Максим Макаров

 

Вдова

Ольга Николаевна Мечникова (1858–1944)

 

  Я называю наш уголок «вдовий» – вдова Мечникова (80 лет),

  ее невестка вдова Белокопытова (68), вдова Саши Черного (69),

  вдова Богданова (60), вдова Гольде (60), вдова Федорчук (56)...

А.А. Швецова. Письма из Фавьера (1938-39)

 

Бóльшая часть дач в Фавьере принадлежала

вдовам от 60 до 85 лет, похоронившим

на местном кладбище своих мужей.

В.А. Оболенский. Фавьерский дневник (1942-43)

 

Вдовы русской эмиграции... Их мужчины уходили раньше. Виноват ли в том коварный союз статистики и биологии, или преждевременная смерть была следствием чего-то более высокого, кто знает. Однако, думается, мужья страдали от своей никчемности сильнее, чем жены, – те обеспечивали повседневную жизнь семьи, а потому размышлять о бренности бытия у них не было ни времени, ни сил. А мужчины остались не у дел, наедине со своими думами: там, в прошлом, они что-то да значили, здесь же, в изгнании, были никому не нужны.

Обобщать, разумеется, не стоит – у кого-то просто подошел возраст, кого-то подвело здоровье, кому-то «не повезло». Судьбы у всех разные. Вот только результат один: на французских кладбищах одна за другой появлялись всё новые русские мужские могилы, а в эмигрантских домах оставались одинокие женщины – вдовы.

Вообще, если задуматься, «вдова такого-то» – в этом есть некая несправедливость: отныне ты становишься лишь тенью ушедшего. Ведь только так теперь будут звать тебя соседи, только так запишут в твоих документах, даже письма ты будешь получать, словно доверенное лицо этого самого ушедшего: вдове такого-то. А где же твое лицо, твое собственное?..

 

Если набрать в строке поиска МЕЧНИКОВА ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА, то всезнающий интернет выдаст нечто вроде: «Илья Ильич Мечников женился на 16-летней Ольге...», «Второй брак (1875–1916)», «Ольга и ее учитель Мечников...». Еще минут десять поисков, и справка а-ля Wikipedia будет готова: «МЕЧНИКОВА Ольга Николаевна (1858–1944) – жена Нобелевского лауреата И.И. Мечникова (1845–1916), под руководством которого она работала в Институте Пастера и переводила его научные труды. Обладая художественным талантом, постоянно участвовала в парижских Салонах. До войны жила на Лазурном берегу, где обустроила мастерскую и создала музей Мечникова...»

Тут всё – правда. Вернее, маленькие кусочки разных «правд». Однако в том-то и беда, что из правдивых кусочков сложить правдивое целое не всегда получается. Тем более в данном случае, когда на переднем плане неизменно оказывается «национальное достояние», Нобелевский лауреат, основатель учения об иммунитете, сподвижник легендарного Пастера и, наконец, просто крупный мужчина с внушительной бородой¹. И лишь где-то сзади, в густой тени небожителя смутно угадывается его миниатюрная спутница, «ученица и помощница», на совместных с мужем фотографиях – всегда в профиль, редко, почти никогда, анфас. Точно так же в тени, на этот раз своей золовки, оказалась и Лидия Карловна Белокопытова, известная более как «невестка Мечниковой», вдова уж и вовсе неразличимого в сплошном тумане лет некоего «полковника Белокопытова».

 

ТУРГЕНЕВСКАЯ БАРЫШНЯ

 

Ольгу² Николаевну Мечникову порой сравнивают³ с героинями романов Тургенева, собирательный образ которых давно превратился в стереотип: тонко чувствующая девушка, чистая, скромная, неплохо образованная, как правило, интроверт с глубокой внутренней жизнью, которая влюбляется в главного героя, оценив, прежде всего, его высокие идеи, и преданно следует за любимым, несмотря на внешние обстоятельства или неприятие ее выбора родителями. Такое сравнение отнюдь не лишено смысла. Вот, например, совершенно независимые впечатления трех мужчин (к тому же принадлежавших к трем разным поколениям), близко знавших Ольгу Николаевну: один вспоминает ее совсем юной, второй – в расцвете жизни, третий – уже в преклонном возрасте.

 

«Обе барышни [сестры-близнецы Оля и Катя Белокопытовы] были очень хрупки, белокуры, тихи или даже робки, молчаливы и необщительны, но отличались обе если не сильным характером, то настойчивостью, и, пожалуй, упрямством.» (Н.П. Кондаков)⁴

«[Сестры Белокопытовы] обе чрезвычайно добрые, нежные, хрупкие, внутренне изящные, последние цветы последних дворянских гнезд. Тихая, задумчивая Ольга Николаевна уже была немолода, но сохранила женственную грацию и чрезвычайную мягкость движений. Она стремилась к гармонии и не любила говорить худо о людях, своей кротостью смягчая любую напряженную ситуацию.» (Н.П. Анциферов)⁵

«Ольга была хороша собой, красотой неброской, но утонченной. Всё вокруг она воспринимала словно молодая девушка – свежо, открыто, без каких бы то ни было задних мыслей, подозрений, негативных интерпретаций. Я ни разу не слышал, чтобы она говорила о ком-либо что-то неприятное. И свое обаяние молодой девушки она сохранила на всю жизнь, даже голос у нее до конца оставался девичий.» (И.Е. Вольман)⁶

 

 

«БОЖЕ, ДА ОНА СОВСЕМ ДИТЯ!»

 

Васе – будущему «полковнику Белокопытову» – еще и семи лет не было, когда осенью 1874 года приключилось событие, перевернувшее жизнь не только его старшей сестры, но в дальнейшем и его собственную. Вот как о том рассказывала сама Ольга Николаевна⁷:

 

«Время [после смерти первой жены 20 апреля 1873 г.] проходило, но Илья Ильич не мог привыкнуть к одиночеству. Он <...> жил совершенным аскетом, отдавая всё, чем располагал, но ничто не утоляло его потребности к более интимной привязанности и к семейной жизни.

В то время [1874] наша семья проживала в одном с ним доме [в Одессе, ул. Херсонская 36], этажом выше. Нас было восемь душ детей, от годового до шестнадцатилетнего возраста, – соседство шумное и, вследствие этого, для него неудобное. Каждое утро И.И. просыпался от шума из нашей кухни, где рубили мясо на котлеты для детей. В конце концов, не выдержав, он поднялся к нам с просьбой сделать хоть что-нибудь. Отец пообещал распорядиться, чтобы по утрам не шумели.

В это время все сидели за утренним чаем. При появлении постороннего мы с сестрой быстро собрали учебники и убежали в гимназию, не успев даже разглядеть незнакомца (единственно, нас обеих тогда поразила его бледность). Спустя какое-то время мы вновь встретились у общих знакомых и, оказалось, что И.И. частенько замечал из окна, как мы с сестрой перепрыгиваем через непересыхающую лужу во дворе перед домом, и всякий раз наша храбрость его веселила.

Один из учеников И.И. служил преподавателем в нашей гимназии. Расспросив его и узнав, что я интересуюсь естественной историей, И.И. предложил моим родителям давать мне частные уроки зоологии. Согласие было дано, чему я страшно обрадовалась, и мы с большим рвением принялись за дело.

Проникнувшись ко мне симпатией, И.И. вскоре вернулся к давней мечте самому подготовить себе из девушки будущую супругу, воспитав ее согласно своим собственным представлениям о браке. Быть может, он и смог бы сначала воспитать меня, а уж затем взять в жены, но наткнулся на категорический отказ со стороны моего родителя. Отец был прекрасным, в высшей степени благородным человеком, но – ‘старый барин’ – принадлежал к эпохе других воззрений и нравов. То было типичное столкновение поколений отцов и детей, когда непонимание и конфликты были неизбежны. И.И. ничего не оставалось, как сразу же просить моей руки.

Мать была гораздо моложе отца и испытывала симпатию к молодому поколению. Идеалистка, полная поэзии и кроткой доброты. Способная, в юности она играла на виолончели и занималась живописью, но раннее замужество и последовавшее за ним почти непрерывное материнство (восемь детей) вынудили ее оставить искусство, о чем она сожалела потом всю жизнь. Между нею и И.И. сразу возникла глубокая симпатия. Он изложил ей свое видение брака, признался в чувствах ко мне. Однако мать очень смущал мой возраст – слишком юный для брака. И.И. уверял ее, что понимает рискованность своего плана, что готов принять все его возможные последствия и что если ему не удастся сделать меня счастливой, то он найдет в себе силы помочь мне создать иную, более подходящую жизнь.

Я и не подозревала о чувствах моего учителя и была глубоко смущена, узнав, в конце концов, о них. Я совершенно не могла понять, как он, такой умный и выдающийся, может жениться на девочке вроде меня. Мысль, что во мне ошибаются, приводила меня в ужас, словно я иду на экзамен, к которому совершенно не готова.

Я успела привязаться к И.И. Своей личностью он восхищал меня (и не только меня). К тому же на мое детское воображение повлияло и его прошлое, и интересная внешность, несколько напоминавшая в то время Христа – бледное и худое лицо его было освещено добрым, лучистым взглядом, вдохновенным, когда он увлекался. Сердце влекло к нему, но я еще совершенно не созрела для брака, и потому столь неожиданное предложение выбило меня из равновесия.

Страшась оказаться не на высоте, боясь наскучить, я мучительно придумывала ‘умные’ темы для разговора, достойного учителя; но всё, что мне приходило в голову, казалось таким ничтожным и глупым, что я отбрасывала один сюжет за другим. А потом появлялся И.И. и заставал меня врасплох. Он не понимал всей глубины моего смущения, и мое поведение старательной ученицы вряд ли было ему по душе.

Венчание наше состоялось 14 февраля 1875 года. Зима тогда стояла суровая, повсюду лежал толстый слой белоснежного искрящегося снега. Незадолго до выезда мои братья запряглись в салазки, чтобы меня покатать: ‘Иди скорей, – звали они, – вечером ты уже будешь дамой, и тебе нельзя будет больше играть’.

Мы с увлечением носились по снежному ковру во дворе нашего дома, пока нас не прервал взволнованный голос мамы, выглядывавшей из окна: ‘Дитя мое, да о чем же ты думаешь! Давно пора причесываться, одеваться!’ ‘Еще один круг, мамочка, ведь это в последний раз!’

Много других чисто детских волнений пережила я в тот серьезный день. Венчальное одеяние было моим первым длинным платьем, и я боялась наступить на подол. С ужасом думала о том, как войду в церковь на глазах всех присутствующих. Мой маленький братик старался меня подбодрить, обещая всё время держать мою руку, а мама для храбрости отпаивала меня шоколадом. У дверей церкви нас уже ждал И.И. Смущение мое еще больше усилилось, когда вокруг послышались вздохи: ‘Боже, да она совсем дитя!’»

