а светло-бежевая. Праздник же.
Я смотрю вслед отцу Марку.
– Энергичная у него походка, – говорю я. – У наших тоже такая бывает... Иногда.
– Климат такой, – говорит Лиза. – Благоприятный.
Официантка в обтягивающей темной майке, но с длинным рукавом, уважающим местные традиции, подходит к столу, молча забирает чашку отца Марка и его деньги.
Спрашивает нас:
– Anything else?
– Нет, – говорю я по-русски, – спасибо, достаточно.
И, удивительно, отец Марк был прав: девушка улыбается.
Я смотрю на площадь перед кафе, на колокольню церкви Благовещенья, на пальмовые листья на церковных воротах, на дома вокруг и думаю о том, какой с виду длинный путь привел ленинградского востоковеда на эту площадь… И нас, кстати, тоже.
– Ну, что скажешь? – говорю я Лизе.
– А что говорить? – удивляется жена. – Всё более-менее ясно, по-моему.
– Симпатичный человек, – говорю я. – Хорошо про святого Луку сказал. Кстати, я где-то читал, что его настоящее имя было Луций, как у Сенеки.
– Да, сказал хорошо... Это верно… Но одновременно денег попросил многовато. Хотя, не знаю – место такое. И далеко, наверное… На автобусе только до Тверии больше часа, я уже посмотрела. Кстати, цена крещения в Иордане в Русской миссии – сто долларов, если ты с группой, я узнавала. То есть оптом – дешевле. Или дешевле у отечественного производителя?.. А если ты индивидуалист, плати… – Она усмехается. – Кстати, я не поняла, в чем разница чтения молитвы из книги и с телефона. Ведь главное – слова, причем тут носитель? Хоть на глиняных табличках.
– Я не спец, – говорю я, – но думаю, что книгам, которые он хотел взять с собой, минимум лет сто, а то и двести. Представляешь, сколько раз по ним читали молитвы за эти двести лет? Все слова впитались в бумагу… Это как церковь: вчера построенная – или старая, намоленная. Есть разница?
У жены немного отсутствующий вид. Она машинально кивает.
Я примерно знаю, что она испытывает сейчас – необычную тишину в душе и отстранение. Так бывает после хорошей службы или исповеди, если вы подходите к этому делу серьезно, или если просто хорошо поговорить с каким-нибудь священником или диаконом… Если вам повезет, и он будет не усталым, не глупым, и будет хотя бы отчасти воспринимать вас как свое «духовное чадо», а не как докучливого посетителя, от которого надо поскорее отделаться, – вами овладеет это необычное состояние, его трудно спутать с чем-то. А вместе с ним придет боязнь – быстро потерять, рассеять всё это в окружающей жизни… Потом, отец Марк действительно явил нам пример так называемого «двойного послания» – говорил замечательно, а денег попросил много. Если кто не знает, в России крещение бесплатное – за любое пожертвование, только за крестильную рубашку могут взять деньги, рублей четыреста-пятьсот, ну, сейчас семьсот, наверное. Я думаю, что эти двойные послания часто сопровождают церковную жизнь – и что с ними делать?..
– Да... – произносит Лиза. – Наверное. Апостол Луций, говоришь?.. Закажем что-то? Ты же не завтракал.
– В отель пойти не хочешь? Там нас ждут.
– Не хотелось бы как-то уходить отсюда, – жена кивает на площадь и на церковь, где всё еще толпится народ. – Давай что-нибудь легкое, а там посмотрим.
Мы подзываем официантку и заказываем салат, хлеб и чай, предварительно спросив, есть ли мясо в салате, и чай в пакетиках или в чайнике? Тea-in-kettle? Официантка не сразу понимает нас, но с помощью жестов и сломанного английского мне удается выяснить, что пакетики, tea-bags в кафе «Данте» hand-made, то есть делаются прямо здесь, на кухне и, если мы хотим, нам могут добавить туда мяты или ромашки с местных склонов.
– Здесь растет ромашка? – удивляемся мы. – Жарко же...
