Наталья Эфроимсон

 

Лошадь на колёсах

 

Это был один из тех дней, когда всё идет не так, как надо, тот самый one of those days. Знаки того, что начался такой день, обычно даются нам сразу, но понимание происходящего приходит позже, намного позже. И вот только вы встаете с постели, как с размаху стукаетесь локтем о край прикроватной тумбочки, – есть такое место в локте, самое болезненное, называется «маленький еврей», – и ударяетесь вы именно этим местом и, конечно, произносите короткое непечатное слово, которого обычно избегаете в повседневной речи. Вы шипите от боли, потираете локоть, одновременно нащупывая ногой тапок под кроватью. Тапок вы не находите, идете на кухню босиком и всё еще не понимаете, что наступил тот самый день. Но потом вы сшибаете со столешницы чашку с кофе, в которую уже положен сахар и налито молоко, – сшибаете в попытке удержать кусочек салями на утреннем бутерброде. В результате, от неожиданности весь бутерброд летит на пол в лужу, а вы опять произносите то самое короткое слово или несколько слов из того же словесного ряда. Вот тут в первый раз приходит мысль, что день подозрительно хреново начался и возникает вопрос: можно ли ждать чего-то хорошего от дня, который начался так хреново? Кофейная лужа обтекает ваши босые ноги, вы шлёпаете по кухне за бумажными полотенцами, оставляя мокрые следы, и потом долго вытираете пол, ножки стульев и свои собственные ноги.

Ваш обычный здоровый скептицизм уступает место иррациональному страху. И вы легко поддаетесь этому иррациональному страху не только потому, что в кругу ваших бытовых забот всё идет шиворот навыворот, – если бы только это! – а потому, что вокруг вас тоже не так много причин для спокойствия и радости. Читаете вы при этом новости или стараетесь не читать, большого значения не имеет, тревога уже давно впиталась в ваши поры.

Так начался тот день для Вадима Григорьевича. То есть, Вадимом Григорьевичем себя называл только он сам и то мысленно. Имя свое он не очень любил и со школьных лет все вокруг называли его Димой, а отчество было утрачено при переезде в страну, которая была тогда самой демократической из демократических. Так что для окружающих он оставался Димой, несмотря на солидный возраст. Правильнее всего для Димы в такой день было бы отказаться от всех намерений, забраться в большое кресло, включить телевизор с каким-нибудь фильмом из старых любимых и как можно меньше двигаться, но именно в этот день он так поступить не мог.

Дима обещал жене Кате заехать в больницу в Бронксе, где лежала его теща. Старенькая теща стала задыхаться среди ночи, и ее отвезла в ближайший госпиталь здешняя «скорая помощь». А если учесть, что Бабе Соне, как все ее называли, было восемьдесят шесть лет, можете себе представить, как переполошилось всё семейство и уж больше всех Катя. Катя делала в своем нью-джерсийском госпитале ультразвуковые обследования, работала строго по расписанию, приехать к маме никак не могла и страшно из-за этого переживала. Чтобы успокоить жену, Дима пообещал быть с тещей до тех пор, пока к ней не приедет их старший сын Боря. Боря собирался заехать с женой в тот же день, но оба они были заняты работой и детьми и раньше пяти часов появиться не могли. 

Катя уже дважды звонила, просила поторопиться, но поторопиться у Димы никак не получалось. Во второй раз кофе он варить не стал, взял растворимый. Ноги липли к полу на кухне, пришлось пол еще раз протереть. У его любимой майки с надписью «Who cares?» при свете дня обнаружилось желтое пятно на груди. Он быстро поменял майку на первую попавшуюся; проходя мимо зеркала, увидел на ней надпись «Life is short» и содрогнулся. Тут уж он не ругался, а порадовался, что вовремя заметил. Он схватил рубашку, на ходу застегнулся, сел в машину и решительно вывел машину из гаража.

Под колесом что-то хрустнуло. Дима опять произнес то самое короткое слово, но даже смотреть не стал, что попало под колесо и приостановился у дома только для того, чтобы ввести адрес госпиталя. Адрес он ввел, но не тут-то было. Телефон потерял связь с интернетом. Дима проверил настройки, перепроверил – и еще раз перепроверил. Никакого результата. Он перегрузил телефон и опять ввел адрес. Не помогло. В этих хлопотах прошло полчаса.

Вот тут Дима в первый раз подумал: не послать ли всё на хрен и не вернуться ли обратно домой, к телевизору... но, как говорится – «если не я, то кто?..» Он представил себе Катину реакцию на его заявление, что он никуда не поедет, ее слезы, ее обиду и последующее демонстративное молчание. Черт с ним, он поедет! Да и тещу жалко. Дима бросил телефон в углубление между сиденьями, выругался по поводу китайской дешевки, сделал несколько глубоких вдохов и длинных выдохов, мысленно представил себе дорогу к госпиталю и понял, что дорогу туда он приблизительно помнит.