 

Оля даже гимназию не окончила. «Ольга Николаевна вышла замуж за Мечникова шестнадцати лет от роду. Сеченов, вероятно беспокоясь за удачность брака при такой разнице в летах <...> подшучивал над И.И., что ему лучше бы взять жену до поступления ее в школу.» (Кондаков)

Между осенним утром 1874 г., когда, поднявшись к шумным соседям, И.И. впервые увидел Олю, и их венчанием в феврале 1875 г. прошло от силы четыре месяца. Согласие же на брак было наверняка получено заранее, скажем, за месяц до свадьбы (к ней же нужно подготовиться). Вот и выходит, что вовсе не тургеневская девушка «решилась на замужество вопреки воле родителей», а выдали ее «за достойного человека», который, убедив родителей, взял ее себе в жены. И Оля Белокопытова – теперь уже Ольга Николаевна Мечникова – переехала в квартиру этажом ниже.

 

«МАМАША»

 

Про научные заслуги Ильи Ильича Мечникова рассказывать нет смысла – фигура слишком на виду, а потому любой может с легкостью прочесть массу интересного о наследии «духовного ученика Дарвина и Пастера». Однако для того, чтобы лучше понять героиню нашего рассказа, нельзя, разумеется, обойти вниманием ее супруга.

 

«Сама мадам Мечникова в первые годы считала своего мужа ‘стариком’, так как ему было больше 30 лет. На их вечера собиралось много народу, но хозяйничал исключительно сам Илья Ильич, который вел всё хозяйство в доме, сам закупая, что получше, ибо был большой гастроном.» (Кондаков)

«Горячее участие принимал Илья Ильич решительно во всех сторонах моей жизни. До замужества я не успела сдать гимназических экзаменов и теперь должна была держать их по всему курсу перед экзаменационным комитетом. Илья Ильич помогал мне готовиться даже по катехизису, внося во всё веселость и оживление. Интересным общеобразовательным чтением он скрашивал самые сухие материи. Он во всем приобщал меня к своей жизни, делился мыслями, вводил в свои занятия, у него была отличная дикция, и он охотно читал вслух. Его радостью было баловать меня. Мы часто посещали концерты и театры. Его живость, сообщительная веселость, любознательность, способность всё отлично организовать делали его несравненным товарищем и руководителем.» (Olga Metchnikoff)

 

«Сеченов называл Мечникова своею ‘мамашею’ и, действительно, начиная с хлопот по выбору Сеченова в профессора8 и кончая его водворением на жительство в Одессе, вся жизнь Сеченова была предметом непрестанной заботы ‘мамаши’, хотя сам Иван Михайлович, как человек более чем самостоятельный и к тому же своенравный, вовсе не подавал к тому повода и, напротив того, над его заботами постоянно потешался.» (Кондаков).

 

Самому Мечникову такое сравнение отнюдь не претило, он – «мамка», «мамочка». Вот, например, довольно типичное окончание письма И.И. своей жене: «Крепко-крепко обнимаю и расцеловываю тебя, мой дружочек, приезжай скорее и отдохни в нашем зеленом гнездышке возле своей мамочки, кот. тебя ужасно сильно любит и еще, и еще целует». (17 сентября 1901 г.)⁹

Много позже, уже во Франции, в Институте Пастера ближайшие коллеги и ученики Мечникова будут звать его за глаза papa Metch – за порой чрезмерную заботливость. Та, которая лучше, чем кто бы то ни было, знала своего мужа, деликатно поясняет: «Им всегда двигало желание осчастливить всех вокруг себя. Случалось, что его понимание счастья не совпадало с мнением окружающих, и его старания оставались тщетны. Человеческая душа – загадка, жизнь с ее причудами сложна и запутана. А потому порой нужно судить не по результатам поступков, но по их побуждениям». Тут курсив мой, ибо с последним утверждением трудно согласиться. Ну, в самом деле...

Нет никакого сомнения, что Мечников совершенно искренне желал счастья своей юной жене, которая позднее напишет: «Что касается меня, то привязанность, забота и доброта И.И. всегда были безграничны». Вопрос – удалось ли ему реализовать свое высокое «побуждение»?

 

ПИГМАЛИОН

 

Осенним утром 1874 года, когда гимназистка Оля Белокопытова, ещё ничего не подозревая, отвечала в классе урок, «профессор снизу» сидел напротив ее ошарашенной матери, с воодушевлением излагая ей свое виденье брака. В чем конкретно это виденье заключалось, не так уж трудно догадаться, зная предысторию.

Середина 1860-х. Совсем недавно Император и Самодержец Всероссийский даровал своим «крепостным людям права состояния свободных сельских обывателей». И даже если отвыкать от рабства всем снизу доверху придется еще очень-очень долго, многие, казавшиеся незыблемыми, вековечные устои общества заметно зашатались.

 

«Когда осенью 1863 года из деревень и дач все снова съехались в свои насиженные петербургские гнезда, необыкновенное оживление в интеллигентских кружках сразу дало себя чувствовать. Всюду шли толки о романе Чернышевского ‘Что делать?’. В настоящее время трудно представить себе, какое огромное влияние имел этот роман на своих современников. Его обсуждали не только в собраниях, специально для этого устраиваемых, но редкая вечеринка обходилась без споров и толков о тех или других вопросах, в нем затронутых. Автор сумел уловить биение пульса людей 60-х годов с их повышенною температурою и дать наглядное представление о лихорадочном трепете жизни того времени. Идеи романа согревали юные сердца.»¹⁰

 

Студент отделения естественных наук Харьковского университета Илья Мечников и есть одно из этих «юных сердец», ему и двадцати еще не исполнилось...

 

«В основе деятельности людей 1860-х годов лежала вера в могущественное значение естествознания. Действующие лица романа, как и их современники, проникнуты непоколебимою, трогательною, наивною верою в то, что труд, приобретение знаний и забота о ближних произведут скоро, очень скоро полный переворот в нашей жизни. Трудно представить себе, с каким волнением читала его тогда интеллигенция, какую веру пробуждал он в пользу знания и науки, какую надежду подавал он тем, кто шел на завоевание счастья для себя и ближнего. <...> В семейной жизни автор романа стоит за свободу любви, за идеально честные, откровенные, деликатно-чистые отношения между супругами. Роман ‘Что делать?’ породил множество подражаний и попыток устроить свою жизнь точь-в-точь такую, какою она является у действующих лиц.» (там же)

 

Вскоре после университета 22-летний доцент Илья Мечников приезжает в Петербург. Одному в холодной, чужой и негостеприимной столице ему пришлось довольно нелегко.

 

«И.И. отводил душу в семье Бекéтовых¹¹. В этот период впервые почувствовал он потребность сердечной, личной жизни, мечтал о подруге, соответствующей его идеалам. Он очень привязался к девочкам Бекетовым, с которыми у него установилась нежная дружба, – он водил их на прогулки, в театр, читал вслух и всячески баловал, говоря себе, что, быть может, руководя развитием этих детей, ему удастся воплотить в одной из них свой идеал женщины. Всех более интересовала его старшая – живая, умненькая и способная девочка 13 лет». (Olga Metchnikoff)

 

Однажды Илья Ильич, до того регулярно навещавший Бекетовых, вдруг куда-то пропал. Хозяин дома разволновался и послал жившую с ними племянницу¹² проведать Мечникова. Удостоверившись в довольно плачевном состоянии друга семьи, Бекетовы взяли его под свою опеку.

 

«Когда я сделался нездоров, то Бекетовы перевели меня к себе. Живя у них, я имел отличный случай убедиться в том, что мои возлюбленные дети меня совершенно не любят, особенно та, к которой я был более всех привязан. Так и лопнули планы, о которых я мечтал.» (Из письма Мечникова матери)

 

То, что девочка-подросток не проявила ожидавшегося от нее (женского? взрослого?) интереса к занемогшему «дяде», – это нормально. И так же совершенно естественно, что больной молодой человек обратил внимание на ухаживающую за ним ровесницу – тихую и ласковую Люсю:

 

«Я в нее не был влюблен, но находился с ней в очень дружеских отношениях, и хотя не считаю ее идеалом женщины, но все-таки был уверен в том, что она вполне честный, добрый и хороший человек». (Из письма Мечникова матери)

 

Отношения развивались положенным путем, и вскоре И.И. принимает решение жениться. Мать восприняла новость с осторожностью, опасаясь, что ее мальчик, известный своей нервозностью, принял обычное увлечение за нечто серьезное. Сыну такое недоверие к нему (взрослому! ученому!) не понравилось, и он постарался подробно объяснить свой выбор – академически сухо, по пунктам:

 

«Она недурна собой, но не более. У нее хорошие волосы, но зато дурной цвет лица. Ей почти столько же лет, как и мне, т.е. 23 с лишком. Эта Людмила весьма старательно была посредником между мною и детьми Бекетовых, к которым я был очень сильно привязан. Но она сама меня тогда любила, хотя и уверяла себя постоянно, что я, так сильно любящий детей Бекетовых, ни под каким видом не могу ей сочувствовать. И она была совершенно права, но до тех только пор, пока сохранялась моя любовь к детям. С тех же пор, как она прекратилась, я, само собой разумеется, стал больше обращать внимания на расположение ко мне Люси и не удивляюсь поэтому, что сильно полюбил ее. В ней такие недостатки, которые, на мои глаза, покажутся бóльшими, чем тебе, но что же с этим делать! Хорошо, что она сама их знает. Недостаток ее самый существенный заключается в слишком спокойном характере. Но зато, будучи покойным, у нее характер сильный – она может много переносить и оставаться вполне рассудительной. Она в высшей степени добрая и милая, и в характере у нее я до сих пор не нашел ни одной грубой черты. Как бы мрачно я ни смотрел на будущее (а мой характер не особенно побуждает меня смотреть сквозь розовые очки), все-таки я не могу не признавать того, что, живя вместе с Люсей, я, по крайней мере, на довольно долгое время сделаюсь спокойным и перестану страдать от той нелюдимости, которая на меня напала в последнее время. А это для меня крайне важно. Детей иметь не предполагается, это тебе говорит эмбриолог, т.е. специалист по истории развития. Предполагается, напротив, как можно меньше связываться».

