Людмила Пружанская
Эльза Триоле.
Между Буниным и Цветаевой
Памяти моего отца,
историка Белого дела Г.З. Иоффе
«Cкажу ли я черное, скажу ли я белое, здесь всегда будут видеть только красное»1, – с горькой иронией заметила французская писательница Эльза Триоле в 1948 г., засомневавшись, нужно ли ей публиковать очередной роман2 под cобственным именем. К тому времени уже шла холодная война. А ведь еще совсем недавно, 3 июля 1945-го, Триоле – как автора антифашистского произведения Le premier accroc coûte deux cents francs3 («За порчу сукна – штраф 200 франков») торжественно награждали в Париже Гонкуровской премией. Тогда эта 47-летняя миниатюрная женщина, магический взгляд которой был воспет поэтом Луи Арагоном в его стихах Les Yeux d’Elsa («Глаза Эльзы»), стала первой в истории писательницей, заслужившей высшую литературную награду Французской республики. Если добавить, что Триоле была «не галльских кровей» и к тому же родилась и выросла в России, то такое событие стало сенсацией. Но... «неисповедимы пути Господни!», как писала в письмах сестре Лиле Брик сама Эльза Юрьевна.
Именно под таким именем – Элла (Эльза) Юрьевна Каган – она появилась на свет 12 сентября 1896 г. в центре Москвы, в районе Маросейски, по адресу Петроверигский переулок, дом Егорова, кв. 47. Позже лирические воспоминания об этом месте будут не раз появляться на страницах ее французских романов и повестей.
ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ
Вне всякого сомнения, в истории Русского Зарубежья Эльза Триоле представляет «un cas à part» («особый случай»). Летом 1918 г., еще до массового исхода (Элле Каган было тогда 22 года) она уехала из охваченной революцией России в Европу вслед за своим будущим мужем, военным атташе французской дипмиссии Андре Триоле. Лишь двадцать лет спустя, в 1938 году, благодаря своему второму браку – с Луи Арагоном, талантливым поэтом, ставшим впоследствии знаковой фигурой европейской литературы ХХ века, – она получила французское гражданство. При этом сохранила от первого замужества звучную фамилию, теперь увековеченную в названии улиц, учебных заведений и библиотек десятков французских городов (есть, кстати, улица Эльзы Триоле и в Монреале, в Канаде). Дома, где она жила, ныне украшены мемориальными досками, а в 2021 году к ее 125-летию Почта Франции выпустила памятную марку: на ней Триоле в расцвете своей красоты (фото было сделано в 1939 году) изображена с большим розовым цветком на груди. Но всё это – уже в наше, новейшее время, когда земной путь писательницы давно завершен. Она скончалась от сердечного приступа 16 июня 1970 г. в возрасте 73 лет.
А в эмиграции, после скорого расставания в 1921 году с Андре Триоле, прежде чем найти себя, ей пришлось многое испробовать и испытать, в том числе заняться изготовлением ювелирных украшений. «Она низала бусы. Много нас тогда низало бусы. Это, пожалуй, было несколько выгоднее, чем вышивать крестом», – позже будет вспоминать Эльзу Нина Берберова4. В Париже Триоле предстояло многое пережить, передумать. По своей натуре она всегда была склонна к рефлексии и с раннего детства вела дневники, фрагменты которых ныне опубликованы в переводе на французский5.