Он бывал в этом госпитале лет двадцать назад. На вторую или третью зиму их пребывания в Америке теща поскользнулась, неудачно упала и сломала руку в запястье. Перелом был осколочный, собирал ей руку молодой врач, а потом пожилой хирург переделывал работу своего интерна и вставлял спицы, без которых осколки разбегались и не хотели срастаться. Натерпелась тогда Баба Соня изрядно. Катя заканчивала курсы, сдавала экзамены, и Бабу Соню навещал Дима. Двадцать лет назад этот госпиталь, со стертым линолеумом и запахом дезинфекции, смешанным с запахом перепрелой пищи, был местом неприветливым и унылым. Настоящая больница для бедных.

Дима включил кондиционер, нашел свою любимую волну, где постоянно играли джаз, и предпринял последнюю попытку подключить навигатор – в надежде, что что-то изменилось к лучшему, но только зря потерял еще пятнадцать минут из того дорогого промежутка времени, когда утренний час пик уже кончился, а школьный траффик еще не начался. Дима снова обругал китайский телефон и себя, польстившегося на дешевку, выехал, наконец, из тихих улочек своего по-весеннему цветущего городка и поспешил к мосту Дж. Вашингтона.

Вопреки плохим предчувствиям, добрался Дима быстро, не попав в аварию, не застряв намертво на Кросс Бронкс и вообще без приключений. Он даже было решил, что у судьбы нет насчет него по-настоящему серьезных намерений и приободрился. 

Паркинг для посетителей госпиталя начинался почти сразу за воротами, но проезд туда с одной стороны от будочки привратника был закрыт полосатым шлагбаумом, а с другой стороны поперек стоял баннер со знаком доллара и цифрой пять. Под цифрой пять шла накладка со словом FULL. Дима медленно проехал мимо в надежде увидеть кого-нибудь, но никого вокруг не было. Он попробовал найти место для стоянки на узких улочках между новыми больничными корпусами и зелеными лужайками. Как и следовало ожидать, все доступные места уже были заняты.

Дима вернулся к паркингу для посетителей и – о радость! – шлагбаум был поднят, и с паркинга выехали две машины, а самое главное, у будочки стоял симпатичный чернокожий молодой человек и махал Диме рукой. Дима подъехал к нему с радостной улыбкой на лице, пятеркой в руке и по старой эмигрантской привычке попытался угадать происхождение юноши: «Очень черный для здешнего. Может быть, с островов?» Молодой человек взял пятерку, отошел вверх по дороге и обеими руками поманил Диму к себе. Дима подъехал, юноша отошел в сторону. За ним Дима увидел свободное место, которое показалось ему узковатым. Он осторожно вполз на это место, и убедился в том, что выйти из машины не может. Дверь открывалась, но этой щелки для Диминых нынешних габаритов было недостаточно. Он так же осторожно выполз с этого парковочного места, сунул юноше вторую пятерку, пообещал вернуться через два часа и поспешил к роскошному главному входу в новый больничный корпус.

После прогулки под жарким солнцем в вестибюле с высоченными потолками и зелеными растениями было приятно прохладно. Проход к окошку регистрации шел между турникетами, в начале пути стоял столик с голубыми хирургическими масками, очереди не было, и Дима, надев маску, прошел к окошку. На высоком стуле за окном сидела молодая и не по возрасту пышная афроамериканская девушка. Дима назвал ей имя пациента, девушка довольно быстро нашла тещу в компьютере и попросила у Димы справку о вакцинации. Эту справку Дима всегда носил в одном из отделений своего портмоне.

И вот достает он портмоне, роется – справки нет. Перерывает весь кошелек – справки нет. Пробует карманы джинсов – нет. От растерянности Дима перешел на русский: «Всегда была, твою мать!» Девушка, видя его замешательство, пояснила, что без справки она Диму пропустить не может и спросила, нет ли у него справки не более, чем трехдневной давности, о том, что он здоров, то есть, по крайней мере, не болен ковидом. Такой справки у Димы не было. Откуда бы ей взяться? Ничего страшного, успокоила его девушка. За оградой госпиталя рядом с воротами стоит передвижная лаборатория, где «сэр» может сдать тест и получить такую справку всего за двадцать долларов. Дима искривился в насмешливой улыбке, но сделать саркастическое замечание об успешном совместном бизнесе не решился. Что ж, поплелся он, солнцем палимый, к автофургончику в тени акаций. По дороге позвонил сыну и предупредил, что без справок о вакцинации не пускают. «Я помню, папа, – удивился Боря, – Спасибо, что еще раз предупредил.»