– Весной растет, – говорит официантка. Она что-то спрашивает по-арабски у своей коллеги, такой же красивой брюнетки, только постарше, та кивает, смеясь, что-то отвечает, и наша официантка машет на нее рукой. Обе хохочут.
– Да, здесь растет chamomile. Тут много чего растет, в этих горах.
Нам приносят болгарский салат из ярко-красных помидоров с болгарским перцем и чай. Тарелка с салатом меньше, чем в Нетании и Тель-Авиве – там кормят так, что трудно встать из-за стола, но значительно больше, чем в Москве.
Я думаю про брынзу в салате – нарушение это поста или нет, завтра же Вербное воскресенье; спрашиваю у жены – она думает, что на-рушение. В брынзе – животный жир и молоко, так что мы грешим, увы.
Сделаю небольшое лирическое отступление. Скажу вам, дорогой читатель, если вам интересно конечно, что строгий пост в еде мы не держим, только в конце Страстной недели – на Великие Четверг, Пятницу и Субботу. От бифштексов и спиртного в эти дни отказываемся, любовью не занимаемся, но вот и всё. Отчасти это из-за недостатка усердия, но больше из-за того, что (возможно, ошибочно) я считаю, что дело не совсем в этом – «не в котлетах», как написал мне когда то один очень симпатичный священник из Белоруссии. Строгий пост – он для монастырей, справедливо написал он.
А в чем – дело? – спросите вы.
Отвечу: как и мой адресат, я считаю, что дело, например, в том, чтобы не злиться на окружающих, близких и далеких; мелких и покрупнее гадостей им не делать и при этом не лицемерить – есть такое полузабытое, но очень актуальное слово. До войны я знал людей в Москве, которые долго говорили со священником на исповеди – класть или не класть им сливочное масло в кашу (скажу по секрету, священники от этих разговоров лезут на стену), и при этом очень дулись на случайного человека на дороге, который «подрезал» их машину, или в метро, если на них кто-то плохо посмотрел, а если уж толкнули – о-о!.. Или месяцами злились на коллегу по работе, не говоря о членах семьи и прихода... А уж воевать, убивать или оправдывать войну – это вообще запретно, однако происходило и во времена действия моего романа и позже, увы.
В общем, в пост, по-моему, хорошо бы хотя иногда испытывать те чувства, что перечислены в известной старинной молитве Ефрема Сирина (Эфраима Сирийского): «Господи! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не дай мне; дух же смирения, терпения, целомудрия и любви даруй мне, рабу твоему!..». Кто вдруг не знает эту молитву, очень советую – пять-шесть раз прочтете, настроение улучшается и уныние уходит. Честное слово. Попробуйте, она очень короткая.
Но если от жизни церковной перейти к жизни обычной, мирской, тут снова появляется то самое «двойное послание». Священника, который мне когда-то написал, что строгий пост, в общем, предназначен для монахов, зовут отец Савва М., он и сам монах. Мы познакомились в Москве, в большом книжном на Новом Арбате, а до того я читал его книжку «Неизбежность Пасхи. Великопостные письма», где подробно изложены взгляды на эту тему. Молодой, умный, современный, верующий человек – увы, это сейчас бывает нечасто… Но, забежим немного вперед, – наступил 2020 год, белорусские власти начали безжалостно подавлять многотысячные протесты, начавшиеся после выборов, полиция жестоко избивала людей. И, о ужас – отец Савва, судя по его публикациям в Интернете, поддержал власти… Когда я увидел это, я не поверил своим глазам. Протестовать было опасно, но он мог промолчать, хотя бы промолчать!.. Я хотел написать ему, да побоялся подвести, ведь наверняка все письма известным людям в Белоруссии читались. Как это совместить, как мне теперь читать его книги?..
Не надо смешивать богословские, религиозные и политические воззрения – посоветовал мне один опытный человек в Москве: – Церковная жизнь и политика – разные вещи. Но как же разные! Оглянитесь вокруг – как их «не смешивать», как?!..
