Олег Лекманов
Откуда есть пошла «Путаница» Корнея Чуковского?
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем…
Ал. Блок
Поэтические произведения для детей Корнея Ивановича Чуковского уже не раз помещались исследователями в весьма неожиданные контексты и таким образом обретали новое смысловое измерение в глазах взрослого читателя. Сошлюсь здесь на статью М.С. Петровского о «Крокодиле»1 и Б.М. Гаспарова о «Мойдодыре»2. Цель моей заметки – включить в этот ряд стихотворение «Путаница».
Оно датируется 1923 годом и представляет собой очередное поэтическое подношение любимой дочке Муре (Марии Корнеевне Чуковской, 1920–1931). Скорее всего, «Путаница» писалась специально для «Муркиной книги» Чуковского, вышедшей в свет в начале декабря 1923 года (на обложке проставлен 1924 год). «Я водил вчера Мурку к Клячко – показать, как делается ‘Муркина книга’», – отметил Чуковский в дневнике 7 ноября3.
В первой редакции «Путаницы», напечатанной в «Муркиной книге», прямая связь сюжета стихотворения с младшей дочерью Чуковского была гораздо очевиднее, чем в последней. Там резонер-заинька объяснял девочке, что звери принялись безобразничать, беря пример с нее:
Испугалась Мурочка,
Побежала к заиньке:
– Ты скажи мне, заинька,
Ты скажи мне, серенький,
Что такое сталося
С нашими зверушками?
Отчего они такие нехорошие?
Только знают, что шалят да балуются!
Отвечает заинька,
Отвечает серенький:
– «Как увидели зверушки,
Что ломаешь ты игрушки,
По утрам не умываешься,
Что ты мамочку не слушаешь,
Что котлетку ты не кушаешь.
Только плачешь и брыкаешься,
Вот и сами они закапризничали,
У тебя, у Муры, научилися» –
Мура к зайцу подбежала,
Мура зайцу закричала:
«Буду, буду я хорошая
И сегодня, и вчера!»4
То есть в первой редакции «Путаницы» Мурочка возглавляла вереницу персонажей, которые вдруг перестали вести себя так, как им всегда было свойственно, и это привело к печальным последствиям. В итоговом варианте Чуковский отказался от возложения ответственности за плохое поведение зверей на Муру, элиминировал нравоучительный монолог заиньки и заменил его отсутствующим в первой редакции появлением бабочки, которая чудесным, иррациональным способом тушит горящее море:
Тут бабочка прилетала,
Крылышками помахала,
Стало море потухать –
И потухло.5
Но почему Чуковскому в 1923 году пришла в голову мысль написать стихотворение о тех, кто внезапно решил сменить идентичность и присвоить себе чужой голос? На этот вопрос у меня есть вполне конкретный ответ.
Разумеется, и в мировой литературе, и в фольклоре находится немало текстов, чьи персонажи, животные, преследуя свои цели, пытаются присвоить облик и/или голос другого животного. Можно вспомнить о волке, подделывающем голос козы из сказки про волка и козлят; про басню Эзопа «Ворона и павлиньи перья»; про его же басню об осле в львиной шкуре (осла выдает голос – он кричит по-ослиному вместо того, чтобы зарычать); про басню Крылова «Щука и Кот» («Зубастой Щуке в мысль пришло // За кóшачье приняться ремесло»6); или, например, про орочскую сказку о ворóне и лебеде, в которой эти две птицы меняются голосами. К фольклорным источникам в свое время возвела генеалогию «Муркиной книги» и «Путаницы» Л. Ф. Кон: «‘Муркина книга’ <…> вся построена на подражании фольклору. Стихотворение ‘Путаница’ в этой книжке, где ‘захотели козы птицами летать, сели на березы, стали щебетать’, где ‘кошечки захрюкали’, ‘свинки замяукали’ и т. д., это перевертыш, сделанный на манер народного, полный непосредственного юмора, понятного даже трехлетним малышам. С таким же знанием ребят написана и концовка, где, к большому удовлетворению малышей, восстанавливается нормальный порядок вещей. Этот перевертыш выполняет ту же воспитательную функцию, что и народные, помогает маленьким детям установить и закрепить правильные представления об окружающем»7.
Однако все перечисленные тексты дают лишь параллели к «Путанице» Чуковского, и параллели далековатые. Я же хочу предложить именно подтекст (в смысле К. Ф. Тарановского) для этого стихотворения, причем подтекст, непосредственно связанный с кругом чтения и перечитывания Чуковского 1923 года.
30 октября он записал в дневнике: «Идет снег, впервые в этом году. А вчера была хорошая погода, солнце, и мы с Мурой гуляли на улице – возле садика, следя, как красиво, без ветра – с деревьев падают совершенно зеленые листья. Я пишу о Горьком – не сплю 2 ночи»8. А 7 ноября, на следующий день после того, как Чуковский ходил с дочкой в издательство «Радуга» и показывал ей, как продвигается работа над «Муркиной книгой», его исследование о Горьком было упомянуто в дневнике еще раз: «Кончил только что статью о Горьком. Понесу к переписчице»9. Речь в этих двух записях Чуковского идет о его маленькой книжке «Две души М. Горького», которая чуть позднее описываемых событий, в 1924 году, вышла в издательстве «Товарищество издательского и печатного дела А. Ф. Маркс». В этой книжке три раза упоминается созданный в 1899 году роман Горького «Фома Гордеев»10. Очевидно, что, готовясь к написанию книжки, Чуковский перечитывал множество произведений Горького, в том числе и главное его раннее произведение. «...я стал читать Горького вслух, но жара сморила», – записал Чуковский в дневнике в сентябре 1923 года11.