В передвижной лаборатории работали два молодых человека. Один обслуживал клиентов, второй в фургончике сидел за компьютером. К ним, кроме Димы, стояли в очереди еще трое бедолаг. Дима от нечего делать рассматривал парней в белых халатах. Круглые лица, низкий рост, черноволосые, смуглые. Латинос, скорее всего, мексиканцы. Надо же, выучились, свой бизнес открыли. Подошла Димина очередь. Ребята были вежливы, говорили без акцента. Значит, выросли уже здесь, а может и родились здесь. Один из них покрутил палочкой у Димы в носу, было больно, Дима невольно сморщился и чихнул, вызвав у молодых людей гримасу отвращения. И хотя это была непроизвольная реакция, Дима счел нужным извиниться, но сделал он это достаточно сдержанно, чтобы дать понять: он не виноват и мог бы не извиняться вообще.

Результата нужно было ждать двадцать-двадцать пять минут, считай – полчаса. Дима отошел несколько шагов от фургончика, стараясь оставаться в тени, и начал нервно оглядываться. Стоять столбом все полчаса он не собирался, он давно уже не юноша, спина начинала побаливать, но, оглядевшись, нигде ничего, напоминающего скамейку, не нашел. Пойти в вестибюль? Только дойдешь и придется тащиться обратно. И тут он увидел в углу паркинга, в неглубокой тени деревьев какие-то большие, плохо обтесанные камни, непонятно почему оставшиеся от прежней постройки. Следующие пятнадцать минут Дима сидел на согретых солнцем камнях и без всякой иронии благодарил судьбу за эту поблажку. Наконец мальчики подали ему знак, что тест готов.

Молодой человек, делавший тест, предложил переслать результат на мобильный телефон. Дима вытащил из кармана телефон и вспомнил, что интернет у него не работает. В надежде, что молодежь, в отличии от него, знает, как решить такую проблему, протянул молодому человеку свой телефон с пояснением насчет интернета, увидел замешательство в его глазах, понял, что переоценил молодежь, и просто сфотографировал результат теста с экрана планшета.

И вот Дима со справкой о том, что не болен ковидом, вернулся в прохладный вестибюль. Теперь там работала в окошке только одна пожилая остроносая белая женщина. Когда очередь дошла до Димы, женщина захлопнула окошко и на его недоуменный жест показала на свои наручные часы. Наверное, в глазах у Димы мелькнуло что-то такое, от чего дама почувствовала себя неуютно. Она приоткрыла окно и объяснила: в соседнем окне будет работать другой человек, он уже должен быть здесь, но опаздывает и, вероятно, будет через несколько минут, а она очень спешит. Ей нужно забрать из школы внуков. Дима молча сжал зубы. Через пять минут в окошке появился негр преклонных годов. У него Дима получил бейджик с надписью VISITOR и пошел направо к лифтам. У лифтов в нише стоял автомат с напитками и закусками. Дима дважды пытался купить бутылку воды, но вместо воды получил только еще одно подтверждение того, что сегодня не его день. Он оглянулся вокруг, убедился, что рядом никого нет и применил старый дедовский способ: пнул этот автомат ногой. Никакой реакции. Автомат как парализовало. Дима очередной раз коротко ругнулся и пошел к лифтам, уже готовый к тому, что и лифт не работает.

Лифт, новый и просторный, как и всё в этом вестибюле, к счастью, работал и доставил Диму на четвертый этаж. Новый корпус госпиталя сиял чистотой, палаты были оснащены какими-то приборами и телевизорами, новое оборудование блестело никелем, медсестры всех цветов кожи, от бледно-белого до темно-коричневого, ходили в свежих белых костюмчиках и приветливо улыбались. «Где же те толстые важные медсестры в натянутых на титьках и на заду голубых халатиках, у которых я двадцать лет назад выпрашивал дополнительное болеутоляющее для Бабы Сони? – оглядывался вокруг Дима, пока искал тещину палату. – Понятно, что те самые уже на пенсии, но даже типаж сменился. Денег вбухали в эту больницу немеряно. В неблагополучном районе с преимущественно афроамериканским населением. Без государственных дотаций не обошлось. Интересно, кого мы должны за это благодарить? Обаму? Ну, спасибо ему.» Диме приятно было сознавать, что он справедлив.

Одна из медсестер заметила, как Дима неуверенно оглядывается, и проводила его до открытых дверей палаты. Диме навстречу обрадованно улыбнулась Иванка. «Ты что здесь делаешь?» – спросил Дима, и Иванка тут же начала отчитываться. Соня спит, так как ее недавно привезли с какого-то обследования. Ей боятся делать процедуры под наркозом, поэтому держат на седативных, и она всё время спит. Зря приехал. Вчера был ваш младший, Лёня. Он всё ждал, когда бабушка проснется, но так и не дождался. Дима молча выслушал Иванку, не зная, что сказать.