Простите меня, если я становлюсь здесь немного пафосным и сбиваюсь на публицистику… Но вопрос и правда для меня важный, и ответа на него до сих пор нет.
Полузапрещенный салат был вкусным. Когда наша девушка забирает тарелки, я делаю совершенно недопустимую вещь с точки зрения политкорректности – соседи-немцы (или датчане, голландцы, мы с женой потом спорили) на нас оглядываются: я спрашиваю у официантки по-английски – не христианка ли она?
С точки зрения странствующего идальго – исследователя жизни – я не делаю ничего предосудительного, тем более – если учитывать данные путеводителей: в городе до сих пор живет около двадцати процентов арабов-христиан (десять лет назад их было почти сорок, многие уехали от страха перед радикальным исламом), но с точки зрения жителя современного Запада я совершаю почти преступление.
Я спрашиваю у нашей Адибы (уточнил имя):
– Are you Christian, sorry?
Девушка немного смущается:
– No.
– Muslim?
Адиба бросает быстрый взгляд вокруг, чуть наклоняется над столом и, немного понизив голос, снова говорит:
– No.
И громко смеется.
Вряд ли кто-то расслышал ее реплику, но смех слышен, и группа проходящих мимо местных бородачей в красивых белых рубашках навыпуск и модных голубых джинсах в обтяжку неодобрительно смотрит в нашу сторону.
«Что такое у них с женщинами? – думаю я. – Не хочется употреблять это слово, но ведь это похоже на… дискриминацию?..»
– Можно спросить официантку, ходила она вчера на митинг на площади? – предлагаю я, когда Адиба уходит. – Спорю на кофе, что нет.
– Не надо, – говорит Лиза. – Поставишь ее в неловкое положение. И так прохожие оглядываются… Они могут понимать английский.
Некоторое время мы молча пьем свой чай chamomile.
– Смотри… – жена кивает в сторону церкви.
Я оборачиваюсь и вижу, как из ворот, украшенных пальмовыми листьями, в сопровождении двух священников выходит очень пожилой седой человек в черной рясе, белом клобуке и с посохом в руках, – я, кажется, видел его в церкви, – и медленно, прихрамывая, идет в нашу сторону. Оставшиеся на площади прихожане кланяются в сторону этой маленькой процессии.
– Насколько я понимаю, это митрополит Назаретский Кириак, – говорю я.
– Митрополит, – говорит жена, – пешком, без охраны?
Старик идет медленно, тяжело опираясь на длинный посох и недовольно смотря по сторонам. Видно, что он устал, ему жарко, и что даже этот небольшой подъем улицы для него тяжел. В одном из сопровождающих священников я узнаю отца Марка.
Пока митрополит приближается, я думаю, что нам делать. Наш столик и атмосфера кафе, несмотря на наши взгляды, в целом выглядят немного неуместно в кадре с идущим к нам митрополитом.
Но с другой стороны – сегодня Праздник. И слова отца Саввы... И еще я где-то читал, что в Вербное воскресенье допускаются послабления Поста. Но, главное, что нам делать, когда он поравняется с нами, – встать и поклониться? Немного театрально и даже смешно. Остаться сидеть – тоже как-то нехорошо. Еще и отец Марк с ним рядом…
– Хорошо, что, прости, Господи, хоть омлет не взяли, – тихо говорю я.
– За что «прости» – за омлет или за то, что взяли бы его не вовремя? – спрашивает Лиза.
– Как ты себе это представляешь? – торопливо и почему-то понизив голос, говорю я. – Он идет мимо, а мы сидим за своим столиком, попиваем чай и весело им машем: – Hi, priests!.. Или по-российски делаем вид, что никого в упор не видим?..
– Давай встанем, в чем проблема? – сердито говорит жена.