 

Вот так. Ни много ни мало. Чистой воды трезвый эгоистический расчет. Первоначальный план самому сотворить для себя жену согласно своим собственным представлениям и потребностям провалился, что ж – пусть будет Люся, – так себе, ничего особенного, но... подойдет «по крайней мере, на довольно долгое время». Цинично, зато честно. Сей откровенный эгоизм не должен шокировать современного читателя – то было, опять же, веяние времени:

 

«Роман ‘Что делать?’ ярко отразил своеобразную мораль и психологию людей 1860-х годов, его действующие лица в своих взглядах и поступках придерживаются принципа ‘рационального эгоизма’, под чем подразумевалась тогда честно понятая выгода. Этою своеобразною моралью честного эгоизма очень многие были тогда сильно проникнуты. Выражения вроде ‘правильно понятая выгода’, ‘разумный эгоизм’ то и дело срывались с уст людей того времени». (Водовозова)

 

Свадьба состоялась, но к тому времени невеста уже была серьезно больна (туберкулез), что, несмотря на все усилия, и свело ее в могилу четыре года спустя. После кончины жены Мечников пытался покончить с собой: «Он спрашивал себя: ‘к чему жить?’ и, не видя исхода, проглотил весь свой запас морфия, не зная, что слишком большие дозы вызывают рвоту и тем самым удаляют из организма яд. Так и случилось». (Olga Metchnikoff)

То была первая из трех известных его попыток «самоубийства». Кавычки здесь поставлены умышленно, ибо, во всяком случае, два раза И.И. использовал заведомо нелетальный способ. Еще гимназистом Мечников посещал лекции на медицинском отделении Харьковского университета. Даже если основная его специальность в описываемое время была эмбриология, но при его-то способностях и эрудиции... Право же, в это «не знал» (о реакции на большие дозы морфия) верится с трудом. Тем более, что в Одессе, уже будучи женатым на Ольге и уже зная про опиум по своему первому опыту, в минуту очередного срыва он вновь прибегнул точно к такому же способу:

 

«Однажды – дело было весною – уже около двух часов ночи, кто-то сильно постучал к нам в парадную дверь, я отворил, то была Ольга Николаевна Мечникова, в большом смятении: ‘пожалуйста, пойдите к нам, с мужем дурно’, ‘но лучше позвать доктора’, ‘нет, доктора не надо, пойдите Вы, он Вас послушает’. Покорившись, иду, она идет рядом и молчит. У самого дома говорит: ‘Он, кажется, принял очень много опиума по ошибке. Ему дурно. Но он не хочет принять меры, он знает, что нужно’. Входим в квартиру, Мечников ходит по комнате, встречает меня без всякого возражения, начинается разговор на тему о необходимости сварить кофе покрепче. Не помню кто, но начали варить крепкий кофе, Илья Ильич выпил, много раз потом смотрел в зеркало на свои зрачки, затем успокоился; дело обошлось только головной болью. Что было в действительности, я не спрашивал и, собственно, не знаю...» (Кондаков)

 

Впрочем, здесь же Никодим Павлович сам и отвечает на свой вопрос, точнее, пытается объяснить произошедшее и, думается, он не так уж и далек от истины:

 

«Мечникова жила со своим мужем, можно сказать, всегда душа в душу, хотя, конечно, много страдала от его неровного, порывистого и раздражительного темперамента. Он сам к ней был страстно привязан всё время, и разлучались они только на самое короткое время, и тем не менее, а может быть, именно поэтому естественный в людских отношениях временный разлад или даже ссоры протекали у них крайне остро».

 

О том же говорит и сама Ольга Николаевна: «Если в первые годы совместной жизни между нами иногда и возникало недопонимание, то причиной тому было мое детское упрямство и его природная нервозность». Позже со слов своей свекрови она запишет следующее:

 

[В детстве И.И.] «был весь – огонь, впечатлителен, вспыльчив, нервен и подвижен, как ртуть. Его прозвали Monsieur Vif-Argent¹³. Как и остальные дети семьи, он был чрезвычайно избалован. Но его мать баловала больше всех. Вследствие таких условий он и был особенно избалован и капризен. Мать называла его ‘нервным ребенком’, а сестра, которой часто приходилось воевать с ним, – ‘убоищем’...»

 

И хорошо знавшие Мечникова тому вторят:

 

«Но уж такова была натура Ильи Ильича. Страстность и забвение всего остального, кроме того, что его занимало, было основною чертою не только его темперамента, но и ума. Недаром самые умные из наших дам, и притом в пору наибольшей близости их самих и их мужей к Мечникову, боялись его, как огня. И это не из-за одного злого язычка его. Они хорошо понимали, что пришедший к ним и столь ласковый и так расположенный к ним Илья Ильич мог в течение вечера воспылать к ним глубокой ненавистью. Подозритель-ность его не знала границ. <...> [Однако], зная его довольно коротко, я могу, положа руку на сердце, сказать, что все отзывы о его дурном характере, или даже его злобности и черствой душе, были совершенная и вопиющая несправедливость к нему. Он был только крайне раздражителен, нервен, и всегда утомлен работаю, нетерпелив до крайности, лицеприятен или пристрастен, но и только. Раздражительность, крайняя нетерпеливость, преувеличенные страхи руководили Мечниковым не менее, чем его тонкий разум. Подозри-тельность его не знала границ». (Кондаков)

«Как-то раз мы ушли погулять в окрестности Севра и прогуляли дольше, чем предполагали. Илья Ильич, крайне взволнованный, пошел нас искать. Мы встретили его совершенно красным от прилива крови. ‘Илья! Илья! Что с тобой?’ – говорила встревоженно его жена. Он долго не мог успокоиться.» (Анциферов)

«В странном противоречии с [его] железной волей находилась озадачивающая подчас импульсивность, которая выражалась резкими вспышками по поводу ничтожных обстоятельств, как назойливый шум, мяуканье кошки, лай собаки, трудность загадки и т.д. И.И. отличался нелюбовью ко всякой технике, несовместимой с его живостью и нервностью: руки его дрожали, препарирование не удавалось, он раздражался, иногда доходил до ярости, ругался и швырял свой материал. Вспыльчив он был и в личных сношениях, но тотчас после первого взрыва наступал полный разряд; его желание загладить вспышку бывало трогательно, когда он чувствовал себя виновным. В противном случае он нелегко забывал обиду и зло.» (Olga Metchnikoff)

 

То есть, с одной стороны – от рождения слабая нервная организация и крайне неуравновешенный характер, а с другой – натура сугубо аналитическая, рациональная, рассудок пытливый, но... лишенный гибкости: «трезвый и ясный ум Мечникова четко очертил круг, доступный его пониманию; всё, что было за пределами этого круга, И.И. отметал как ненужное», «страстность и забвение всего остального, кроме того, что его занимало, было основною чертою не только его темперамента, но и его ума».

Этот феномен хорошо известен. Даже самые выдающиеся из умов, создав для себя некую собственную «картину мира», впоследствии воспринимают окружающую действительность как бы сквозь призму личного вúдения. Их подсознание автоматически преломляет наблюдаемое, приводя его к уже привычному, а потому понятному. Любое отклонение в сторону их раздражает, отвергается.

Это касается не только сферы научной, но распространяется на вполне обыденные понятия. Так, начинающий ученый Илья Мечников создал свое собственное видение «матримониального предмета». Неудачная попытка Пигмалиона сотворить из девочки Бекетовой свою Галатею сподвигнула его к размышлениям о воспитании, взрослении и смысле жизни вообще. За время столь краткого и столь трагического первого брака Мечников публикует две статьи на эту тему (третья была им написана уже при Ольге Николаевне):

 

«В первом очерке, озаглавленном ‘Воспитание с антропологической точки зрения’ (1871), пессимистически настроенный еще очень молодой автор развивает ту основную мысль, что человеческий организм устроен настолько дурно, что приспособление его к окружающим условиям является чрезвычайно трудным или даже вовсе невозможным. Это несоответствие особенно резко проявляется в детском организме. Та же мысль проповедуется и в статье ‘Возраст вступления в брак’ (1872), где отмечается дисгармония в развитии функций, связанных с половой зрелостью и брачной жизнью. Первая развивается значительно раньше, чем способность к последней, откуда целый ряд тяжелых последствий и противоречий. Выводы первых двух очерков <...> обобщаются в статье ‘Очерк воззрения на человеческую природу’ (1877), в которой дается почувствовать, что последняя устроена настолько скверно, что, в сущности, и жить не стоит»¹⁴.

 

Так слегка иронизировать над самим собой – когда-то молодым, незрелым и самоуверенным – Мечников будет уже в самом конце своей жизни, но тридцать пять лет назад, осенью 1874 года, только-только опубликовав два обзора с массой примеров, статистическими выкладками и обширной библиографией, он во всё это искренне верил, этими мыслями он в тот момент жил, а потому, думается, именно об этом и рассказывал ученый жених своей будущей теще – рассказывал убедительно, взволнованно, рисуя перед ней «свое собственное виденье брака». Во-первых, «идеально честные, откровенные, деликатно-чистые отношения между супругами», «сны Веры Павловны», «только – знание, наука, работа» – это всё калька с Чернышевского, тема очень близкая собеседнице, симпатизирующей молодежи. Во-вторых, научно (!) доказанные тяжелые последствия поздних браков и сплошная гармония браков как можно более ранних, ибо так природой заложено: цифры, аргументы, латинские слова...

Обезоруживало то, что Мечников, уверенный в правильности своих светлых побуждений, в стремлении к обоюдному с женой счастью, к абсолютной гармонии их будущих отношений, был абсолютно искренен. Вряд ли в том разговоре И.И. признался в своем резко негативном отношении к деторождению – зачем создавать новые жертвы человеческих страданий в этом несовершеннейшем из миров? «Он считал преступным для сознательного человека производить на свет другие жизни.» (Olga Metchnikoff)

И вряд ли он тогда высказал сидящей напротив женщине свое мнение о женщинах вообще, которых считал самою природою поставленными на ступеньку ниже мужчин и чисто биологически неспособными на что-то великое¹⁵. В ту эпоху подобный взгляд на вещи был широко распространен, здесь И.И. мало чем отличался от своего окружения.

У читателя может создаться впечатление, что светлый образ великого ученого намеренно очерняется. Отнюдь! По свидетельствам современников, И.И. был личностью, но в том-то и дело, что чем значительнее личность, тем она сложнее. Именно эта многогранность, неоднозначность, противоречивость нам и важна. Ибо как бы потом хорошо ни отзывалась вдова о своем почившем муже, при жизни она видела не только (и не столько) его парадный портрет. А ведь там наверняка бывало всякое, но скрытое от посторонних глаз. Что, в общем-то, вполне нормально для любой семейной пары, не правда ли?

 

СЕРЬЕЗНЫЕ ИСПЫТАНИЯ

 

Про «недопонимание» в самом начале совместной жизни Мечниковых уже говорилось: шла совершенно естественная притирка друг к другу. Первые три года предоставленные сами себе «молодые» варились в собственном соку: он – преподавал и занимался наукой, она – взрослела под чутким руководством мужа-товарища.

Но в 1878 году умер отец И.И., и мать с младшими детьми переехала жить к сыну, который «окружал ее нежной заботливостью, простиравшейся до самых мелочей жизни». А тут и Ольга потеряла родителей:

 

«Отношения с моим отцом стали таковыми, что, уже больной и чувствуя приближение смерти [1881], он поручил И.И. быть нашим опекуном; нежная дружба между ним и моей матерью длилась до самой ее смерти [1882], после которой он долго нес все семейные заботы и обязанности».

