Михаил Дынкин

 

* * *

В какой-то будущий четверг

(возможно, в нынешнюю среду)

я видел — мёртвый человек

стрельнул в проулке сигарету

у человека без лица.

Потом они заговорили...

Клубилась звёздная пыльца,

под ней подрагивали шпили

воздушных замков ли, дворцов...

 

Я вспомнил, в прошлый понедельник

в квартире, полной подлецов,

мы проиграем кучу денег –

я и двойник эфирный мой

(спасибо шулерской колоде).

Я помню, как я шёл домой

(в ночь с пятницы на вторник вроде)

и думал: «Гиблые места...

Бунт Времени... Фатальный вирус...»

Потом я бросился с моста,

но ничего не изменилось.

Не изменилось, извини.

Смог непролазен. Долг огромен.

И солнце тащится в зенит

и тонет в облаке вороньем,

в бреду безрадостного дня –

воскресный он или субботний? –

где две гориллы ждут меня,

чтоб отметелить в подворотне.

 

 

* * *

«Как мы жили... Напрасно мы жили! –

говорит Карабас-Барабас. –

Наши куклы на нас положили.

Меценаты покинули нас.

Да ещё этот гость из кошмара,

чудо-юдо с дырявым сачком...

И чего я терпел Дуремара,

вечно цацкался с ним, дурачком?»

 

«Невозможно прожить без помарок, –

говорит подхалим Дуремар. –

Я носил вам отборных пиявок,

праздным жалобам вашим внимал.

Как мы жили? Скажу, что красиво,

назовут лицедеем, но ведь

дышим мы, и на этом спасибо,

пьём портвейн, а могли умереть.»

 

На подмостках бутылки, окурки.

За кулисой – тюки, сундуки.

В сундуках разъярённые куклы

богохульствуют, сжав кулаки:

«Как мы жили? Иди ты, Создатель!

Это что вообще за вопрос?»

Тощий пудель лежит на кровати,

сразу видно – преставился пёс.

 

Буратино вернулся с повинной:

«Жизнь моя – полуявь, полусон...

Снова я оступился, Мальвина;

переспал с проституткой Лисой,

заигрался, остался без денег,

наши кольца в ломбард заложил...

Что мне делать, Мальвина, что делать?

Как я жил? Безобразно я жил!»

 

Наверху же, под куполом звёздным

плачет старец – мираж в мираже.

Где-то он напортачил серьёзно,

а чинить бесполезно уже.

 

 

* * *

У Яна шестистопие, его

не призывают в армию, такого.

Вот он стоит над зимнею Невой

отчаянный, свободный, бестолковый.

Так соловьи в наушниках свистят,

что глохнут разом горести и страхи.

А это друганы его летят –

Колян Хорей и Костя Амфибрахий

на Дактиле (на птеродактиле).

Ян машет им руками и смеётся,

пока по небу цвета крем-брюле

ползёт на запад гаснущее солнце.

 

А дальше только сумерки и сны,

три ангела над человеком спящим,

три друга в ожидании весны

и говорящий мезозойский ящер;

крылатый ящер, ставший соловьём,

разбойным свистом, фомкою скрипичной...

Жаль, скоро Крыса в бункере своём

распорядится истребить всех птичьих:

– Эй, поднимайтесь, жители Зимы,

солдатики мои из гуттаперчи!

Сметите их с поверхности Земли,

зарвавшихся, не по сезону певчих!

 

 

* * *

Прекрасно быть маленьким в мире больших.

Цветастые бабочки в окнах души,

сквозное предчувствие чуда.

В сиреневых тучах растут города.

Течёт по лицу дождевая вода,

а кончится дождь и забуду

о пасмурном дне, оседлаю коня.

Пускай в Зазеркалье уносит меня

стремительный конь деревянный.

Там кролик с Алисой, болванщик и мышь

пьют чай, говорят: «Подключайся, малыш!»

И луны висят над поляной;

одна – малахит, а другая – сапфир.

На длинном столе мармелад и зефир

и прочие вкусные вещи.

А выдую чашку и что это, а?

Я стар. У меня умирает жена.

Туман за окошком зловещий.

 

Я вышел из зеркала. Всё. Занавес.

Слетает звезда с бутафорских небес

и чай поражения горек.

А кролик за кадром хохочет: «Малёк,

заскакивай как-нибудь на огонёк», –

но это шакал, а не кролик.

 

 

* * *

Снова на губах замерзает слово,

тикают в ушах мины тишины.

А жена моя возвратится скоро,

даром что давно нет моей жены.

А жена моя – девочка, ребёнок;

ленты в волосах, плюшевый медведь...

От её зверят, платьев и гребёнок

вышел бы в окно небо посмотреть.

Вышел бы в окно, да живу на первом.

Открываю дверь, чтобы выйти в сад.

Там жена моя ждёт меня, наверно:

красные глаза, ленты в волосах.

Ты чего? Не плачь.

Но не слышит, плачет.

Кажется, и я больше не жилец.

Вот стою в саду, пятилетний мальчик,

поиграй со мной, говорю жене.

 

 

* * *

как строку удлинить, чтоб она в бесконечность ушла

как о смерти забыть, чтобы стала бессмертной душа

чтобы пела в метель и во тьме оставалась бела

чтоб нырнула в постель и тебя, старика, обняла

 

ты промёрз до костей и устал от себя самого

ты не ждёшь новостей, потому что не ждёшь ничего

опустился на дно, запечатав изогнутый клюв

и лежишь как бревно, одеяло до глаз натянув

 

где душа твоя, где, кто там воет по-волчьи внутри

тень идёт по воде и уходит под воду, смотри

для того, чтоб смотреть, надо сердце иметь, говоришь

машет крыльями смерть или это летучая мышь

 

над кроватью твоей, над останками дней и ночей

и стучится Борей, ибо снова пришёл без ключей

в ледяное окно (только кто же откроет ему)

и грозит кулаком неизвестно чему и кому

 

как унять эту дрожь, как забыться и сбыться во сне

чтобы месяца нож распорол тебе грудь по весне

чтобы огненный шар над змеиным бульварным кольцом

чтоб в палату вошла санитарка с помятым лицом

 

и сказала, гляди, как цветастою юбкой шурша,

из отверстой груди поднимается в небо душа

и сказала – молчи, не с кем больше вести разговор

не врачи, а грачи, опекают тебя с этих пор