Марина Эскина

 

* * *

Утро привычно обещает,

вечер не обманывает,

помалкивает,

день суетится себе,

не замечаю его,

ночь заманивает

и оглушает снами...

Не так у Микеланджело

в капелле Медичи,

где все четверо

пришвартованы

к мраморным пирсам вечности,

а меня, глазеющую,

подбрасывают и отпускают

волны отчаянного счастья,

счастливого отчаяния.

 

 

УРОК

 

Помню белый щербатый таз в ванной на продавленном стуле,

В него летело всё, что с себя снимали перед вечерним душем.

Я, если возвращалась домой, когда все уснули,

Кралась по коридору в ванную на цыпочках, как можно тише.

 

Так в таз полетела золотая цепочка, подарок отца на шестнадцатилетие,

Утром он увидел ее и спрятал, нечасто я подарки от него получала;

Стыдно было ужасно, мучалась, что в ответе я

За подарок, да и цепочки было жалко, как я ее искала.

 

Дружок принес мне подделку, я надевала, чтоб избежать вопросов,

То есть лгала, и продолжала искать – каждый обшарила уголок,

Через несколько дней за ужином отец мне отдал цепочку, бросив:

«Испытания ты не выдержала, выучи хотя бы урок».

 

Детство, отрочество... перевертыши памяти, станем

В дочки матери, а пойдут сыновья, невестки – не проснуться бы стервой –

Невесть откуда вторая жизнь вдогонку незрелой первой,

И отец, ставший сначала ребенком, а после – гранитным камнем.

 

 

ГОВОРИТ СНЕГ

 

Какая старость? а-а-а, эти кочки серые на обочине,

забрызганные дорожной грязью,

те, что видят не облачные, но блочные

строения, и галдят бессвязно

 

по дороге к сточным люкам канализации.

Мне-то на речном берегу, на опушке леса

видно дальше, так называемой, цивилизации,

я почти не подвержен стрессу.

 

Да затвердел, кое-где превратился в лед,

но внутри (как, возможно, и в них) жива

снежинка, с которой начался полет,

а какие солнце мне навешало кружева –

 

любо-дорого, а не смерть, как вы говорите;

да, я убываю, теряю в весе и в силе,

но впадаю не в кóму, а в реку и в океан событий...

Кажется, вы о чём-то спросили?

 

Как я всё же был хорош для глаза и для лыжни,

мелкие подробности не важны.

 

 

* * *

 

                                     Смешно оснастился ты для этого мира.

                                                            Франц Кафка. «Афоризмы»

 

Так была уверена – мне осень всего милей,

но разбилась лодка и весло унесло теченьем;

я учила старость и даже смирялась с ней,

а она оказалась преувеличеньем.

 

Не выталкивай, жизнь, меня, оттого что я

смехотворно оснастилась для войны и мира;

чертовски холодно под землей корням,

промерзает их пожизненная квартира

еще основательней, чем январский воздух.

Но весной опять убеждаюсь, что я – подросток.

 

 

* * *

Под окном снова косят траву,

косят истово, всю без разбора,

и косилка ревет: расчленю, разорву;

просыпаюсь, как для приговора.

 

Не с привычной косой, а в обличьи другом

Пронизало мне сонную взвесь

Так, что не разберешь – это гром ли, погром,

здесь ли, там, или там – это здесь.

 

 

* * *

Не начинай, даже не думай..

Я и не думаю плакать,

глаза наполняются, но слезы не льются,

Бен Джонсон сказал, что глаза – бездонны,

как два источника, два колодца –

вмещают горечь и сладость –

продолжим – тоску, восторги, перроны,

переполненные вагоны,

музыку, сирену «скорой», стоны,

беспамятство, память,

знакомый ли, незнакомый

пейзаж заоконный.

Я не могу заплакать...

 

 

* * *

Чем утешить тебя/себя в наших дней остатке

Тем ли, что с наблюдателя взятки гладки,

Тем ли, что любая речь на любую тему

Темным облаком проплывает мимо,

Тем ли, что пока сирена сжимает вокруг тебя тиски,

Я барахтаюсь в паутине своей тоски.

 

Чем утешить себя/тебя, детей вo дворе,

Тем ли, что мир поскользнулся на банановой кожуре,

И вот-вот шарахнется головою оземь,

Но возможно и устоит, если хорошо попросим

Господина всего, Создателя мира и кожуры,

Чтобы смилостивился, не выходил из игры.