Та цитата из «Фомы Гордеева», которая меня интересует, не приводится в книге «Две души М. Горького», но зато она завершает одну из главок раннего фельетона Чуковского 1908 года о романе Михаила Арцыбашева «Санин»: «Прекрасно сказано у Горького: ‘Если ты трубочист – лезь, сукин сын, на крышу! Пожарный – стой на каланче! Телятам же по-медвежьи не реветь! Живешь ты своею жизнью и – живи! И не лопочи, не лезь, куда не надо тебе’»12.
Очевидно, исходным импульсом для написания «Путаницы» послужило перечитывание Чуковским именно этой горьковской сентенции. Особое внимание обращу на пословицу «Телятам же по-медвежьи не реветь», которая была придумана не Горьким13, но, скорее всего, именно горьковский роман актуализировал эту пословицу в сознании Чуковского.
В «Путанице» как раз и смоделирована ситуация, когда телята принимаются реветь по-медвежьи, точнее говоря:
Воробышек прибежал
И коровой замычал
Му-у-у!
Прибежал медведь
И давай реветь
Кукареку!
Ку-ка-ре-ку!14
Воспользовался автор «Путаницы» и не самым употребительным глаголом «лопотать» («лопочи») из пассажа Горького, однако лопочет у Чуковского не позабывший себя теленок или медведь, а примерный заинька:
Только заинька
Был паинька,
Не мяукал
И не хрюкал, –
Под капустою лежал,
По-заячьи лопотал
И зверюшек неразумных уговаривал:
– «Перестаньте вы проказничать,
Перестаньте безобразничать!
Кому велено мурлыкать,
Не чирикайте!
Кому велено чирикать,
Не мурлыкайте!
Не бывать вороне коровою,
Не летать лягушатам под облаком!»15
Чтó нам, читателям «Путаницы», дает выявление подтекста из «Фомы Гордеева» в стихотворении?
Ответ на этот вопрос предварю простым наблюдением: в статье о «Санине» Чуковский приписал высказывание о телятах, которым не следует реветь по-медвежьи, автору «Фомы Гордеева»: «Прекрасно сказано у Горького…» Меж тем, монолог о трубочисте, пожарном и телятах произносит отнюдь не нарратор романа, а его персонаж. И это отчетливо отрицательный персонаж – крестный отец Фомы Яков Маякин, в итоге сломавший заглавному герою жизнь. Процити-рованный монолог Маякин произносит в тот переломный момент, когда Фома решает перестать быть купцом и отправиться «в люди»: «Возьмите всё и – шабаш! А я – на все четыре стороны!.. Я этак жить не могу... Точно гири на меня навешаны... Я хочу жить свободно... чтобы самому всё знать... я буду искать жизнь себе... А то – что я? Арестант... Вы возьмите всё это... к черту всё! Какой я купец? Не люблю я ничего... А так – ушел бы я от людей... работу какую-нибудь работал бы...»16
Горький в 1899 году безусловно сочувствовал главному герою, попытавшемуся резко сменить жизненное амплуа и обрести свободу.
Соответственно, он осуждал Якова Маякина, который урезонивал Фому Гордеева и в качестве аргумента апеллировал к житейской мудрости: «Телятам же по-медвежьи не реветь!» А вот у Чуковского, который к 1923 году уже насмотрелся на последствия коренной ломки прежних устоев17, бунт против привычных жизненных ролей показан как «бессмысленный и беспощадный», и только возвращение персонажей на круги своя восстанавливает в мире радость и спокойствие. Очень выразительно всемирная катастрофа, которая неизбежно произойдет из-за бунта животных, представлена на рисунке первого иллюстратора «Путаницы», Владимира Конашевича. На этом рисунке Мурочка в испуге указывает заиньке на земной шар, образуемый телами бешено крутящихся в беспорядке зверушек18.
Восстание животных или предметов – это нередко встречающийся в поэтических сказках Чуковского поворот сюжета. Бунтуют звери в «Крокодиле», вещи мальчика в «Мойдодыре» и предметы домашнего обихода в «Федорином горе»19. За этими восстаниями всегда следует примирение. Однако если в перечисленных сказках бунт имел некоторый смысл и менял неправильный порядок на правильный (люди начинали дружить со зверями, мальчик становился чистоплотным, Федора тоже), то «Путаница» выбивается из этого реестра как произведение, радикально отрицающее позитивный смысл революции. Здесь животные-мятежники «проказничают» и «безобразничают» подобно хулиганам, чьи разнузданные действия неизбежно приводят к катастрофе – пожару на море, который рискует очень быстро перерасти в «мировой пожар». Характерно и то, что и усмирение животных происходит в «Путанице» без малейшего физического насилия над ними – с помощью Муриного обещания быть хорошей – в первой редакции и взмаха крылышек бабочки – во второй.