Уже к середине 1920-х, разуверившись в возможности обрести личное счастье, Триоле стала всё больше думать о возвращении в Россию. При этом ей казалось, что осуществить «путь домой» можно только через родную русскую словесность: она-то любила ее больше всего в жизни! В Париже Триоле напишет по-русски три повести. О чем? О том, что бередило ее душу: о жизни вне дома, среди экзотики, в которой она оказалась волею судьбы – «На Таити» (1925), о своем родном московском детстве – « Земляничка» (1926) и о долгом одиночестве и давящей на сердце бесприютности – «Защитный цвет» (1928). Виктор Шкловский еще раньше познакомил Эльзу с Максимом Горьким, и эти ее три повести выйдут в нэпмановской Москве, в которой тогда вовсю кипела литературная жизнь (Булгаков, Бабель, Есенин, Маяковский, Олеша, Пастернак, Тынянов и др.). Впрочем, на столь уникальном, блистательном фоне (позже круг этих писателей Валентин Катаев назовет «алмазным венцом») исповедально-ностальгическая проза одинокой эмигрантки не могла иметь особых шансов на успех.
Кто знает, как бы сложилась дальнейшая судьба Эльзы Триоле, если бы не ее «роковая» встреча 6 ноября 1928 г. с красивым поэтом-сюрреалистом Луи Арагоном в баре парижского ресторана «La Coupole» (при участии ее приятеля, русского эмигранта Владимира Познера). В самом скором времени она поселится у Арагона в его маленькой студии без удобств на ул. дю Шато. А осенью 1930 г. уже «повезет» его в Советскую Россию. Повод – самый что ни на есть подходящий: Международный съезд писателей в Харькове.
Для романтичного Арагона поездка в СССР представлялась открытием «нового мира», для Триоле – возможностью обретения утраченной родной среды. Осмелимся допустить, что именно этот личный (а не идеологический!) мотив прежде всего лежал в основе modus operandi будущей писательницы. Конечно, восстановление связей с «совдепией», как называли ленинско-сталинскую Россию в белой эмиграции, не могло быть ни понято, ни принято ее радикально настроенными представителями. Однако, в отличие от Арагона, вступившего во Французскую коммунистическую партию еще до знакомства с Эльзой (в ту пору многие сюрреалисты, в том числе ближайший друг Арагона поэт Андре Бретон, «флиртовали» с левой идеей), сама Триоле навсегда останется беспартийной. С юности завороженная образом и поэзией Маяковского, творчеству которого будет верна до конца своих дней, она примкнет к когорте « попутчиков», les соmpagnons de route, – так во Франции назовут представителей левой творческой интеллигенции. Не стремясь к официальному лидерству в этом движении, Эльза Триоле сыграет в нем существенную, а возможно, и ведущую роль.
В 1939 г. она опубликует в парижском издательстве Édtions sociales internationales большой биографический очерк c громким названием «Maïakovski, poète russe» («Маяковский – русский поэт»), который, как и ее первый французский роман Bonjour Thérèse («Добрый вечер, Тереза»), с началом немецкой оккупации Франции попадет под цензурный запрет режима Виши. Антигитлеровская позиция Триоле не оставляет сомнений: как и Арагон, она вступит в ряды La Résistance, суровые и опасные будни которого позже опишет в своих книгах.
С приходом долгожданной победы в мае 1945 года Триоле стали переводить на русский язык и публиковать как в толстых журналах, так и отдельными изданиями. Наличие семейных (сестра Лиля Брик) и дружеских связей в московских литературных кругах сыграли немалую роль в том, что Триоле заняла особое место в процессе послевоенного пересечения двух культур – которые, однако, в скором времени вновь окажутся под идеологическим давлением с обеих сторон. Отдавая себе в этом полный отчет, писательница, как могла, старалась держаться «поверх барьеров».
Начав на французском издательском рынке с переводов произведений Гоголя и пьес Чехова (об Антоне Павловиче она позже напишет отдельную книжку), Триоле также опубликует по-французски повесть Виктора Шкловского «Капитан Федотов», посвященную художнику Павлу Андреевичу Федотову. Знакомство французского читателя с богатой русской культурой станет ее миссией, от которой будет неотделима ее личная жизнь. Их с Арагоном загородный дом Le Moulin de Villeneuve в 60 км от Парижа (ныне это государственный литературный музей), обставленный Триоле с присущим ей изысканным вкусом, по cвидетельству друзей, соратников и гостей из СССР, отличало присутствие «русского духа». Стены кабинета Эльзы Юрьевны, заставленного полками с русскими книгами, украшали семейные фотографии, иконы и рисунки эпохи войны 1812 года. На кухне стоял самовар, из которого разливали чай, к нему подавали тульские пряники, сушки и конфеты из московских посылок.