 

На плечи Ильи Ильича тогда легло не только опекунство над несовершеннолетними братьями и младшей сестрой Ольги, но и хозяйственная забота о двух доставшихся в наследство довольно проблематичных имениях – основном источнике их дохода¹⁶.

Семейная жизнь Мечниковых неожиданно стала насыщенной. Рядом всегда находились родные, младшие, требовавшие постоянного участия и заботы. Скучать Ольге было некогда. Оно и к лучшему.

Но потом всё вдруг резко переменилось: осенью 1888 года Мечниковы переехали в Париж. Навсегда. Новый мир, новое окружение... – всё новое! И жизнь нужно теперь строить по-новому.

Ольге тридцать. Девочки-гимназистки уже давно нет, у нее за плечами больше десяти лет брака, теперь она – привлекательная молодая женщина, прекрасно образованная, владеющая языками, со средствами и известным положением в обществе: ее муж – заместитель великого Луи Пастера.

У Мечникова – своя лаборатория, он с головой ушел в работу. Причем здесь «с головой» – не просто банальное выражение, он действительно полностью погрузился в свои исследования: любимый микроскоп, статьи, книги, конгрессы... И.И. вставал в пять-шесть утра и возвращался домой лишь вечером. Он любил работать в полном одиночестве и с трудом переносил неизбежных посетителей, а потому обожал выходные и август, когда лаборатория временно пустела.

А жена? «Я помогала ему как лаборант»¹⁷. Прилежная ученица и преданная соратница готовит Учителю препараты, переводит на русский и английский все (!) его статьи, увеличивает в цвете его черновые наброски «картинок из микроскопа», иногда даже выполняет собственные небольшие наблюдения. Но то была именно что помощь «время от времени». Женщина в научной лаборатории по тем временам – нонсенс, наука – дело сугубо мужское, женщинам в нее путь закрыт. К тому же, если для него всё это составляло смысл жизни, то для нее – вряд ли.

При этом в семье И.И. по-прежнему оставался «мамашей». Своей абсолютной заботой в самом начале их совместной жизни он не научил супругу самому обыденному – она навсегда так и осталась «вне быта». Дом целиком был на Мечникове: продукты он закупал сам и, возвращаясь из Института, первым делом шел на кухню проверить работу приходящей кухарки (вегетарианке О.Н., как крохотной птичке, достаточно было лишь поклевать), договаривался натереть паркет, обсуждал детали с домработницей, с садовником, решал все административные проблемы (банк, вид на жительство, налоги) – всё взял на себя муж, ограждая от забот свою «девочку».

После провинциальной Одессы вокруг нее теперь – Париж. В конце XIX века именно Париж был центром вселенной, столицей мира. Недавно заново отстроенный бароном Османом блестящий современный мегаполис – с театрами и музеями, бульварами и кафе, последними достижениями науки и техники, всемирными выставками и гордо устремленной ввысь Эйфелевой башней – чудом света.

Признайтесь, мадам, когда вам тридцать лет, вы красивы, умны, любознательны, неужели вам не хочется окунуться в этот Праздник? Конечно, хочется! Проблема в том, что пятидесятилетний супруг в своем старомодном сюртуке и с решительным взглядом твердо знающего свою цель человека, увы, – «абсолютная антитеза фланёру». Чем дальше, тем всё с большей неохотой И.И. отрывался от «своей цели». Не то что далекие путешествия, даже небольшой отпуск потерял для него всякий смысл.

Единственный его отдых – полноценный сон. Встает он ни свет ни заря, а потому спать ложится очень рано. Значит, после восьми-девяти вечера в доме должна быть абсолютная тишина. Никаких вечерних гостей, никакого шума. Скрип паркета, шаги, звяканье посуды... – и он раздражается, не может заснуть, потом сердится.¹⁸

Ольга Николаевна чувствовала, что порой ее присутствие в доме просто мешает, а мешать мужу она ни в коем случае не хотела. Практически ежегодно на пару-тройку летних месяцев она уезжала в Россию к родным, а зимой... Вот тогда-то в ее жизни и появилась отдушина.

 

СКУЛЬПТОР И ЖИВОПИСЕЦ

 

Именно так говорят о ней сегодня. Сначала: «жена (вдова) Мечни-кова», его «ученица», «ассистент». И сразу после: «скульптор и живописец». Природные способности у нее были немалые, вот только развить их до почти профессионального уровня удалось лишь в Париже, и то не сразу, а именно тогда, когда стало ясно – что-то нужно делать, к чему-то, кроме мужа и его науки, необходимо прильнуть душой.

 

«Хотя я всегда интересовалась научными вопросами, но страстью моей жизни было искусство. Однако вследствие узкоутилитарных понятий, господствовавших во время моей юности, я не позволяла себе предаваться ему, считая его ‘роскошью жизни’, пока народ еле умеет читать. Когда же, наконец, я отделалась от этой неверной теории и дала волю своему природному влечению, Илья Ильич первый деятельно способствовал моему художественному образованию.» (Olga Metchnikoff)

 

Произошло это в самом конце 1890-х годов. Первые пятнадцать лет в Париже Мечниковы снимали квартиру в типичном доходном доме, 18 rue Dutot, буквально в ста метрах от Института Пастера. Но живопись и тем более скульптура – ремесло хлопотное, довольно плохо сочетающееся с городскими условиями, тем более в доме, где стерильность и тишина возведены в абсолют. Всё свободное пространство захламили бы подрамники с натянутыми холстами, мольберт, занимающий полкомнаты, на паркете крошки угля и сангины, капли красок и лака, повсюду сильный запах скипидара и льняного масла, то тут, то там грязные кисти, палитра, тряпки... И в 1898 году Мечниковы покупают дом в «ближнем пригороде» Парижа – в Севре (28 rue du Guet, Sèvres), по ту сторону Сены, на склоне холма – «маленькая дачка», по словам О.Н. В саду за домом выстроили ажурную, сплошь застекленную беседку-павильон – мастерскую. О.Н. стала посещать занятия у друга семьи, живописца Эжена Каррьера (Eugène Carrière, 1849–1906), и у скульптора Антуана Энжальбера (Jean-Antoine Injalbert, 1845–1933)¹⁹.

 

«Ездили мы с Анной Семеновной [Голубкиной] в Медон, где Мечникова жила с мужем. Дом был и снаружи и внутри необыкновенно чист. Ни одна пылинка не могла тут приютиться. Вокруг дома был сад, в котором расположена мастерская Ольги Николаевны. Мастерская была вся из стекла, и стены и потолок. В ней, разумеется, очень много света. Всё было радостно. Ярко-зеленые ветви касались стен и давали всюду зеленые рефлексы. Ольга Николаевна работала в радостных, светлых тонах, несмотря на то, что она была ученицей Каррьера, работавшего, как известно, в темных тонах. Полотна ее, довольно больших размеров, стояли на мольбертах и отображали жизнь большого человека, ее мужа. Большею частью он был изображен в своей лаборатории за работой. Это было поиском его образа в наиболее соответствующей ему обстановке. А.С. ничего не говорила, но я видела, что она вполне оценила и одобрила эту радость, которой была окружена Ольга Николаевна. По возвращении она часто говорила, что вот так надо жить и работать художнику.»²⁰

 

Ученица была способная и трудолюбивая. Каждый год в Париже проходили Салоны, дающие возможность художникам самых разных направлений демонстрировать свое искусство. Пейзажи и портреты О.Н. на них появлялись регулярно. А работала она много – до сих пор, сто лет спустя, на аукционах нет-нет да и всплывет очередной холст Olga Metchnikoff из какой-нибудь частной коллекции. Но главным для Ольги Николаевны был не результат²¹, но захватывающий процесс творчества и связанное с ним общение.

Для работы у нее имелась теперь своя мастерская, а кроме того, появилась возможность (необходимость) периодически на неделю-другую отлучаться из дома – выезжать на пленэр. В отличие от музыки, к живописи И.И. был более-менее равнодушен, но пейзажи любил и всячески поддерживал намерения жены, одобряя и субсидируя ее поездки в Нормандию – и ей развлечение, и ему покой.

Общение же составляет неотъемлемую часть жизни художественной богемы. На занятиях у Каррьера О.Н. знакомится с приезжими из России, в частности, с Елизаветой Кругликовой²², организовавшей в своей мастерской, 17 rue Boissonade, русский художественный кружок «Монпарнас».

 

«Ольга Николаевна Мечникова была исключительно интересным человеком. Талантливая художница, живописец, немного занимавшаяся скульптурой, на всё находила время. Внешний облик ее привлекал к ней симпатию всех окружающих ее; она была очень женственна, мягкость и доброта были ее основные качества. Она принимала живейшее участие в жизни Общества русских художников. Задачи этого общества заключались в том, чтобы приехавшие из России художники имели возможность наряду с работой во французских мастерских работать и самостоятельно, с живой натуры, которую легко и дешево можно было достать в Париже, где натурщики делали себе из этого профессию. По вечерам же в помещении общества устраивались вечера, на которых выступали приехавшие в Париж из России артисты. Пелись обычно русские песни и арии из русских опер. Иногда после концерта устраивались характерные танцы – русские, испанские и т. д. Мечникова организовывала чай.» (Россинская)

 

«Дорогая Ольга Николаевна, благодарю Вас за письмо. Я только от Вас и имею известия из Парижа, больше никто не пишет. Я вероятно приеду к 1 но-ября. Надеюсь и Ел. Ник. вытащить. В Москве видела Протопопову²³. Она, верно, в конце сентября уедет в Париж. Куда потер[ялся] Шерваш²⁴? Очень Вам благодарна за то, что открываете обществ. жизнь. Целую Вас, люблю Вас. Е.К.» (Из письма Елизаветы Кругликовой, 16 сентября 1905 г.)

 

Кроме общественной жизни, были и другие отдушины: музыка, поэзия, философия... Музыку И.И любил, особенно камерную, свою домашнюю – она успокаивала. Ольге Николаевне взяли напрокат пианино (затем, в 1907 году появился и свой собственный хороший инструмент). Вечерами она играла, он слушал. Эти интимные музыкальные часы вдвоем составляли одну из главных радостей их совместной жизни. Позднее в письмах она часто будет повторять одну и ту же, видимо, на себе неоднократно проверенную мысль – музыка подпитывает²⁵, помогает переносить тяготы жизни, отвлекаться от проблем, держаться на плаву.

 

«Жить становится много проще, если иметь внутри себя какой-нибудь неиссякаемый источник радости. Можно лишиться чего-то материального, к чему мы привязаны, или что нам просто нравится, но ничто не может отнять у нас любовь к красоте во всех ее проявлениях. Такая любовь есть самая надежная опора в жизни, без нее горести и печали могут стать непереносимыми.»

