Наум Коржавин

 

Поэма греха

 

                                    Мы живем, зажатые железной клятвой.

                                    За нее на крест, и пулями чешите.

                                    Это чтобы в мире – без Россий, без Латвий

                                    Жить единым человечьим общежитьем.

                                                          В. Маяковский. «Товарищу Нетте»

 

                                    ...И дружеский резец

                                    Не начертал над русскою могилой

                                    Слов несколько на языке родном.

                                                          А. Пушкин. 19 октября

 

Прельщались в детстве мы железной клятвой:

Жить общежитьем – без Россий, без Латвий.

Об этой клятве все тогда твердили.

Но мы верны ей и позднее были,

Кoгдa – мы это тактикой считали, –

Твердить об этом, в общем, перестали.

Мы поверяли верность этой клятвой.

А нам и дела не было до Латвий!

 

Что значило для нас на фоне Цели,

Что Латвия живет и в самом деле,

Что ей чужды все наши упованья,

Но слишком сладок миг существованья.

Вне Ордена, вне Ганзы, вне России,

Считай, за всю историю впервые.

И что ее, вкусившую начало,

Судьба исчезнуть вовсе не прельщала.

 

Наоборот! Как долг велит Державе,

Она искала подтвержденья в славе

И памятники ставила в столице

Тем, кто помог ей от врагов отбиться, –

Чтоб жить без нас, без дури вдохновенной,

Жить, не страшась судьбы обыкновенной,

Кадя, как люди, из приличья Марсу:

Без бранной славы что за государство?

Пусть кто другой, а мы судить не можем,

Велик ли в том размах или ничтожен.

Что ведаем в своем упорстве диком

Мы о величьи? – Грех наш был великим.

Да, грех. И наш – хоть мы всегда роптали.

Но понимали ль мы, о чем мечтали?

Вот Латвия. Мы здесь. Мечты – не всуе.

...Что ж грустный Братским кладбищем брожу я?

 

На серых плитах – имена и даты.

Здесь спят в строю латышские солдаты,

Носившие в бою не наше Знамя,

Погибшие, возможно, в схватках с нами.

Они молчат. Я – надписи читаю.

Здесь всё другое. Здесь – страна другая.

Здесь занята, как встарь, сама собою,

Она упрямо чтит своих героев.

 

На серых плитах – имена убитых.

Что ж нет имен на некоторых плитах?

Они – пусты. Их вид – предельно гладок,

Поверхность – стёрта...

                                    Наведен порядок

И в царстве мертвых... Спавший под плитою,

Как оказалось, памяти не стоит.

Он к нам до смерти относился худо,

И как бы депортирован отсюда.

 

Всё это – Сталин. Все упреки – мимо!

Но кем мы сами были? Что несли мы?

Что отняли у всех? И что им дали?

И кем бы стали, если бы не Сталин?

И без него – чем, кроме дальней Цели,

Мы сами в жизни дорожить умели?

И как мы сами жили в эти годы,

Когда он депортировал народы?

 

* * *

Чтó в этом «мы»?.. Намек ли на идею,

С которой, чем честней мы, тем грешнее?

Наверно, так... Но сам не знаю, прав ли:

Кто был честней, тот был от дел отставлен...

И всё же – мы. Все. Кто сложней, кто проще...

Был общим страх у нас, и гpex был общим.

«Мы» – это мы...

                                    Пустая злая сила,

В которую судьба нас всех сплотила.

Мы жизнь творим. Нам суд ничей не страшен.

Что значит: «Это кладбище – не наше?»

Оно – мемориал. И он – освоен.

Обязан каждый памятник, как воин,

Служить лишь нам. Лишь мы одни по праву

Наследники любой геройской славы.

Мы – это «мы»...

                                    Лежит плита над мертвым.

А на плите цветок, хоть имя – стёрто...

 

...Знать, кто-то здесь бывает временами,

Кому плита без букв – не просто камень.

И кто глазами строгими своими

Читает вновь на ней всё то же имя,

Знакомое ему, а нам – чужое.

Кто в снах тяжелых видит нас с тобою

И ту плиту. И ненавидит – страстно.

...А кто дpyгого ждал, тот ждал напрасно...

 

В eгo глазах всегда пустые плиты.

Жаль, от него навек, пожалуй, скрыты

Мы. Наша боль. Все взрывы нашей воли.

Проклятье века – разобщенность боли.

Плевать ему теперь на наши взрывы!..

