Сергей Круглов

 

 

КОВЁР

 

                                                    Елене Люк

 

Этот ковёр, крепкой советской выделки,

когда-то висел у меня на стене,

огромный, как карта мира.

Я спал в него.

В младенчестве, помню, я боялся

некоторых его узоров, они поджидали.

В детстве, помню, я рассматривал перед сном

эти узоры, сочинял из них сказку.

В пубертате, помню, я прятал в него

свои тугу, несказуемое, жар.

 

Потом я вырос,

а ковёр – урос*.

Урос, но не исчез.

Теперь он лежит у меня на полу.

Теперь я хожу по нему.

Теперь я хожу, собственно, только по нему.

 

«Ковёр-самолёт»,

«его узоры – твоя судьба»,

«твой шагреневый ковёр», и прочие подобные словеса –

нет, это всё ерунда, конечно.

Расхожие пошлые банальности.

 

Просто он всегда лежит на полу,

три шага – так, четыре – так.

Просто он всюду,

лежит на моём полу.

Три шага – так.

Четыре – так.

 

Этот старый ковёр. Я шепчу себе:

«Вот и всё. И ходи.

Главное – не заступить за край,

за три шага – так,

за эти четыре – так».

 

Этот ковёр толстый,

урос, но плотен,

его основа незыблема,

выкинуть его – немыслимо.

Износится он не скоро.

 

Правда, по ночам, слышу,

кошка его дерёт,

понемногу, ночь за ночью,

выдирает клочки, нити.

Каждую ночь я лежу во тьме,

жду этот звук когтей,

чтобы, наконец-то, заснуть,

и благодарно шепчу:

«Дери-дери, кошка,

кошка-помогошка».

________________________

* урости – здесь: уменьшиться

 

ГЕОЛОГ

 

в те былинные годы

альтернативой руководящей роли партии

была твоя партия

братство дружбы и камня, ветра и мха, тушенки и спирта

вертолёта и рук, костра и песни

 

был ты иконой свободы:

гитара-борода-теодолит

река индигирка

носила тебя в крестный ход неба

изгиб реки

изгиб хвоста твоей лайки

тезоименитой реке

загибался в правильную сторону

 

зорко медленно

мужественно

всматривался в землю

грубыми пальцами нежно

расстёгивал на ней крючки петельки

овладевал ею

и земля всматриваясь

отдаваясь

зорко медленно

видела тебя

 

сегодня – прошло твоё время

земля отдалась окончательно

но не тебе увы

земля состарилась как и ты

земля стала слепа

земля больше не видит

 

сегодня другие приборы

следят перелёты обречённых гусиных стай

сегодня уже некого

ласково позвать «индигирка»

сегодня так зовут не твою лайку

но какую-нибудь ракету среднего класса

 

 

МАГНИЙ

 

Боже! от глутамата Твоего

куда побегну еси.

Ток гамма-аминомасляной кислоты Твоей

закрыл еси от мя.

Пришел сон от семи сёл:

лимонная дозелена тревога когтит, возносит ввысь,

в выси, не в силах удержать

нарастающей тяжести перисприта моего, кричит,

роняет в нужду, тлен,

безызбывную похоть,

в цветы цвета мяса, в страх.

 

Но магний со мной. За ночью ночь

аккуратными ножничками подравнивает он рваные края

шагреневой кожи моего сна без снов.

Кожа всё меньше,

сон всё безвиднее. Каждое утро

я заново рождаюсь в мир, не помня себя.

 

О, да не умалюсь до зела!

Не пропусти же смотри – вовремя

спаси мя наказаниями Твоими,

умягчи мя наждаками Твоими,

облистай мя тьмами Твоими,

обыми мя оставлениями Твоими,

поддержи мя презрениями Твоими,

укори мя немотствованиями Твоими,

просвети мя оправданиями Твоими,

Боже сил и живых погибелей, Боже кровей,

Боже присяги, туги и любви,

Боже памяти! прииди,

побори мой магний!

 

 

НАД АЛЬБОМОМ С РЕПРОДУКЦИЯМИ

 

В свете настольной лампы

Мерцающий красками, формами квадрат листа

Отделён белой окантовкой

От ночи: се, среди бесформенной тьмы хаоса

Явлен космос, и ночь послушно,

Стремительно

Укладывается, ворча, укрощённая,

Втекает в него, как поезд – в квадрат дали,

Вбирается вся, как чернила в промокашку,

И занимает своё стройное место.

Господства,

Силы, Престолы. Иерархия чинов тварного.

 

То, что внутри листа, больше

Того, что снаружи: так в детстве

Ты обнаружил иконную обратную перспективу,

Ещё не зная, как это называется,

Ещё не подозревая, какое место в ней

Занимаешь ты сам, потрясённо смотрящий.

И главное – почему.

 

Переходя вброд реку

И выронив в воду – ах, в щиколотке подломилось,

Скользко, предательски,

На подводном, гладком, дрожащем бликами,

Обманно краеугольном камне!.. – ключ, монету,

Перочинный ножик, – кого бы

Попросил ты найти утрату?

Ван Гога, Рембрандта, старшего Брейгеля: эти трое

Первыми открылись тебе как те, кто

Уверенно, точно, одним-двумя движениями

Могут опустить длань

Сквозь мзгу мошкары над водой, суету мальков, тени стрекоз,

В мутные слои, неверные толщи,

Исполненные мнимостей, донной травы, аллювия, сора,

Нащупать, достать и вынести к свету

Саму жизнь (Ван Гог – тот ещё и в бурном, кипящем,

Бесконечно нервном течении,

Не обращая внимания на порез стеклом от битой бутылки:

Кожа на краях пореза

Успела от воды побелеть, сморщиться,

Но порез вновь и вновь

Наполняется всклень тёмной, глухой, длинной,

Даже на вид горячей кровью).

 

 

С ПОЕЗДА НА ХОДУ

 

                    1.

по-насколько Божьей воле

поезд мчится в чистом поле?

 

кто возвел над головой

рельсы нары и конвой?

 

ехать кто меня хотел?

кто мне толк – и полетел?

 

кто внезапно и бездонно

сдвинул дверь во тьме вагона?

 

                    2.

ощупаю свое живаго:

саднит в котором поколении

моя свобода ободравшая

о щебень локти и колени

 

а там за двести метров станция

зеленое и голубое

людей не видно собакенции

свищу разбитою губою

 

напиться вечной нефильтрованной

ломящей зубы и подлобье

в пустом раю пристанционном

нависши на чугун колонки

 

и что-то давнее запомненное

настолько что не вспоминается

в сучках настила в солнце полдня

и в золотописи акаций

 

и «шостакович» ерофеева

потерянная и молодая

под насыпью во рву некошенном

лежит и смотрит как живая