«[Музыка –] это такой удивительный источник жизненных сил! Искус-ство и чтение не только поддержка, но и залог счастья. Я часто с благодарностью вспоминаю наши тихие вечера, когда мы одни с моим дорогим мужем вместе читали или наслаждались музыкой. Эти занятия не только дарят нам удовольствие, но и помогают отвлекаться от обыденных проблем, которые так отравляют жизнь, если лишь о них и думать.» 

 

О.Н. любила поэзию и даже пробовала сочинять сама. Владея языками, переводила на французский Пушкина, Блока, Данте. Много читала и старательно конспектировала разных философов²⁶. Вела дневник. Была лично знакома со многими интересными людьми, среди которых – как теперь, с расстояния века, хорошо видно, – было немало личностей по-настоящему великих, со всеми О.Н. переписывалась. Вот это и была – ее жизнь, насыщенная духовная жизнь, источник сил.

 

ДОКТОР РУ

 

Страдала ли О.Н. от отсутствия детей? Кто знает... да... нет... – оба ответа вполне допустимы.²⁷ Но что бы там ни говорили прогрессивные умы, а матушку Природу с ее всесильными гормонами не обманешь. Вам тридцать лет, мадам, Вы прекрасно знаете, что это Ваши лучшие годы! А Вы, по сути, с утра до вечера – одна. И какие бы аргументы Вы сами себе ни приводили, не страдать от женского одиночества Вы не могли. А потому совершенно не удивительно, что в Вашей семейной жизни «случались [связанные с этим] серьезные испытания».

Эмиль Ру (Émile Roux, 1853–1933), будущий директор Института Пастера, с первых дней пребывания Мечниковых во Франции стал другом семьи. Мужчин «сначала сближала общность научных и институтских интересов; постепенно личная симпатия возрастала; их стали связывать прочные нити дружбы, сотканные из бесчисленных жизненных фактов, внушающих взаимное уважение, доверие и привязанность». (Olga Metchnikoff) А с Ольгой... Между ней и Ру всего-то неполных пять лет разницы. Он тихий, очень скромный. Голова коротко острижена, аккуратная бородка. Спокойный и немного грустный взгляд, но когда улыбается, от глаз разбегаются лучики. Он одинок (и таковым останется навсегда) и довольно слабого здоровья. Его хочется пригреть, окружить заботой и лаской. Со своей стороны, Ру тоже «сразу же попал под обаяние красивой молодой женщины элегантной славянской внешности, обладавшей художественным талантом и литературным вкусом, которых ему самому не хватало»²⁸. Одним словом, сложился довольно своеобразный треугольник, где всем друг с другом было хорошо и где каждый мог получить от одного то, чего ему не доставало в другом.

Нет никаких указаний на степень близости Ольги Николаевны и Ру. Скорее всего, отношения их остались чисто платоническими, но взаимное притяжение, безусловно, существовало. Во время разлуки (поездки Ольги в Россию или на этюды) Ру «спрашивает о тебе каждый день и как только увидит на конверте твой почерк, вместо того, чтобы сначала прочесть полученные телеграммы, сразу же с нескрываемым возбуждением принимается за чтение твоего письма», – так пишет своей «милой девочке» муж, нисколько не смущаясь столь явным проявлениям чувств посторонним мужчиной по отношению к его супруге. Более того, закончив письмо жене, он вкладывает в конверт еще и личную записку от Ру. Что Ольгу раздражало: «Оставь в покое Ру!» – ей казалось, И.И. делает это специально. От чего сам И.И. всячески открещивался: «Клянусь тебе всем на свете, что я ему ни разу не упоминал о писании тебе». Остается лишь гадать, насколько всё это искренне, или же то была просто... игра по принятым всеми тремя правилам.

Отчего эта терпимость? Возможно, так проявлялась усвоенная когда-то давно романтика «свободных высоких отношений» – сказывались юные 1860-е годы? Быть может, Мечников намеренно способствовал их сближению, ощущая в глубине души свою вину перед Ольгой, на что есть прямые указания: «Я так рад, когда ты говоришь [о Ру], так как это в известной степени восполняет мой большой долг перед тобой». Ру был всегда рядом, и в радости, и в горе. Перед смертью И.И. «говорил со слезами на глазах: ‘Я хорошо знал, что Ру добр и что он настоящий друг, но теперь только вижу я, какой он удивительный друг’...»

Когда осенью 1933 года 80-летний Ру, в свою очередь, покинул сей мир, и гроб с его телом выставили в фойе родного Института, которым он руководил почти тридцать лет, «мадам Мечникова подошла, тихо поклонилась и с благоговейным почтением незаметно положила ему на грудь букетик фиалок» – интимный жест, говорящий о многом²⁹.

 

ЛИЛИ

 

Париж, конец июля 1906 года. Жарко. Несколько дней назад Ольга Николаевна вернулась домой из очередной поездки на этюды в Нормандию – как раз к своим именинам 24 июля, чтобы отпраздновать их вместе с мужем. Но, не дождавшись, буквально на следующий же день села в поезд и уехала обратно в Houlgate, объяснившись довольно резким письмом. И вот Мечников сидит в одиночестве и пишет ответ:

 

«Не могу тебе сказать, до чего мне сделалось грустно по прочтении твоего сегодня полученного письма, моя бедная любимая, дорогая девочка. Ты пишешь, что тебе было ‘тяжело чувствовать, как возвращаюсь домой без уверенности в том, что ты будешь доволен; так резко почувствовала до какой степени теперь уже все твои интересы в других семьях, а не со мной...’ и т. д. Это мне напоминает первые годы нашего супружества. Ведь то, что ты чувствовала и о чем пишешь, есть плод твоей мнительности».

 

И здесь же, чуть дальше, он довольно неуклюже упрекает «бедную девочку»: «А твоя привязанность к Ру? Что ж, подобное есть и у меня».

«Другая семья», о которой с горечью в сердце говорит Ольга Николаевна, – их соседи, снимающие дом на той же улице в Севре, совсем рядом (14 rue du Guet) – Мария и Эмиль Реми (Marie и Émile Rémy). Их дочь Лили (Lili, уменьшительное от Élise) родилась в 1903-м, Мечников стал ее крестным. Потом у супругов Реми появится еще и сын, которого даже назовут в честь крестного – Élie. Дело в том, что... Впрочем, вот несколько выдержек из практически ежедневных (!) писем Мечникова своей крестнице и ее матери³⁰, это вторая половина 1900-х – первая половина 1910-х годов:

 

«Мои дорогие Мари и Лили <...> Моя любимая Лили, моя обожаемая Лили, прошлой ночью мне снова снилось, что ты со мной. <...> Целую вас обеих очень нежно. Искренне преданный вам...»

«Моя дорогая Мари, моя любимая Лили, моя милая, мой ангелочек! <...> Я люблю вас больше всего на свете. В дни, когда я не получаю от вас вестей, мне грустно и я чувствую себя несчастным. <...> Целую вас очень нежно, тебя, дорогая Мари, и тебя, моя маленькая крестница, которую я обожаю всем сердцем. Ваш преданный крестный отец и друг.»

«О, как бы мне хотелось поскорее увидеть тебя, чтобы поцеловать тебя и приласкать всей глубиной моего сердца. Целую тебя, моя дорогая, моя любимая. Твой крестный отец, который тебя обожает.»

«Я целую тебя тысячу и тысячу раз, моя любимая, которую я обожаю больше всего на свете. Твой старый крестный отец.»

«Моя обожаемая дорогая Лили, любимая моя. <...> Я люблю тебя больше всего на свете, ибо моя жизнь устроена в соответствии с твоей. Ты не можешь себе представить, какую тревогу я всё время испытываю за тебя. Утром я выхожу на улицу встречать почтальона, ожидая письма, и если не получаю, мой день испорчен, и я чувствую себя несчастным. После полудня с той же тревогой жду вечерней почты. <...> Всё, что касается тебя, меня глубоко трогает. Знай, моя милая, что тебя я обожаю больше всего на свете и всегда думаю о тебе. Обнимаю тебя всей силой моего сердца и моей любови к тебе, любови, которая не может быть сильнее. Твой старый крестный.»

«Моя дорогая обожаемая Лили. Ты снишься мне каждую ночь, моя милая. <...> Целую тебя так сильно, как люблю тебя, моя любимая и обожаемая крестница. Твой старый крестный.»

 

Из письма в письмо один и тот же рефрен: je t'aime par dessus tout – «люблю тебя больше всего [на свете]».

 

«Я была еще очень мала, но картинки в памяти остались навсегда: ежедневное присутствие Крестного утром перед его отъездом [в Институт Пастера], он грустный от переживаемых тогда моральных страданий, и чтобы утешить его, я перед ним пела и танцевала, что его глубоко трогало, я была для него источником радости, я его обожала, ощущая его бесконечную любовь с момента моего рождения – он был моим Богом.»³¹

 

Оговорка о «моральных страданиях» – они из-за обуревавших его тогда чувств? Так что ревность (или «мнительность») О.Н. понять можно. Она ведь прекрасно видела, что произошло при появлении на свет этой девочки, она была свидетельницей неожиданной всепоглощающей любви к ней и, разумеется, не могла не ощущать себя в какой-то степени оставленной. Ведь когда-то именно муж отговорил ее от собственных детей, и вот теперь, когда их у нее уже никогда не будет, Вы, отбросив эту ересь насчет «преступления производить новые жизни», вдруг... полюбили чужого (?) ребенка – своего рода предательство по отношению к Ольге Николаевне, во всяком случае, она именно так могла это чувствовать. И, право, «у тебя же есть Ру...» тут совершенно неуместно и недостойно.

Кстати, по поводу «чужого» ребенка. Существует версия, возникшая среди сотрудников Института Пастера еще при жизни И.И., будто был он не просто крестным, но биологическим отцом маленькой Лили. С ее матерью он познакомился еще в начале 1890-х, когда та обратилась к нему за консультацией по поводу анемии, а было ей тогда... 15 лет³². Позднее она вышла замуж за помощника (иллюстратора) И.И. Дом молодые сняли отчего-то по соседству с Мечниковыми, и именно там родилась Лили... Гипотеза эта ничем не подтверждается, хотя и по сей день «все об этом знают». Свои письма к девочке И.И. неизменно подписывает «твой крестный» и точно так же (только с заглавной буквы) во всех своих посланиях и воспоминаниях зовет его и сама Лили.