Дело в том, что Иванка – маленькая, худенькая и очень энергичная женщина из Болгарии – уже много лет была Катиной маме и нянькой, и компаньонкой, и домоправительницей. Катя на Иванку едва не молилась. Иванка добродушно выносила мамины придирки, упрямство и командный тон, умела над мамой необидно подшутить, даже настоять на своем, если это было необходимо, и так на протяжении последних двенадцати лет. За всё это платил тещин медикейт. За всё, кроме часов, проведенных в госпитале. Так что Иванка могла находиться здесь только по просьбе Кати, но Катя почему-то не сочла нужным об этом упомянуть.

Баба Соня лежала на идеальных простынях в ситцевой рубашечке, от нее отходило множество разных трубочек и проводков. Глаза ее были закрыты, она спокойно, мерно дышала. Вдруг она приоткрыла глаза, посмотрела на Диму и плывущим от снотворного голосом произнесла одно слово: «Приехал?» Глаза закрылись. Дима бодрым голосом ответил: «Приехал!», переглянулся с Иванкой, и они оба невольно засмеялись. Глаза приоткрылись: «Надо мной смеетесь?» Some things never change. Дима открыл было рот, чтобы сказать: «Ну что вы, как можно!», но Иванка опередила его: «Над тобой смеемся, конечно, нам больше не над кем посмеяться, только над тобой». Баба Соня, ничего не сказав, закрыла глаза снова.

Дима взял маленькую, обтянутую тонкой желтоватой кожей, руку тещи в свою, накрыл ее холодную кисть ладонью другой руки и громко сказал: «Просыпайся, Баба Соня, скоро внук приедет, Боря». На имя «Боря» теща открыла сонные глаза: «Боря приедет?» Дима подтвердил, что, да, приедет, с женой. Баба Соня медленно повернула голову в сторону Иванки: «У нас арбуз еще есть?» Иванка радостно захлопотала. «Не мне, – остановила Иванку Баба Соня, – Борю угостишь.» Дима отметил, что снотворное не мешает Бабе Соне оставаться в здравом уме и твердой памяти, и ей вполне хватает сил, чтобы командовать. Хороший признак.

В палату вошла красивая китаянка в незастегнутом белом халате, надетом на блузку с юбкой. Это явно была врач. Врач поздоровалась с Димой и спросила: «Вы – сын?» Точно так же его спрашивали медсестры двадцать лет назад, и каждый раз, когда Дима отвечал: «Son in low», так удивлялись, что Дима чувствовал себя героем. Китаянка не удивилась. Удивился разочарованный Дима, но тут же утешил себя мыслью, что в рамках китайской национальной культуры вообще не принято удивляться.

Врач подробно объяснила Диме, какие обследования были сделаны, какие результаты получены. У пациентки, несмотря на возраст, здоровое сердце, печень и почки, и сейчас ее состояние не внушает опасений. Нужно еще дня три, чтобы закончить тесты, и можно будет говорить о выписке. Врач задала свекрови несколько стандартных вопросов о самочувствии, улыбнулась Диме и ушла. «Это сколько же процедур и тестов было сделано, включая самые дорогие, 86-летней женщине? Давно здесь живу, не перестаю удивляться. Привыкли в совке, что с нами кое-как. Какого еще социализма они хотят? Не кушали они социализма большими ложками...» «Какого еще социализма они хотят?» – повторил Дима вслух. «И я об этом же думаю, – отозвалась Иванка. – Я рассказывала, как я рожала дочку? Еще до перестройки?»

Не успела Иванка рассказать Диме во всех подробностях жуткую историю о родах в социалистической Болгарии, как в палату вошли Боря и его жена Вера, оба с бутылками воды в руках. «В автомате купили? – спросил Дима. – А я не сумел.» Сын протянул ему бутылку, но Дима отказался, сказав, что теперь уже не нужно, в машине у него есть. Он передал детям то, что услышал от врача, получил обещание заехать в ближайшее время и, вместе с Иванкой, вышел из палаты, освободив для Бори с женой сидячие места у постели. Иванка отправилась перекусить в местный кафетерий, а Дима, щурясь на ярком солнце после рассеянного света больничных покоев, пошел к паркингу. Тот же самый улыбчивый юноша вывел для Димы машину, приветливо попрощался, и Дима покинул территорию госпиталя. Его миссия была выполнена, теща в порядке, можно расслабиться.

Насколько Дима помнил, ехать нужно было до ближайшего поворота направо. По дороге он позвонил жене, коротко рассказал о визите, о разговоре с врачом и обнадеживающем обещании выписать маму дня через три. В Катином голосе он услышал такую радость, такое облегчение, что от вопросов об Иванке и прочих замечаний воздержался, хотя ему ну очень хотелось кое-что уточнить.

За разговором Дима пропустил правый поворот, попытался перестроиться в левый ряд, но не успел, и хорошо, что не успел, потому что левый поворот в этом месте был запрещен, хотя раньше, Дима точно помнил, повернуть было можно.