Что делать, жизнь не слишком справедлива,

И лучше быть поосторожней с нею...

...Средь старых плит есть плиты поновее...

 

* * *

Взгляни на них, и мир качнется, рушась.

Латинский шрифт: «Бобровс»... «Петровс»... «Кирюшинс»...

Бобров!.. Петров!..

                        Так, только так вас звали.

Чужих обличий вы не надевали,

Не прятались за них на поле бранном.

Вы невиновны в начертаньи странном

Своих фамилий... Долг исполнив честно,

Не вы себе избрали это место.

Привыкнув за войну к судьбе солдатской,

Могли б вы дальше спать в могиле братской,

А спите здесь, меж этих плит немилых,

На кладбище чужом, в чужих могилах, –

Где кто-то спал до вас, нам жить мешая,

Где ваш покой смущает боль чужая,

Как будто вы виной... А вы – солдаты,

Вы ни пред кем ни в чем не виноваты.

Вселил вас силой на жилплощадь эту

Без спросу –

                        Член Военного Совета,

Иль кто-то равный, ведавший уделом.

И вряд ли сознавал он, что он делал.

Он только знал, что есть на то решенье,

Как в прошлом был приказ о возвышенье

Его внезапном... И как вся карьера, –

Весь опыт жизни и основа веры.

 

Конечно, мать седой тут сразу б стала.

Но ведь она была всегда отсталой.

Неграмотной... И всех жалела глупо...

Ну, где ей знать, что трупы – только трупы,

А жизнь – борьба... Всё, что, спеша к вершинам,

Усвоил сын, хоть был хорошим сыном.

Еще б живых жалеть!.. А трупы – ладно! –

Пусть служат агитации наглядной.

 

Простите нас, лишенные покоя!

За всю планету пав на поле боя,

Лежите каждый вы в чужой могиле,

Как будто вы своих не заслужили.

И мимо вас, не подавая виду,

Проносят люди горечь и обиду,

Глядят на вас, и тяжек взгляд, и всё же –

Простите нас!.. Eгo простите – тоже.

 

Простите. Не со зла он делал это.

Он просто точно знал, что Бога нету.

Кто предсказать бы мог, чем станет позже

Российских бар игривое безбожье,

И «Либертэ», и опьяненность целью...

У них был хмель, у нас всю жизнь – похмелье.

Над нами он, свой долг блюдущий строго.

...Но в чем он видел долг, служа не Богу?

 

Во что он верил, путаясь во взглядах?

Скорей всего, в назначенный порядок, –

Где ясно всё, где мир жесток и розов,

Где никогда не задают вопросов.

Или короче – в твердые начала,

В то, что eгo над жизнью возвышало

И открывало путь в любые дали...

Чему основы знал не он, а Сталин.

 

* * *

И в этом состояньи очумелом

Мы жили все. И шли к чужим пределам,

И, падая в бесславье с гребня славы,

Смотрели тупо, как горит Варшава,

Как Сталин ждет, что Гитлер уничтожит

Тех, кто и с ним не согласиться сможет.

А позже с тем же, в танках, в ночь без света

Спешили в Прагу, чтоб закрыть газеты.

 

И так всю жизнь. Летим, как в клубах пыли,

Топча весь мир... За что? Зачем?.. Забыли!

Но нас – несёт!.. И всё нам мало! Мало!

И гибнет всё, на чем бы жизнь стояла,

И гибнем мы, зверея, как стихия,

И лжем – чтоб думал мир, что мы – другие,

И спятил мир, обманут нашей ложью,

И, доверяясь нам, звереет тоже.

 

И кажется, что чорт завел машину

Внутри Земли. И бросил ключ в пучину.

И – крутит нас. Мелькают, вместе слиты,

И Пешт, и Прага, и пустые плиты,

И я, и Член Военного Совета, –

Хоть он следит, чтоб не открылось это,

А что – не знает. Ложь неся, как Знамя,

Он сам обманут. Может быть – и нами.

 

Кем были мы? Не всё ль равно, кем были?

Мы все черты давно переступили.

И – нет конца. Всё лжем, зовем куда-то.

И с каждым днем всё дальше час расплаты,

И всё страшней, и возвращенья нету,

И верят нам, и – хуже топи это,

И вырваться нельзя своею силой...

Спаси, Господь!.. Прости нас и помилуй.

 

                                                          «Новый Журнал», № 116, 1974