Уже после кончины мужа О.Н. будет вспоминать тот непростой период их бытия со свойственной ей деликатностью, тщательно подбирая слова. Несмотря на то, что история странной экзальтированной любви мужа тянулась больше десяти лет, она упомянет о соседской девочке лишь раз в рассказе о последнем годе жизни И.И.:

 

«Характер его становился всё ровнее и мягче. Он говорил, что его возрастающая любовь к детям есть расцвет инстинктов ‘дедушки’, возраста которого он достигал. Особенно трогательно любил он одну из своих крестниц, маленькую Лили; он так привязался к ней из-за ее исключительно доброго сердца, мягкости и ласки, которую она выказывала ему с самой колыбели».

 

Отношения с Лили О.Н. сохранит до конца своей жизни, они будут встречаться, переписываться. Дело прошлое... Да, был трудный (непонятный) период, но ребенок-то ни в чем не виноват, а девочка, в самом деле, подарила столько радости ее дорогому мужу. В своей книге лишь одной-единственной фразой, да и то вскользь, намекнет Ольга, что были они тогда с Ильей Ильичом, по сути, на грани развода: «Случались у нас и серьезные испытания, но всякий раз глубокая взаимная привязанность и наша дружба выходили из них лишь окрепшими. Так в какой-то момент, решив, что без него я буду счастливее, И.И. пожелал вернуть мне свободу и всячески доказывал, что я имею на то полное моральное право. Только благородство его поведения нас и спасло».

Думается всё же, не «благородство» мужа, но благоразумие самой Ольги Николаевны оказалось решающим. Если бы она тогда настояла, он, ради ее же блага, не стал бы упорствовать. Так что это не он спас брак, но – она, смирившись и приняв единственно верное решение, о чем читается между следующих ее строк: «С годами наша жизнь становилась всё более гармоничной, мы жили в глубоком общении душ и постепенно достигли той степени взаимопонимания, когда исчезает любая тень, когда всё – свет». Очень достойный и вызывающий всяческое уважение заключительный этап жизни любых супругов, именно к этому высокому финалу и должна, наверное, эволюционировать любовь. Вот только...

В русском варианте (1926) воспоминаний Ольги Николаевны слово «любовь» встречается очень редко, причем в пяти случаях – это, разумеется, «любовь к науке»; девять раз «любовь» упоминается в связи с юношескими увлечениями И.И., его матерью и человечеством вообще, и лишь один-единственный раз мы встречаем вот это интимное: «Что касается лично меня, то его любовь, заботливость, доброта были всегда безграничны». Однако во французском оригинале (1920) и в английском переводе (1921) слово «любовь»... отсутствует вовсе, а в приведенной выше фразе вместо «amour» (фр.) или «love» (англ.) используется гораздо более нейтральное слово «affection», т.е. «привязанность».

Языками О.Н. владела свободно, все три варианта текста принадлежат ей лично, то есть этот ее выбор был наверняка сознательный.

 

ОДНА

 

Зима 1916–1917 годов. Самый тяжелый год войны. Холод вокруг, пустота внутри. Дом будто в сумерках с утра до вечера, гулкий даже днем, а ночью пронзительно тихий. Зимний сад вокруг поник – унылый, мокрый, голый. И никого рядом...

 

«То был очень тяжелый период моей одинокой жизни в первый год после смерти И.И. [15 июля 1916 г.]. Я жила совсем одна в Севре; все друзья были или мобилизованы войной, или уехали из Парижа (боялись осады). Ру был оперирован и лежал в клинике. Немецкие аэропланы постоянно бросали бомбы вокруг³³, я простудилась (не было топлива) и так заболела, что думала скоро умереть. В минуту горести, отчаяния одиночества я решила сжечь всю личную переписку, чтобы она не попала к чужим, равнодушным. Я сожгла его слишком интимную переписку с [первой женой] (во время болезни Илья говорил, что ее не надо оставлять после его смерти). Сожгла и все свои письма Илье³⁴. Только его письма ко мне не смогла сжечь – хотела, чтобы их сожгли вместе со мной. Помню, как сидела на холодном полу перед камином в кабинете Ильи, как сначала перечитывала, потом бросала в огонь письмо за письмом. Не знаю, плакала ли я в самом деле, но помню, что чувствовала внутреннее рыдание и дрожь. Мне казалось, что я убиваю жизнь, сжавшуюся в горящих листах. Они вспыхивали, сворачивались, чернели, слова оставались белыми чертами, а при первом прикосновении всё распадалось в пепел. ‘Всё кончено, кончено’, – повторяла я в жару, и не знаю, вполне ли сознательно действовала, но это было ужасно, особенно когда всё сгорело. Точно об убийстве, не могу спокойно думать о том ужасном дне сожжения писем.»³⁵

 

«Думала скоро умереть...» Желала, ждала смерти? Еще в конце 1910-х, когда здоровье И.И. заметно пошатнулось, у Ольги Никола-евны начали проскальзывать мысли о бессмысленности собственного существования после ухода мужа. Тайн между супругами не было, намерение это свое она озвучивала, за что ей, разумеется, доставалось.

Но ту страшную зиму она, слава Богу, пережила. Оставаться одной в пригороде было бессмысленно. Дом сдали в аренду, О.Н. переехала в Париж, сняв квартиру в привычном для нее районе недалеко от Института Пастера. И, главное, у нее теперь появилось ДЕЛО – она должна выполнить завещание любимого мужа:

 

«Кроме официального духовного завещания я пишу тебе эти строки, моя дорогая ненаглядная спутница, тебе одной, по всей интимности любви и дружбы. Прежде всего прошу тебя простить, моя дорогая, великодушная девочка, те горести и неприятности, которые я, отчасти невольно, мог причинить тебе и действительно причинял. Знай, что у меня к тебе не было другого чувства, кроме самой глубокой и искренней любви и большого уважения. Если же тебе случалось иногда причинять мне неприятности, то это происходило исключительно от твоей мнительности, в которой ты невинна...» (Первое завещательное письмо, 20 апреля 1908 г.)

«Всем на свете умоляю тебя, моя бесценная, чудная, обожаемая девочка, жить (Подчеркнуто в оригинале. – М.М.) ради себя самой и других. Я не могу примириться с мыслью о том, что ты говорила на случай, когда ты меня переживешь. Умоляю тебя ничего не делать против твоей жизни, здоровья и благополучия. Займись составлением и печатанием моей биографии и старайся найти удовлетворение в работе. Вспоминай те радостные минуты, которые мы проводили вдвоем.» (Второе завещательное письмо, без даты)

 

Первые главы биографии И.И. были начаты еще до войны. Изначально черновики писались на русском, но после революции, понимая, что шансы издать книгу в России в обозримом будущем невелики, О.Н. писала заново – по-французски. Два года ушло на работу, манускрипт был закончен в самом конце 1918 года, но потребовались еще два года усилий, чтобы книга наконец-то вышла в Париже в издательстве Hachette – на собственные средства О.Н. «Наконец-то моя несчастная биография запущена в печать. Мне ежедневно присылают готовые образцы, и если всё будет нормально, то книга может выйти месяца через два или даже раньше.» (Из письма к Лили, вторая половина 1920 г.)

На экземпляре, хранящемся в архиве Института Пастера, стоит дарственная надпись на французском: «Моему дорогому другу Э. Ру в память об Илье Мечникове, в знак признательности и глубокой привязанности. Ольга Мечникова».

 

ВЫПОЛНИТЬ МИССИЮ

 

Не появись на свет эта книга, вряд ли образ Мечникова воссиял бы столь ярко на оставленной им когда-то родине. В советском государстве для того, чтобы официально стать «великим РУССКИМ (sic!) ученым», одних научных заслуг мало. Для этого требуется еще и политическая благонадежность, безупречный «светлый образ». Глянец на когда-то давно хлопнувшего дверью ученого со временем навели: его отъезд за границу преподнесут как форму протеста против «мрачной реакции в России» – своего рода политическая эмиграция чуть ли не революционера.

В реальности же всё было далеко не так, ибо «гордость русской³⁶ науки, прогрессивный ученый, вынужденный жить на чужбине из-за репрессий правительства», к политике вообще и к революционерам (для него – к «бунтовщикам»), в частности, относился крайне негативно, о чем не стеснялся высказываться вслух, в запальчивости позволяя себе порой пассажи довольно сомнительного содержания. Хаос в любом проявлении он не переносил, а социальная революция для него означала именно хаос. Ну, а что касается «русского человека» вообще...

 

«Свою характеристику русского человека [Илья Ильич] начал с заявления, что в Институте Пастера он принял за правило – не допускать, кроме себя, больше двух русских специалистов для лабораторных занятий, так как только при этом числе он уверен в том, что сумеет не допустить с их стороны комплота и интриги. Если их будет трое, они сумеют удалить его самого и Ру, и затем поселить хаос в самом институте. Русский человек – восточный человек, коварный и жесткий.»

 

От этих слов 74-летнего Кондакова можно и отмахнуться, если бы не другие источники, в искренности которых сомневаться не приходится: «Дорогая Лелечка, мы все очень просим тебя приехать на лето к нам в Крым. Дядю же Милого мы даже не осмеливаемся просить. Во-первых, потому, что он страшно занят, а во-вторых, мы знаем, что он не особенно любит Россию...» Именно так: Дядя Милый «не особенно любит Россию» (и об этом все знают) – пишет Ольге Николаевне в Париж ее племянник гимназист³⁷. Устами младенца...

Вот эти досадные огрехи биографии – (явная) НЕреволюционность и (скрытая) НЕлюбовь к России – и требовалось подретушировать, что старательные идеологи и сделали. Справедливости ради нужно отметить, что вернувшиеся из Франции на родину благодарные ученики Мечникова никогда не забывали своего Учителя: уже в 1918 году его именем назвали больницу в Петрограде, а в 1919-м учредили в Москве Мечниковский институт вакцин и сывороток. Но настоящая официальная канонизация Ильи Ильича началось лишь в 1926 году – уже после публикации в СССР его биографии. 

Интересно отметить, что в фонде Ольги Мечниковой³⁸ нет ни одного (!) письма, присланного ей из Советской России в первые десять лет после смерти мужа. При том, что О.Н. очень бережно относилась к семейному архиву и всю входящую корреспонденцию хранила. Это отсутствие в 1916–1926 гг. интереса со стороны родины к ее великому мужу показательно.

Зато дошел до нас черновик письма О.Н. «по вопросу издания [в СССР] биографии И.И. Мечникова», отправленного в 1925 г. своему давнему знакомому Льву Тарасевичу, занимавшему тогда высокий пост в Москве³⁹. Годом раньше, будучи в Париже, он навещал О.Н., а потому о книге знал, и благодаря его протекции через год она вышла в Москве в Государственном издательстве⁴⁰. И вот только тогда и стали наконец-то приходить в Париж письма из СССР.