Теперь перед ним оставалась только одна возможная дорога. Дима свернул на Хатчинсон, потом на Брукнер, смутно припоминая, что на развязке должен быть съезд на локальные улицы. На развязке шел ремонт и всё выглядело по-другому, не так, как раньше. Дима, в замешательстве, пропустил нужный выезд и уехал куда-то в совершенно незнакомую местность. Всё, что он смог придумать, это совершить полный круг, снова вернуться на развязку и постараться выйти в самое правое ответвление. И да, Дима оказался на знакомой улице. Он прекрасно помнил, как можно попасть отсюда на Бронкс Ривер, а там и на Кросс Бронкс, но неожиданно дорогу преградила пробка из машин, которые по непонятной причине стояли без движения. Начался вечерний час пик. Дима попытался объехать пробку и… оказался опять около госпиталя. «Твою ж дивизию!» – выругался Дима и пошел на второй круг поисков левого поворота на эту чертову Пелам стрит, чтобы вырулить, наконец, в сторону моста.

Дима вовремя свернул направо, но, вопреки его ожиданиям, левого поворота всё не было и не было. Более того, он увидел, что впереди дорога раздваивается, причем одна половина опять вливается в Хатчинсон, где он уже был, а вторая сворачивает туда, где он наткнулся на пробку. Злые нью-йоркские бесы водили и водили его по кругу, не давая вернуться домой. «Врешь, не возьмешь!» – окончательно разъярился Дима. Он рванул налево, подсек чью-то машину, перевалил через разделительный газончик с зелёной травкой, попал, нарушив все мыслимые правила дорожного движения, на улицу, идущую в обратном направлении, чудом увернулся от столкновения и встал в цепочку машин на светофоре, надеясь, что его отчаянный демарш останется незамеченным полицией. Позади несколько водителей возмущенно гудели ему вслед. 

Через пятнадцать минут Дима уже медленно ехал в густом потоке машин к мосту Джорджа Вашингтона, злой, как черт. Он представил себе, во что ему обойдется нью-йоркский штраф, если там, где он совершил свой дерзкий рывок, была фотоловушка, и заскрипел зубами. После бутылки воды, нагревшейся в машине почти до температуры кипения, легче не стало.

Позвонила Катя. Дима не ответил. Он и сам уже дошел до точки кипения и не хотел сорваться на жену. Этот дурацкий день всё-таки его достал.

Твою мать! Почему он не лежал перед телевизором, послав всё и всех на хрен? Никому не нужен был его визит к теще. Особенно  самой теще. Или смысл был в том, чтобы порадовать Бабу Соню, подчеркнув, что именно он, Дима, в этой семье Золушка? Дима даже стукнул по рулю ладонями обеих рук от возмущения и тут же поморщился. Жест показался ему смешным, а его претензии преувеличенными, но внутри продолжала кипеть обида, и раздражение требовало выхода. 

«А что, не так, что ли? Да, я – Золушка. Всегда на подхвате! Внуков не с кем оставить – Дима, в магазин – опять Дима; кондиционеры, фильтры, гатерсы – всё Дима; встречать Катиного брата Сашу, потом пить с ним два дня и слушать его рассказы – и тут Дима, – Катя, видите ли, пьяную болтовню брата не выносит, и готовить, представьте себе, – тоже Дима. А ничего, что я еще и деньги зарабатываю? У детей то машина сломалась, то кондиционер полетел, то срочно за летний лагерь для внуков нужно деньги внести. Можете угадывать с трех раз, к кому они идут! Ко всему еще теща с ее ностальгией! Нé хрен Первый канал смотреть! Отключу, на х-р, русское телевидение, для здоровья полезнее будет. А пошло оно всё... И так вокруг всё х-во, так нет, надо ещё меня каждый день!.. Вот, пусть теперь попробуют сами, без меня.»

Нудная езда в тяжелом траффике невероятно его раздражала – и не его одного. Вокруг нетерпеливые водители метались из полосы в полосу в надежде что-то выиграть. Дима стойко держался в правой полосе. Он уже давно пришел к выводу, что правая полоса на Кросс Бронксе шла быстрее других, и это было постоянным предметом его споров с женой. Она его выводам не доверяла. Много раз они пытались решить свой спор, но ориентиры трудно было проследить, они терялись на двух уровнях моста и разветвлениях дорог.