Остается отметить, что побудительных мотивов для написания «Путаницы», как водится, было несколько. Кроме перечитывания «Фомы Гордеева», Чуковского, кажется, вдохновила смешная неразбериха в сознании двухлетней Мурки. Эта неразбериха была связана с чтением ей вслух басни Крылова «Щука и Кот». 25 февраля 1923 года старшая дочь Чуковского Лидия докладывала отцу в письме из Петрограда в Москву: «Мура много говорит. Вчера приносит мне басни Крылова и заявляет: ‘Титать мне, де иба не отя вода икь, а ать-ать митя’ (Читай мне, где рыба не хочет в воде жить, а ловит мышей.)»20.
По-видимому, басня Крылова впервые пробудила собственную творческую фантазию младшей дочери Чуковского. Приведем рассказ автора «Путаницы» о Мурочке из его книги «От двух до пяти»: «...как-то входит ко мне дочь – на двадцать третьем месяце своего бытия – с таким озорным и в то же время смущенным лицом, точно затевает необыкновенную каверзу. Такого сложного выражения я никогда не видел у нее на лице. Еще издали она крикнула мне: – Папа, ава – мяу! – то есть сообщила сенсационную и заведомо неверную весть, что собака, вместо того чтобы лаять, мяукает. И засмеялась поощрительным, несколько искусственным смехом, приглашая и меня смеяться этой выдумке. <…>
Я решил войти в ее игру и сказал:
– А петух кричит мяу!
И этим санкционировал ее интеллектуальную дерзость. Никогда самая затейливая эпиграмма Пирона не вызывала такого благодарного смеха, как эта убогая шутка, основанная на механическом перемещении двух элементарных понятий. То была первая шутка, которую моя дочь ощутила как шутку на двадцать третьем месяце своего бытия. Она почувствовала, что не только не страшно ‘переворачивать’ по своей прихоти мир, а, напротив, весело и очень забавно, лишь бы только рядом с этим неправильным представлением о мире в уме оставалось сознание правильного. Она, так сказать, воочию увидела основную пружину комизма, заключающуюся именно в том, что данному предмету навязываются прямо противоположные качества»21.
Процитированный фрагмент смотрелся бы как прямой объяснительный комментарий к стихотворению «Путаница», если бы оценка этой путаницы не была в «От двух до пяти» прямо противоположна оценке в стихотворении. В стихотворении, особенно в первой редакции, путаница вносила в мир опасность; в педагогической книге она служит пробуждению творческого сознания ребенка.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Петровский, М.С. (1986) Книги нашего детства. М.: Книга. С. 8-56.
2. Гаспаров, Б.М. (1992) «Мой до дыр». Новое литературное обозрение. № 1. С. 304-319.
3. Чуковский, К.И. (2013) Собрание сочинений. В 15 тт. Т. 12. М.: Агентство ФТМ. С. 112. Далее: Дневник.
4. Чуковский, К.И. (1924) Муркина книга. Пб.–М., С. 21.
5. Чуковский, К.И. (2012) Собрание сочинений. В 15 тт. Т. 1. М.: Агентство ФТМ. С. 92.
6. Крылов, И.А. (1956) Басни (Серия «Литературные памятники»). М.–Л. С. 58.
7. Кон, Л.Ф. (1960) Советская детская литература. Очерки истории русской детской литературы. М.: Изд-во детской литературы. С. 96.
8. Дневник. С. 111.
9. Там же. С. 112.
10. Чуковский, К.И. (2012) Собрание сочинений. В 15 тт. Т. 8. М.: Агентство ФТМ. С. 234.
11. Дневник. С. 101.
12. Чуковский, К.И. (2012) Собрание сочинений. В 15 тт. Т. 6. М.: Агентство ФТМ. С. 103.
13. Пословица приводится, например, в сборнике: Русские народные пословицы и поговорки. (1965) Сост. А. М. Жигулев. М.: Московский рабочий. С. 247.
14. Чуковский, К. И. (1924) Муркина книга. Пб.–М., С. 15.
15. Там же. С. 16.
16. Горький, М. (1969) Полное собрание сочинений. Художественные произведения. В 25 тт. Т. 4. М.: Наука. С. 364.
17. «Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих», – записал Чуковский в дневнике 3 января 1921 года (Чуковский, К. И. (2013) Собрание сочинений. В 15 тт. Т. 11. С. 313).
18. Чуковский, К.И. Муркина книга. С. 21.
19. Подробнее о бунте предметов у Чуковского см. в статье Б. М. Гаспарова «Мой до дыр».
20. Чуковский К. И., Чуковская, Л. К. (2003) Переписка. 1912–1969. М.: НЛО. С. 28.
21. Чуковский, К. И. (2012) Собрание сочинений. В 15 тт. Т. 2. М.: Агентство ФТМ. С. 235, 236.