Ее полтора десятка романов опубликуют лучшие парижские («Деноэль», «Галлимар», «Робер Лаффон») и женевские («Скира») издательства, а сама она, несмотря на свой так и не выветрившийся за долгие годы русский акцент, станет признанной фигурой культурного бомонда. Со стороны казалось: у этой русской эмигрантки – блистательная карьера и завидная судьба.
ИВАН БУНИН: «ДОРОГАЯ ЭЛЬЗА ЮРЬЕВНА...»
Может быть, именно поэтому к Эльзе Триоле и обратился живший во Франции лауреат Нобелевской премии Иван Алексеевич Бунин. Осенью 1945 года Бунину сообщили, что в советском «Гослитиздате» обсуждается идея публикации сборника его рассказов. Писатель, конечно, был очень взволнован. Как к этому подойти, Бунин не очень знал. Он был хорошо знаком с Триоле, и та сразу согласилась ему посодействовать – навести справки. 4 декабря 1945 г. она напишет «деловое письмо» Лиле Брик: «Позвони, пожалуйста, Аплетину[i], скажи ему в ответ на его телеграмму, что я говорила с Буниным по телефону и направила его к Михайлову[ii], он хочет знать условия, т.к. как раз собирался подписывать договор с кем-то здесь. Надеюсь, там они разобрались. Пока что сборник существует только в рукописи, а потому я его послать не могу, это целиком в руках Бунина»6.
Но этим деловая связь «Триоле–Бунин» не исчерпалась. Всего несколько месяцев спустя, в марте 1946 года, Триоле получит от Ивана Алексеевича письмо с вопросом о возможности публикации в популярной левой газете Les Lettres françaises (в которой активно сотрудничали Арагон и Триоле) одного из его рассказов, переведенных на французский язык бретонским писателем Жарлом Приелем7». Бунин обращался к Триоле по имени-отчеству, тщательно соблюдая при этом дореволюционную орфографию:
«Дорогая Эльза Юрьевна, простите мне мою безсовестность – еще раз (и, поверьте, последний!) беспокою не только Вас, но и г. Арагона покорнейшей просьбой – будьте добры посмотреть прилагаемую рукопись: нельзя ли ее напечатать в Lettres Françaises (где, как мне сказали, г. Арагон – один из руководителей)? Мы с г. Jarl Priel люди бедные и хотели бы что-нибудь заработать. Если рассказ не подходит, будьте добры поберечь его у себя: за ним, если позволите, заедет, когда прикажете, А.В. Бахрах. Целую Вашу руку и покорнейше прошу передать г. Арагону мой сердечный привет.
Ваш Ив. Бунин,
15 марта 1946 г.»
К сожалению, обе попытки опубликовать Бунина – как в «Гослитиздате», так и в Les Lettres françaises – не увенчались успехом. Константин Симонов, встречавшийся с Буниным летом 1946 г. в Париже, объяснит отказ «Гослитиздата» от публикации сборника тем, что писатель сделал «заявление враждебного нам характера»8. Можно вполне допустить, что и бунинский рассказ в Les Lettres fançaises не был опубликован по тем же идеологическим причинам. К тому же влияние Триоле в этой газете тогда было ограничено, а административной власти, как и у Арагона9, у нее не было никакой.