Тут Дима краем глаза заметил на соседней полосе что-то странное. Он обернулся и рассмеялся от неожиданности. На соседней полосе ярко-красный «Сильверадо» вез такую же красную низкую платформу и на платформе – что бы вы думали? – на платформе стояла лошадь! В натуральную величину. Не живая лошадь, нет. Живые лошади в специальных фургончиках на американских дорогах – не редкость. Эта лошадь, сделанная, вероятно, из папье-маше, вся, с головы до копыт, была оклеена мелкими кусочками зеркала! И сверкала она в лучах солнца, играя мириадами отраженных лучей, – сама лучезарная, как солнце, сияла она в сером потоке машин, как будто была не лошадь, а жар-птица. Если вы представили себе горделивого скакуна, вы ошиблись. Лошадка была невысокого роста, с мощным крупом и толстыми ляжками. Этакая кряжистая крестьянская лошадь, но зеркала... Зеркала превращали рабочую лошадку в сверкающую игрушку для радости и веселья. Передняя нога ее была кокетливо приподнята, а грива и хвост окрашены самой простецкой желтой охрой. Для чего могла предназначаться такая лошадь? Без сомнений, только для цирка.

Ах, какая встреча! Когда-то Дима мечтал стать акробатом или фокусником. Детство Димы прошло в маленьком городке. Своего цирка там не было. Там вообще ничего не было, кроме двух больших заводов, нового кинотеатра и старого Дома культуры, но два лета подряд на окраине раскидывал свой шатер цирк шапито. Шестилетнему Диме нравилось в цирке абсолютно всё – и сам цветной шатер, и манеж с опилками, и клоуны с их шутками, и блестящие наряды, и то, что артисты цирка, выполняя опасные трюки, не улыбаются, серьезно делают серьезное дело, а улыбаться начинают, когда трюк уже закончен. Дима представил себе эту зеркальную лошадку перед входом в шапито. Там она была бы как раз на своем месте.  

Красный грузовичок выдвинулся вперед, платформа с лошадкой оказалась чуть впереди Диминого «Чероки», и Дима увидел сзади надпись MARCUS CIRCUS, потом следовали телефон, имейл и адрес офиса. Вероятно, появление зеркальной лошадки на 95-й дороге было частью рекламной кампании. Обе машины вместе нырнули под мост над дорогой, в тени моста лошадка сразу поблекла, но, вынырнув, засияла с новой силой. Дима, не переставая улыбаться, отвел от лошадки взгляд и вернулся к движению в потоке машин. Эта езда – тормоз-газ, тормоз-газ, тормоз-газ – требовала внимания. 

Платформа с лошадью то отставала от Диминой машины, то немного опережала ее, и каждый раз, когда сверкающая лошадка оказывалась вровень с Димой, Дима смотрел на нее, и ему становилось весело. В цирке такая лошадь вряд ли бы привлекла много внимания, но здесь, на дороге...

Обе машины опять въехали в тень от очередного многотонного стального моста над дорогой. Платформа с лошадкой отстала, ушла из поля зрения. Дима вспомнил, как в первый раз ехал в машине Катиного брата через Джоржи, смотрел на многорядный поток машин, который разъединялся, сливался с другими потоками и опять раздваивался, растраивался и расчетверялся на многочисленных развязках. Что он тогда сказал? «Я в этом никогда не разберусь!» Саша только рассмеялся. Теперь и Диме смешно об этом вспоминать. Не боги горшки обжигают... И не это было самым трудным из того, чему пришлось научиться.

Тем временем лошадка опять засияла рядом с Димой, засияла и опять развеселила его, честно отрабатывая свое предназначение: вызывать улыбки и создавать ощущение праздника.

Неожиданно Дима понял, почему он не нашел справку о прививке у себя в портмоне. Справка о прививках осталась в поясной сумке для документов после зимней поездки в Мексику. Одна загадка этого дня была решена. Больше он не мог сопротивляться искушению, взял телефон, ткнул пальцем в значок Google Maps и взглянул на экран. Интернет работал. «Твою ж дивизию! – повторил Дима с интонацией не то удивления, не то восхищения. – Ну и денёк! Чуть было не поверил во всю эту херню – и в злой рок, и в знаки судьбы. Устал я, что ли? Вроде недавно в отпуске были...»

Да, были. Но он действительно устал, устал от навязчивых мыслей о том, что страна, в которую они когда-то приехали, сильно изменилась, и теперь непонятно, чего ожидать в будущем. У него есть несколько возможных вариантов развития событий и все они – плохие. Но и это мелочи – пустяки по сравнению с тем страшным, что может обрушиться на всех в любую минуту. Он устал оттого, что в последние годы постоянная тревога и подспудное ожидание несчастья обесценили всё, что было достигнуто, – всё, что раньше радовало и давало уверенность в завтрашнем дне. И даже ему, Диме, с его иронией и здоровым скептицизмом, теперь хочется верить, что есть какие-то силы, которые противостоят злу и не дадут ему одержать победу. Он хотел бы быть на стороне этих сил, и ему кажется, он знает, где эта сторона, хотя их младший Лёня с ним категорически не согласен.

Совсем недавно Дима в споре с сыном горячо рассуждал, что зло захватывает нас постепенно и может принимать разные формы, например, борьбы за сохранение окружающей среды, борьбы за права униженных и оскорбленных, даже борьбы за справедливость. Вот-вот! Как говорится, врачу – исцелися сам.