Машинально я смотрю на соседние столики – посетители на приближающегося митрополита не обращают ни малейшего внимания. Из этого факта я делаю вывод, что в кафе «Данте» сидят либо убежденные атеисты, либо мусульмане. Немцы (датчане или голландцы) через столик от нас, правда, тоже находятся в некоторой ажитации, но я бы, скорее, назвал ее ажитацией этнографического характера. На митрополита нацеливается несколько объективов производства ведущих мировых фирм. Сейчас защелкают затворы. Старик мельком смотрит в нашу сторону и устало опускает голову.
Так и не приняв никакого внятного решения, тем не менее, когда священники подходят ближе, мы встаем.
– Может, подойти под благословление? – тихо спрашивает жена.
– Из-за стола неудобно, – говорю я.
– Почему? Он что, не ест?
– Всё равно неудобно.
– Не говори глупостей.
Кроме нас в кафе не встает никто. Даже наши братья по Хантингтону[vi] и, возможно, по вере (внутрихристианские разделения я в расчет не беру) остаются сидеть и удивленно на нас смотрят, но тут же политкорректно отводят глаза. Местная часть публики настроена удивленно-насмешливо – я ловлю несколько ироничных взглядов.
Тем временем маленькая процессия проходит мимо. Я улыбаюсь и от смущения слегка кланяюсь. Конечно, это получается нелепо. Жена тоже улыбается и, когда священники равняются с нашим столом, решительно направляется к митрополиту Назаретскому, сложив руки ковшиком… Ответной улыбки мы, увы, не получаем, хотя митрополит слегка наклоняет седую голову и, чуть замедлив шаги, перехватывает посох в левую руку, а правой быстро крестит мою жену.
Но отец Марк смотрит на нас весело.
– Устал митрополит-то… – говорит жена, возвращаясь за наш столик. – Ему лет семьдесят пять, не меньше, а служба началась в восемь тридцать утра – я смотрела в Интернете.
– Да уж... – говорю я.
– Ты мне лучше скажи, почему он все-таки идет пешком? – спрашивает Лиза немного погодя.
– В смысле, не едет на черном «Гелендсвагене» с мигалкой?
– Не обязательно «Гелик», можно ведь и на «Хюндаи». Или хотя бы такси взять.
– Могу тебе изложить свою точку зрения.
– Давай.
– Потому что, во-первых, денег у здешней Митрополии негусто, а во-вторых, демонстративная роскошь, как в России, здесь не принята – рядом конкурирующие за паству ислам, иудаизм, а за церковной оградой – светская израильская пресса. За насмешливый репортаж по местному ТВ израильская прокуратура следствие точно не возбудит. И потом – ему элементарно близко идти.
Митрополит медленно удаляется от нас вверх по улице.
– Денег нет?.. Близко идти?.. – переспрашивает жена. Она задумчиво допивает чай. – Не думаю, что дело в этом. Он идет именно пешком. Не знаю, может, это показуха, но как-то здесь некоторые вещи правильно устроены… Как должно быть. – Добавляет она после небольшой паузы.
Я допиваю свой чай, мы в молчании рассчитываемся и, помахав Адибе, знакомой дорогой идем в отель. Часть пути мы идем вслед за митрополитом, но у Russian House улица раздваивается, и мы уходим
...направо и вниз, к себе.
Иерусалим, 2023
i. * Главы из романа. ↩
ii. Время действия романа – весна 2014 года. ↩
iii. РПЦЗ – Русская Православна Церковь за границей, Russian Orthodox Church outside Russia, создана в Сербии в 1921 году православными архиепископами-эмигрантами, не признавшими Советскую власть. ↩
iv. Огласительная беседа – беседа об основах веры с желающими принять крещение. До 2015 года не была обязательной в России. ↩
v. Родословная у евреев велась по материнской линии, что было закреплено в Талмуде (II-III века н. э.). Лишь некоторые конфессии иудаизма признают еврейство по отцу, однако это не является общепринятым, особенно в контексте религиозных канонов. ↩
vi. Имеется в виду книга С. Хантингтона «Другая цивилизация» (1996) о цивилизационной разнице между мусульманской и христианской культурами. ↩
