Сергей Шабалин

 

* * *   

Мальчишка странный, уличный курьез,

пример пытливой, вдумчивой натуры,

освоил роль и постепенно врос

в орнамент городской архитектуры,

 

он в рюкзаке мартини приберег,

бутылку колы и травы немного,

и в парке рядом с ратушей прилег,

совпав с фигурой греческого бога.

 

Он, придавая полдню моветон,

взглянул с надеждой на девичьи попы,

но приоткрыл едва початый том,

вникая неспеша в «Закат Европы».

 

Ну, что ж, закат, сказал он, так закат,

возьмем consensus omnium на веру,

а вдалеке сгущались облака,

и самолет буравил атмосферу,

 

но он не для того свой день украл,

чтоб разгадать маршрут авиалиний,

косяк туристов, площадь и экран

с анонсом сериала «Плач богини».

 

Нет, он презрел тогда ручьи всех слез

и скучный город – бытопись порядка,

и даже лепту мысленную внес

в живую ленту раннего упадка…

 

Он заведет собаку и детей

и, сделавшись успешным адвокатом,

не опознает собственную тень,

туристов презиравшую когда-то,

 

закажет мази для спины больной,

заварит кофе и домучит триста,

и застолбит нежданный выходной,

избрав в парламент левого центриста.

 

И раз в пять лет, обескуражив мир,

нащупав брешь меж службой и футболом,

семьей и псарней… он закатит пир

достойный кисти позднего Тьеполо.

 

Он будет вяло изменять жене,

чтоб пантеон служивых озадачить

и вызвать зависть белую, как снег,

у друга по детсаду, не иначе,

 

ну, а жене расскажет про тайгу,

посетует на мир, что стал преступней,

и отчитает сына за прогул,

и вентиль, с мясом вырванный, на кухне.

 

Но воду в ступе перестав толочь,

откроет пацану секрет в карьере,

и свой рецепт того, как превозмочь

порочный тренд крушения империй,

 

и пес его растрогает до слез,

и он приварит вентиль автогеном.

И старший отпрыск, сгорбленный курьез,

приблизит гибель Рима (Карфагена)…

 

 

ПОБЕГ

 

На подходе к проспекту побег беспризорной травы,

одичалый наследник однажды сметенного парка...

Здесь весной оживали рассады цветов, но увы,

неугодную флору сочли неоправданно яркой.

 

Неслучайный побег не забыл всё, что было потом,

как пейзажный объект умерщвили рабочие в касках,

завалили песком… задавили грунтовым катком,

как зачем-то прислали патрульных в скафандрах и масках...

 

«Космонавты, должно быть», – решил удивленный росток

и едва не погиб под ударом монтажной лопаты,

он качнулся всем стеблем на Север, но видел Восток

и казненное солнце в багровой кровищи заката.

 

Между тем у ограды (отнюдь не для праздничных действ)

собиралась толпа и, казалось, народ не рассеешь,

но пришельцы в скафандрах рандомно вязали людей,

и топивших за парк, и любителей пива и зрелищ.

 

Их тогда развели по учебнику… по одному,

в отдаленных местах дожимали особо упорных,

и недавние дети побои прошли и тюрьму,

дабы не был повторно провален экзамен на твердость.

 

Здравствуй, юный побег, ты как прежде задирист, упруг,

не забыв об ошибках и плиты брусчатки раздвинув,

ты напомнишь сегодня о «завтра» загубленном вдруг,

и о том, что нельзя забеременеть наполовину.

 

Что осталось от парка? Топоним былой и сирень

за огрызком ограды, и кадры из хроник отснятых,

где под лязг автозаков и вой полицейских сирен

малышне объяснили, как скверно прослыть демократом.

 

Легендарный побег, словно отзвук поруганных дней,

как оттиснутый слоган на прочном площадном картоне,

буйства цвета в нем нет, есть тепло неистлевших корней,

что транслирует свет на корявом протестном жаргоне,

 

что поможет побуквенно вспомнить спонтанный проект,

где отдельных достоинств однажды наметилась спайка,

чтоб сберегшие память пришли на безликий проспект,

обнаружив цветы у ограды сметенного парка.

 

 

* * *

В начале жизни дискотека,

гудит от счастья детвора,

затем приходит ипотека,

счета оплачивать пора.

Инстинкт простого человека

верстает сущностей словарь:

сбербанк, гостиница, аптека,

над переносицей фонарь.

 

Нехитрых дней ингредиенты,

едва сведенные концы,

подачки, взятки, алименты,

заначки, грядки, огурцы.

Мы все обуты и одеты,

что не вагон, то ресторан,

а в телевизоре ракеты

и государь во весь экран.

 

За ним рекламные картинки,

гламур от пяток до голов,

блондинки, лыжные ботинки,

повторы сплетен и голов...

Ужель так будет до могилы,

микрорайон, где всё окрест

стократ исхожено, хватило б

запала хоть на переезд.

 

Похоже нет, куда мне, где ж нам?

Присев на пыльный парапет,

он с пивом импортным надежду

домучил, пестуя запрет,

из списка вынес осторожно,

усилив прочие табу.

Замена импорта возможна,

чего не скажешь про судьбу.

 

В начале жизни – стать, харизма,

в конце – свинцовая заря.

Народ боится катаклизмов

и голосует за царя.

 

 

ALTER EGO

 

Осторожным дедом-домоседом

вопреки былому становлюсь,

навестить приятеля не еду,

на халат и шлепанцы молюсь,

 

сторонюсь культурного динамо…

Шариков c избытком воплотил

агрессивно тривиальных хамов,

но забыл вербальных чикатил,

 

что пришьют за несколько копеек

в суете салонов и пивных,

опасаюсь воздуха кофеен

и улыбок кукол надувных…

 

Некто взглядом въедливо упорным

сверлит душу бедную, хоть плачь.

За углом мелькнул прохожий в черном,

видно, завербованный стукач.

 

Поднят воротник мой, плащ запахнут,

мизерная зоркость настает,

это все немолодостью пахнет,

прочностью футляра отдает,

 

не изменишь времени и места,

где погас безвременно пожар,

но в театре мимики и жеста

помнят мой былой репертуар.

 

Вездесущ испуг интеллигентский,

но не ждите выгод, пошляки,

пригвожденный гопниками к стенке,

не подставит заново щеки,

 

не смолчит, опешив, и не вставит,

отступая, ноги для рывка,

и за жестом вежливым направит

искрометный образ кулака…

 

В толчее зверей и бандерлогов

жест его понятен мне без слов,

я покину место диалога

и защелкну сцену на засов,

 

вольным режиссером-одиночкой

пробегу по теме пантомим

и не поспешу поставить точку

в пьесе, что писал в тандеме с ним…