Зря он злился на Катьку, она такая же Золушка, как и он. У тещи в чужой стране началась тяжелая депрессия, потом посыпались болезни. Катя рассчитывала, что мама поможет с детьми, а мама оказалась совершенно беспомощной. Надо отдать Катьке должное, она и тогда не жаловалась, взяла на себя и мать, и детей, и уже много лет тянет свою лямку в госпитале, без жалоб и упреков.

Дети... а что дети? Катя все события оценивает с точки зрения детей и внуков. Пропалестинское движение в колледжах ее волнует больше, чем война в Украине. Хорошо, детей это не коснулось. Дети выросли, выучились, укоренились в здешней жизни, давно перестали папе с мамой припоминать, что их не спросили, когда уезжали. «Да, не спросили. Приняли на себя и решение, и отъезд, и тяжесть первых лет эмиграции. И сейчас еще по привычке забегаем вперед, стараемся детям соломки подстелить, помочь, хотя они давно в этом не нуждаются. Что делать, Катька, за них жизнь не проживешь. А для внуков это уже родная страна, со всем плохим и хорошим, что в ней есть. Не худший вариант при всём том, что сейчас происходит. Бежать всё равно некуда. Другого глобуса нет. И вообще, пора перестать оправдываться. Мы всё сделали правильно.»

Дима позвонил жене: «Извини, не мог сразу ответить. Да, у меня всё в порядке! Я на Кросс Бронкс, тащусь в траффике. Ты уже в автобусе? Тебя встретить на остановке? О чем ты, Катя? За что спасибо? Перестань. Я же понимаю... Давай. Пока». Он отключился и подвел итог: «Ну вот, как-то так».

Тем временем Дима вместе с зеркальной лошадкой доехали до въезда на мост. Здесь их пути разошлись. Дима, на своем джипе, ушел на нижний уровень моста, а красный «Сильверадо» уехал на верхний. И почему-то оттого, что он больше не увидит эту нелепую лошадь, оттого, что он не успел с ней попрощаться, Диме стало грустно. Он помрачнел, но вовремя вспомнил, что впереди еще будет место, где он сможет ее увидеть, только нужно поторопиться. Как назло, Дима тут же попал в затор: все объезжали стоящую по непонятной причине машину, а в непрерывном потоке это было сделать непросто. Димины шансы снова увидеться с зеркальной лошадкой уменьшались с каждой секундой. «Ну, давай, давай!» – мысленно торопил он водителей. Наконец Димин джип обошел заглохшую «Камри» и рванул вперед. При съезде с моста потоки машин с верхнего и нижнего уровня опять близко сошлись. Дима искал красный грузовичок и зеркальный блеск впереди себя, но они неожиданно выплыли из-за спины, и еще несколько минут Димин «Чероки» шел вровень с красным «Сильверадо». На верхней точке холма, где дорога раздваивалась и часть потока машин вместе с лошадкой уходила на 80-ю дорогу, а другая часть, включая Диму с его джипом, на 4-ю, зеркальная лошадка в последний раз озарила Диму отблеском красноватых лучей предзакатного солнца и скрылась. «Прощай, лошадка!» Дима вел машину по 4-й дороге, знакомой ему до последней выбоины в асфальте, вел на автомате, и на лице его еще долго держалась всё та же счастливая улыбка.

«Вот, казалось бы, так всё херово, и у меня, и вообще, и перспективы у нас аховые, и куда ни посмотришь – везде чёрт-те что, а встретится такая лошадка, получишь свой маленький кусочек детского счастья и уже кажется, что всё не так плохо и есть надежда. Надо Катьке об этом рассказать. О чем ‘об этом’? О том, как я обрадовался зеркальной лошадке? Не поймет. Опять скажет: ‘Дима, какой ты у меня еще ребенок!’ Ну, а ей-то, что ей самой нужно для счастья? Платье хотела купить, всё в блестках, за несусветную цену... может, зря отговорил? Ну нет, хороша бы она была...» Дима представил себе свою невысокую, располневшую жену в блестящем платье. Непрошенное сравнение проскочило в мозгу. Дима сначала хмыкнул, потом засмеялся: «Что, Катька? Надоело быть рабочей лошадкой? Думаешь, всё дело в платье, дурёха ты моя...»

Дима вдруг так растрогался от сочувствия к жене, до слез, даже горло перехватило. «Чем же тебя порадовать? Ты хотела новую машину, ‘Лексус’, обязательно белый, и почему-то перестала об этом говорить. Ну, это из серии ‘всё лучшее детям’. Да я не против. Детям так детям. Вот только поездку в Японию мы откладываем уже третий год. Не пора ли нам дать объявление: ‘Двум Золушкам срочно требуется добрая фея’? Может в Лас-Вегас махнуть на уикенд? Ты это любишь. Проиграешь пару сотен, вот и будет тебе праздник. У нас где-то ваучер неиспользованный был на две ночи в ‘Сахаре’».