Тарасевич знал о громадном архиве Мечникова:

 

«Когда в 1923 г. приехал [в Париж] Лев Александрович Тарасевич, я делилась с ним, как с другом, своей заботой⁴¹. С обычной отзывчивостью он стал придумывать разные комбинации. Он уверял меня, что в России научные учреждения примут с радостью материалы, касающиеся памяти И.И., и что если я решусь на разлуку с ними, то он теперь же начнет зондировать почву. Не стану говорить о своих внутренних переживаниях по этому поводу. Победило желание обеспечить будущность оставшемуся в моих руках сокровищу и дать возможность давно покинутой родине пользоваться как бы посмертным даром И.И. Однако я хотела сначала увериться в том, что дар этот соответствует желанию родной страны. Поэтому было решено, что он будет сделан лишь в том случае, если инициатива Льва Александровича встретит сочувствие со стороны русского ученого мира и если последний выскажет желание основать музей И.И. в России.»⁴²

 

Одним словом, уговорил-таки вдову деятельный друг Лев Александрович передать все материалы Советскому Союзу. В августе 1926 года О.Н. привезла в Москву первую часть архива (их с И.И. переписка осталась пока в Париже), лично оформила экспозицию, и 23 сентября музей был торжественно открыт в двух небольших комнатах Института экспериментальной терапии и контроля сывороток и вакцин по адресу Сивцев Вражек, 41. А самой Ольге Николаевне тогда милостиво «разрешили» вернуться во Францию⁴³. По приезде она тут же подала прошение о получении французского гражданства (без которого спокойно жила последние сорок лет) и год спустя его получила – какой бы наивной О.Н. ни была, увиденное на родине доверия ей не внушило. Тем не менее, десять лет спустя уже французская гражданка Olga Metchnikoff решится на повторную поездку в СССР – возраст подходит к восьмидесяти, силы на исходе, а высокая миссия ею пока не завершена: она намерена хлопотать об издании академического собрания сочинений мужа и, главное, везет с собой оставшуюся (интимную) часть своего архива – личные письма И.И. к ней. Перечитав их еще раз, она посчитала своим долгом написать короткую записку, в которой постаралась объяснить то, чего посторонний человек сам понять не сможет.

 

«Решив передать письма Ил. Ил. ко мне его музею, я перечитала их систематически все подряд и при этом нашла, что из них придется, быть может, исключить иные слишком интимные, другие касаются мелких, незначительных инцидентов обыденной жизни, без всякого общего интереса.

Ретроспективный взгляд на общее собрание писем, вместе взятых, вполне подтверждает верность и глубину слов Тютчева: ‘Мысль изреченная есть ложь’. Действительно, мысль или проявленье, выхваченное из общей связи характера, мышления, вообще из жизни, неизбежно носит отрывочный характер, случайный, как и случайное обстоятельство, вызвавшее это отрывочное проявление. При этом соответствие с действительной, общей нормой может быть вполне нарушено. При чтении писем Ил. Ил. мне постоянно приходилось подтверждать этот вывод. Иногда даже, читая иное его отдельное письмо, я просто не узнавала в нем Ил. Ил., которого, однако, знала так хорошо.

Эта зависимость от обстоятельств минуты становится понятной лишь при знании его удивительной впечатлительности, зависимости от совершенно незначительных нарушений нормальной, обычной жизни; надо было знать его повышенную нервность, чтобы понять, как он часто реагировал совсем несоответственно своему настоящему, нормальному характеру. Вследствие постоянной усиленной умственной работы мозговой отдых, получаемый благодаря сну, играл огромную роль в его жизни; малейшее нарушение или сокращение сна отражалось неблагоприятно, мешало работать и вызывало нервность. Нарушение же сна Ил. Ил. зависело от совершенно незначительных причин, как например от отсутствия полной тьмы, лая собаки, перемены обычной обстановки и т.п. Он становился раздраженным, и весь его психический облик менялся иногда до неузнаваемости. Читая некоторые его письма, даже я, так близко знавшая его, получала от них совершенно ложное впечатление, и если бы не знала внутренней, закулисной причины такого превращения, то несомненно думала бы ‘ну что это за неприятный, желчный человек, что за мизантроп!’ Между тем он совсем не был таким, напротив, он был добр, весел, часто даже душой общества.

Внутренняя отрицательная сторона писем, о которых идет речь, однако не мешает тому, что, в общем, они всё же дают важную характеристику Ил. Ил., его всеобъемлющую, беззаветную страсть к науке и глубину его привязанности к близким, доходящую до болезненного беспокойства и заботливости о них. Эти черты с удивительной цельностью проходят как через всю его жизнь, так и в его письмах. Даже за несколько часов до смерти трогательно проявлялась его необыкновенная заботливость. Уже дрожащей, слабеющей рукой сделал он надписи на конвертах, чтобы облегчить материальные затруднения в первые ужасные дни после его смерти.»⁴⁴

 

Кроме писем, О.Н. отвезла и остававшиеся у нее портреты И.И. По возвращении из СССР она пишет крестнице своего супруга:

 

«Моя дорогая Лили, твое письмо доставили уже после моего отъезда в Россию. Путешествие и пребывание там прошли хорошо. Важно прежде всего то, что я смогла получить всё, что хотела, для музея моего мужа. Я всё сама устроила, и мне официально обещали издание полного собрания сочинений Ильи. Это лучший памятник в его честь, который только можно сделать. Все портреты собраны в музее, который похож на часовню (гражданскую), ибо ты не можешь себе представить царящий в России настоящий культ Ильи! Это меня так тронуло. Теперь я уверена, что выполнила свою миссию, собрав воедино все реликвии и научные документы в одном месте, где они будут бережно сохранены и использованы для науки и образования. Огромная для меня жертва – расставание с тем, что мне было наиболее дорого – оправдана воздвигнутым в память об Илье монументом – музеем и собранием его сочинений.» (20 октября 1935)

 

Увы, обещанное Академическое собрание сочинений И.И. Мечникова вышло лишь тридцать лет спустя. А что касается архива, то его судьба довольно печальна. Комната-музей, любовно оформленная лично О.Н., просуществовала 35 лет. Потом его фонды переехали из Института им. Тарасевича сначала в НИИ вакцин и сывороток им. Мечникова, а 10 лет спустя – в Институт им. Гамалеи. Эта ведомственная чехарда прекратилась в середине 1970-х довольно радикальным способом: одна часть материалов была передана рижскому Музею истории медицины, а другая часть легла на полки архива АН СССР. Тем самым было нарушено завещание О.Н. Мечниковой о неделимости материалов, переданных ею России. После распада СССР значительная часть коллекции Мечникова, включая его нобелевскую медаль, вновь оказалась за границей⁴⁵.

Но память («культ», по славам самой О.Н.) осталась. Сегодня повсюду в России – многочисленные улицы Мечникова, проспект Мечникова, поселки, станция метро, больницы, институты, университеты, академии и общества им. Мечникова, Мечниковские стипендии и медали, Мечниковская простокваша (ГОСТ Р 53505-2009), корабль «Илья Мечников», почтовые марки и открытки, портреты в школьных классах, лунный кратер Mechnikov и пр., и пр. – память потомков вполне заслуженная, но... Сознаемся, без вдовы Мечникова, без ее верности памяти мужа, без ее таланта и усилий всего этого не случилось бы.

 

В ОЖИДАНИИ ВСТРЕЧИ

 

Из писем 1918–1919 гг. Ольги Николаевны к Лили Реми:

«К счастью, эпидемия [испанки] закончилась. Я начала выходить, хотя всё еще немного кашляю. По-прежнему никаких известий из России, единственные полученные письма – мои же, отправленные родным еще в январе, с пометкой ‘сообщение прервано’. А значит, они не получали от меня писем уже целый год! Постоянно себя спрашиваю, живы ли они?» (ноябрь 1918)

«После письма от брата больше нет никаких известий о моих. Из России по-прежнему плохие новости, и я вновь волнуюсь. Господи, когда же наконец настанет настоящий мир!» (апрель 1919)

«Наконец-то подписали мир⁴⁶, но, видимо, он ненадолго, такой ненадежный, сердце неспокойно.» (июль 1919)

«По-прежнему никаких новостей от моих! Чувствую себя получше, наверное, благодаря вынужденной неподвижности – всё еще болит бок, и я не могу особо двигаться, <...> а после вечерней работы не могу потом заснуть.» (ноябрь 1919)

 

Когда-то давно, еще до Первой мировой войны, профессор Метальников⁴⁷ стажировался у Мечникова в Париже. Теперь же, счастливо вырвавшись из Красного Крыма, он сам заведовал лабораторией в Институте Пастера. Переживая и заботясь о многих вокруг себя, он пишет тревожное письмо в Новый Симеиз, где уже три года безвыездно живут на своей даче младший брат Ольги Николаевны – Василий Николаевич (Виля, Вилёк, Вилёчек) и его жена Лидия Карловна (Лида, Лидочка) Белокопытовы.

 

(полный текст статьи М.Макарова и переписку О.Н. Мечниковой см. в № 321, декабрь)

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. «Мечников обладал импозантной внешностью русского ученого. У него была львиная голова. Над высоким и широким лбом – грива темных волос уже с проседью, спускавшихся к широким плечам. Длинный мясистый нос, окладистая борода, зоркий взгляд небольших глаз. Роста он был выше среднего. В его позах, в движении грузного тела чувствовалась большая сила, не физическая сила, а та сила, которую ощущает в себе победитель в жизненной борьбе, победитель в творческих начинаниях.» (Анциферов, Н.П. Из дум о былом. М.: Феникс, 1992)

2. Мало кто знает, но Ольга – лишь второе имя Анны Николаевны Белокопытовой, в замужестве Мечниковой. Именно Анной ее нарекли при рождении, так она именуется во всех завещаниях своего мужа и в официальных русских и французских бумагах.

3. Например: Vikhanski, Luba. ‘Immunity: How Elie Metchnikoff Changed the Course of Modern Medicine’. Chicago: Review Press. 2016.

4. Кондаков, Н.П. Воспоминания и думы. Прага: Политика (1927). Профессор истории искусств Никодим Павлович Кондаков (1844–1925) и профессор зоологии И.И. Мечников в 1870-е годы оба служили в Новороссийском университете в Одессе. Знакомство И.И. с будущей женой и первые годы молодой семьи проходили у него на глазах.

5. Анциферов Николай Павлович (1889–1958) встречался с Мечниковыми в их доме в Севре в 1911 году, Ольге Николаевне чуть больше пятидесяти.

6. Вольман Илья Евгеньевич (Elie Wollman, 1917–2008) был сыном Евгения Марковича Вольмана – ассистента Мечникова в Пастеровском Институте. Семьи были близки, даже имя мальчику дали в честь недавно скончавшегося мэтра. Elie Wollman хорошо знал Ольгу Николаевну уже 70-80-летней.

7. Далее приводятся переводы из вышедшего первым французского издания книги: Metchnikoff, Olga. Vie d'Elie Metchnikoff (1845–1916). Paris: Hachette. 1920. В СССР книга появилась лишь шесть лет спустя: Мечникова, О.Н. Жизнь Ильи Ильича Мечникова. М.: Госиздат. 1926. Причем русский текст местами отличается от французского, на что до сих пор никто из историков и биографов не обращал внимания.

8. В 1869 году 40-летний профессор И.М. Сеченов (1829–1905) предложил Императорской медико-хирургической академии 24-летнего И.И. Мечникова на вакантную должность заведующего кафедрой зоологии. Кандидатура не прошла, и в знак протеста Сеченов из Академии демонстративно уволился. На следующий год уже Мечников ходатайствовал о принятии Сеченова в Новороссийский университет, Сеченов был выбран профессором физиологии и переехал в Одессу.

9. В академическом издании: Мечников, И.И. Письма к О.Н. Мечниковой (1900–1914). Под ред. А.Е. Гайсиновича и Б.В. Левшина. М.: Наука. 1980. Концовка писем часто опущена, и бесконечные пассажи такого рода заменены многоточием.

10. Водовозова, Е.Н. На заре жизни. М.: Художественная литература. 1964.

11. Бекéтов Андрей Николаевич (1825–1902), профессор ботаники, вскоре будет выбран ректором Петербургского университета. У них с супругой Елизаветой Григорьевной (Урожд. Карелина, 1834–1902) было три дочери: Екатерина (1855–1892), Александра (1860–1923) и Мария (1862–1938). Средняя, Сашенька, станет матерью поэта Александра Блока.

12. Федорович Людмила Васильевна (1846–1873).

13. месье Ртуть (фр.)

14. Из предисловия к книге: Мечников, И.И. 40 лет искания рационального мировоззрения. М.: Госиздат. 1925.

15. И даже на невеликое: «Если я захочу вкусно поужинать, то выпишу повара-мужчину», – отвечал он журналисту, задавшему вопрос на эту тему. «Он считал гениальность вторичным мужским половым признаком. ‘Женщины, – говорил он, – не создали ничего гениального даже в тех областях, которые были им издревле доступны, как музыка и всякие прикладные искусства, а слишком редкие исключения только подтверждают правило’...» (см. в книге: Metchnikoff, Olga. Vie d'Elie Metchnikoff (1845–1916). Paris: Hachette. 1920).

16. «Благодаря наследству, полученному нами от моих родителей, он имел возможность <...>, подав в отставку из Одесского университета, не искать места, а самостоятельно заняться научной работой.» (Olga Metchnikoff).

17. «Je lui servais de préparateur» (фр.)

18. Сон «играл огромную роль в его жизни; малейшее нарушение или сокращение сна отражалось неблагоприятно, мешало работать и вызывало нервность. <...> Он становился раздраженным, и весь его психический облик менялся иногда до неузнаваемости.» (Ольга Мечникова. АРАН Ф.584 Оп.6 Д.5 Л.10-12).

19. «Гостиную Мечниковых украшали несколько полотен Каррьера» (Кругликова, Е.С. Жизнь и творчество. Л.: Художник РСФСР. 1969).

20. Из воспоминаний Елены Дмитриевны Россинской (Урожд. Чичагова, 1874–1971), подруги скульптора А.С. Голубкиной (1864–1927), вместе с которой она училась и ездила в Париж в 1897–1899. Цитируется по: Голубкина, А.С. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора. Воспоминания современников. М.: Советский художник. 1983.

21. Из писем О.Н. видно, до какой степени она была далека от всего, что связано с «результатами» работы живописца: как найти покупателя, организовать выставку, оценить стоимость холста... Всё это было ей абсолютно неведомо и, думается, в то время (1900-е годы) не интересовало вовсе – Мечниковы не нуждались, и средств на «увлечение» супруги у знаменитого мужа вполне хватало.

22. Кругликова Елизавета Сергеевна  (1865–1941), график; в 1895–1914 жила в Париже. «Кругликова была такая живая, такая смешная с виду (носатая, похожая больше на стареющего мужчину, чем на женщину) и в то же время такая добродушная и благожелательная, что все ее очень быстро принимались любить и всячески ей это выражать. <...> Она отличалась исключительной живостью темперамента, страстно всем интересовалась, что и позволило ей устроить у себя в Париже, на улице Буассонад, что-то вроде русского художественного центра, усердно посещаемого не только русскими; была она и очень отзывчива, разные бедняки и неудачники нередко прибегали к ее кошельку. Она же устраивала у себя простодушные балы, из которых мне особенно запомнился один костюмированный, когда весь дворовый садик перед ее дверью был завешан цветными фонариками, а в ее двойной мастерской была устроена сцена, на которой выступали разные любители с шансонетками и монологами. <...> Угощение на таких пирушках бывало в высшей степени обильным, но и совершенно беспретенциозным, ‘домашним’. Непременным гостем Кругликовой бывал добродушный Макс [Волошин]...» (Бенуа, А. Мои воспоминания. Книга 5, гл. 1 (1905–1906). М.: Наука. 1990.

23. «Секретариха худ. кружка Е.А. Протопопова» (из дневника 1906 А.Н. Бенуа).

24. Шервашидзе Александр Константинович  (1867–1968), живописец, график, театральный художник.

25. О.Н. использует фр. слово ressourcer – «восстанавливать силы».

26. «Свои поступки молодости понимаешь только в старости, говорил Гёте. О нем мы часто говорили с Ольгой Николаевной Мечниковой, он ее любимый писатель, но она, воспитанная реализмом, ценила его больше как ученого (за его теорию красок), только потом как философа, художника и поэта. А я бы, пожалуй, начала с поэта.» (Тз письма А.А. Швецовой, 1949.)

27. Кроме чисто «идейных» аргументов (мужа!) против потомства, существовал еще и аргумент чисто физиологический: Екатерина, сестра-близнец О.Н., скончалась после родов, и в ряде воспоминаний встречается, что врачи настоятельно отговаривали ее от беременности, предупреждая о возможной опасности. Сам И.И. придерживался того же мнения («Да, Ваше пророчество исполнилось в грозной форме...» – из письма А.О. Ковалевского к Мечникову от 12 июня 1893 г. сразу после смерти Е.Н. Чистович, урожд. Белокопытовой) и потому неудивительно, что он сильно опасался за жизнь супруги, решись та, по примеру сестры, на аналогичный шаг («Она [О.Н.] такая эфирная, что просто страшно подумать, как она будет переносить эти способы лечения.» – Там же).

28. Lagrange, Émile. Monsieur Roux. Bruxelles: Goemaere. 1954.

29. Delaunay, А. L’Institut Pasteur des origines à l’aujourd’hui. Paris, France-Empire. 1962.

30. Копии писем на французском хранятся в Archives de l’Institut Pasteur, DEL.D2.

31. Воспоминания Лили (1970), Archives de l’Institut Pasteur, DEL.D2.

32. По другим данным – 22, но по ряду причин эта вторая датировка вызывает большие сомнения.

33. Прямо напротив Севра, рядом, меньше километра, напрямик через Сену, располагались заводы «Рено», где выпускались снаряды (больше 2 млн. за 1914–1917 гг.), танки и прочая военная техника. Разумеется, именно здесь и сбрасывали свои бомбы немецкие асы и, увы, не всегда точно, так что попадало и в дома мирных жителей.

34. К счастью, не все. В Archives de l’Institut Pasteur, MTO.1 хранится почтовая карточка, подписана она по-французски фиолетовым карандашом, довольно небрежно, как бы впопыхах: «М. Мечникову, Институт Пастера, Париж. – Всё хорошо, дорогой муж мой любимый. Пишу тебе за обедом. Возилась весь день. Всё идет хорошо. От тебя нет письма еще только. Целую. Твоя девочка.» – Штемпель «1 июля 1914».

35. АРАН Ф.584 Оп.6 Д.5 Л.8об.-10.

36. Сегодня И.И. Мечников  одновременно и «великий русский», и «великий еврей», и «великий украинец» (Iлля Iллiч Мечнiков). Его отец был из молдавских бояр, а мать – дочь еврейского литератора (ради второго брака принявшего лютеранство). Родился Илья Мечников близ Харькова, там же окончил университет, ученым стал в Германии и Италии, диссертации защитил в Петербурге, но профессором служил в Одессе. Россию покинул навсегда (и впоследствии официально отказался возвращаться, несмотря на лестные предложения) и почти тридцать самых плодотворных лет работал во Франции, где и приобрел мировую славу (Нобелевская премия); большинство его научных статей и книг написаны на немецком и французском (перевод на русский делала его жена)... Всю жизнь, от рождения и до смерти, Илья Мечников оставался «подданным Российской Империи».

37. Archives de l’Institut Pasteur, DEL. D 2.

38. АРАН Ф.584, Оп.6.

39. Тарасевич Лев Александрович  (1868–1927), один из учеников И. Мечникова, иммунолог, эпидемиолог, микробиолог, патолог и, что важно, блестящий организатор здравоохранения и медицинской науки. В 1920–1927 гг. – директор Государственного института народного здравоохранения им. Пастера.

40. Из предисловия: «Картина работы научной мысли правдиво освещена автором на фоне общественной и политической жизни, среди которой она развертывалась. <...> Правда, автор биографии писала ее вне России, в далеком Париже. Она не пережила с нами отвратительной картины разлагающегося царского режима, ее не было среди нас, когда этот режим свергался, она не пережила с нами Октября и гражданской войны, она не дышала воздухом, не мыслила думами Советской России. И это не могло, конечно, не отразиться на самой книге. Вследствие этого в тоне ее повествования часто слышатся уже чуждые нам мотивы...».

41. Первоначально О.Н. мечтала открыть музей Мечникова в его собственной лаборатории Института Пастера (как, например, французы сохранили в неприкосновенности лабораторию Лавуазье). Обещания давали, но свободного помещения не было, а строительство нового здания откладывалось.

42. Музей памяти И.И. Мечникова. М.: Госмедиздат. 1930. – «Настоящая книжка издается по постановлению Научного совета Государственного научного института народного здравоохранения от 21 марта 1928 г.»

43. Удостоверение «на возвращение в Париж» подписано лично Наркомом здравоохранения Н.А. Семашко – АРАН Ф.584, Оп.6, Д.17.

44. АРАН Ф.584 Оп.6 Д.5 Л.10-12.

45. Колотилова, Н. «И.И. Мечников и музей его памяти (к 100-летию со дня смерти)». «Жизнь Земли». 2016, вып. 38, № 1.

46. Версальский мирный договор, положивший конец войне между Германией и антигерманской коалицией, был подписан в Версале 28 июня 1919 года.

47. Метальников Сергей Иванович (1870–1946) – зоолог, иммунолог, эволюционист. Его карьера началась еще в 1890-х, и до революции он неоднократно работал в ведущих европейских лабораториях, в том числе и во Франции. В 1919 году пятидесятилетний проф. Метальников приехал в Париж по личному приглашению директора Института Пастера.