Дима догнал жену по дороге от остановки автобуса к дому. Усталая Катя обрадованно села к нему в машину и последние полкилометра они проехали вместе. «Ты знаешь, я сегодня окончательно убедился, что правая полоса на Кросс Бронкс идет быстрее других», – издалека начал Дима. «И как же ты в этом убедился?» – с оттенком иронии в голосе спросила Катя. «У меня был хороший ориентир: по соседней полосе шла платформа с лошадью для цирка. Лошадь была оклеена кусочками зеркала. Сверкала, как шар на дискотеке. Не спутаешь.» – «Зеркальная лошадка? Прелесть какая! Повезло тебе!» – засмеялась Катя, выходя у дома из машины. Дима оживился: «Действительно, повезло! Ты знаешь, я почему-то так обрадовался, когда ее увидел, как будто друга детства встретил, представляешь?» Катя смотрела на него с улыбкой: «Представляю. А помнишь, нам на первомайской демонстрации бесплатно воздушные шарики и красные флажки раздавали. Вот радости-то было!» – «Не вижу повода для иронии. – Дима сразу помрачнел. – Да. Меня сегодня порадовала смешная зеркальная лошадка. Даже как-то на душе легче стало. Я думал, ты тоже порадуешься.»

Катя опять засмеялась: «Димочка, я взрослый человек и мне нужны взрослые радости. Это ты у нас всё еще ребенок.» Дима с полминуты молчал. «Хотел я тебе предложить…» – он не договорил и махнул рукой. Стекло на дверце машины поползло вверх. Дима завел машину в гараж и так и остался в ней сидеть. Катя подошла, постучалась в окно. «Дим, алё-о? В чём дело?» Дима не ответил, молча вышел из машины, и они зашли в дом. 

«Ты что молчишь? Обиделся, что ли? – Катя присела на галошницу в прихожей, сняла туфли. – Я сейчас в душ, устала ужасно. В холодильнике стейки, пожаришь? Салатик порежь, я заправлю.» Катя надела тапки и уже из ванной намного громче продолжила: «Завтра к маме поеду, с утра. Ты из дома работаешь? В магазин заедешь?»

Дима опустился в кресло перед телевизором и закрыл глаза. «Сейчас пойду и придушу Катьку.»

А ведь час назад он чуть не плакал от сочувствия к жене! Дима представил себе, как он стоит над Катькиным бездыханным телом, как приезжает полиция и на него надевают наручники. Достойное окончание для one of those days.

«Так вот для чего бесы и бесенята дразнили меня весь сегодняшний день! Вот в чем состоял их коварный замысел! Я должен был прикончить Катьку, погубить свою бессмертную душу, внести лепту в общий хаос и навсегда остаться на стороне зла. Спасибо, лошадка, ты вовремя появилась на моем пути! Но пасаран! Они не пройдут. Повезло тебе, Катя.»

Из ванной вышла ничего не подозревающая Катя в голубом махровом халатике и села рядом с Димой: «Ты знаешь, в Атлантик-Сити Cirque du Soleil приезжает. Давай сходим, отвлечёмся? Дим, ну что ты молчишь? Перестань дуться! Ты же любишь цирк. Ты сегодня так цирковой лошадке обрадовался. Заодно, в казино зайдем, поиграем. Может, нам в карты, наконец, повезет».

«Это вряд ли», – прервал молчание Дима. «Почему, Дим? Пуркуа бы и не па?» – «Потому Кать, что нам уже в любви повезло.» – «А-а, да. Это правда. Ну, в рулетку сыграем. Ты билеты возьмешь? И отель нужно заказать на следующие выходные. Дима? Ты меня слышишь? Сколько можно молчать? Ты можешь нормально ответить? Мне иногда тебя просто убить хочется.» 

Дима рассмеялся. «Возьму я билеты, возьму. И отель закажу. Только давай завтра? Я сегодня… устал.» Он поднялся с дивана. «Дима, ты куда?» – «Стейки жарить, Катя! Я иду на кухню жарить стейки и делать салат. В магазин сама завтра заедешь по дороге от мамы.» – «Димка, ты золото! Возьми для детей билеты тоже. Билеты дорогие, но ведь мы можем сделать им такой подарок?» – «Можем, Катя, можем.»

«Конечно, Катя, мы всё можем! – ехидно продолжил Дима – не вслух, естественно, и шлепнул стейки на сковородку. – Золушками мы уже были, теперь поиграем в добрую фею. А белый ‘Лексус’ из тыквы придется делать!» Пока Дима предавался сарказму, стейки подгорели, салат он пересолил, но усталая Катя смотрела сериал и не обратила на это никакого внимания. Так в этот день была одержана победа над злом. По крайней мере в одной, отдельно взятой семье.

2024