Однако, похоже, что по-человечески Триоле и Бунин симпатизировали друг другу: Триоле содействовала ему в Москве (то же подтвердил в одном из своих писем и сам Бунин10), и, думается, именно доброе отношение Эльзы Юрьевны позволило Ивану Алексеевичу обратиться к ней с просьбой о публикации его рассказа на французском языке. Наверное, оба были огорчены этой двойной неудачей, и немногим более двадцати лет спустя (к тому моменту Бунина уже не будет в живых) Триоле, храня в памяти встречи и беседы с ним, сочтет важным процитировать в своем знаковом тексте – «Предисловии к тоске по родине» – тот сакраментальный вопрос, который ей задал «напрямую» великий русский писатель. Вопрос И.А. Бунина звучал следующим образом: «Как вы могли бросить, предать ваш язык?» И она даст свой честный, откровенный ответ.
ЦВЕТАЕВА. «ОНА ПОЭТ НАСТОЯЩИЙ»
Как Триоле пришла к переводам Цветаевой? Долгое время имя Марины Цветаевой французам было практически не известно. С детства прекрасно владея языком ее любимых героев – Наполеона Бонапарта и актрисы Сары Бернар, Цветаева прожила во Франции четырнадцать лет, однако внимания парижской прессы она, кажется, так и не привлекла (чего нельзя было сказать о ее муже Сергее Эфроне – в связи с именем Игнатия Рейсса, убитого в 1937 году). Триоле была давно знакома с Цветаевой, а у себя дома хранила ее автограф с посвящением Маяковскому.
В октябре 1961 г. Эльза получает от Лили Брик литературный альманах «Тарусские страницы» (Калуга, 1961). В нем, наряду с повестью Булата Окуджавы «Будь здоров, школяр!», стихами Наума Коржавина, большим очерком Константина Паустовского об Иване Бунине, прозой Владимира Максимова, Надежды Мандельштам и др., были опубликованы рассказ Цветаевой «Кирилловны» и большая подборка ее стихов (многие из них были написаны во Франции).
3-7 ноября 1961 г. Эльза пишет Лиле: «Спасибо <...> за ‘Тарусские страницы’. Замечательные стихи Цветаевой, яростные, отчаянные...» – и добавляет: «В жизни она была другой»11.
В письме от 15 апреля 1962 г.:
«Перевела из Цветаевой четыре стихотворения. Хоть она тебе и не по душе12, Лиличка, она поэт настоящий – тяжелый, невыносимый и со своим, даже не голосом, а криком. Отзвуки, скажем, Володи, скажем, Пастернака... есть, но и есть свое, из нутра и из таланта идущее»13.
Незадолго до этого у Триоле родилась идея «Антологии русской поэзии», которая, похоже, вызывает интерес в Париже. Эльза Юрьевна глубоко погружается в тему. При этом ей, конечно, требуются первоисточники. Как всегда, она обращается с просьбой к верным ей Лиле и ее мужу Василию Катаняну:
«В библиотечке мне нужны, не хватает: Ломоносов, Кантемир, Тредиаковский, Фонвизин, Вас. Майков, Крылов, Богданович, Карамзин, Батюшков, Рылеев, Вяземский <...> У меня никаких обязательств, ни договоров. Я сначала хочу пощупать, какие возможности. Надо найти людей. Таких, которые могли бы сделать подстрочники для французских поэтов и даже посидеть с ними, объяснить... Поэтов, знающих русский и французский языки, можно сказать, – нету, и даже людей, знающих в достаточной мере поэзию, чтобы сказать – такой-то размер, и то трудно найти... <...> Если сдвину с места, начну, то, может, потом само покатится, так бывает»14.
Спустя без малого год – очередная просьба: «Не хватает Саши Черного, Северянина, Гумилева, Панкратова, Андрея Белого, Баль-монта. Может быть, что-нибудь найдете? Почти все остальные поэты оказались у меня либо в книжной лавке»15.
И вот результат: в 1965 г. в парижском левом издательстве Seghers, как указано на титульном листе – под руководством составителя Эльзы Триоле, выходит двуязычная антология «Русская поэзия» с предисловием давнего друга Эльзы, выдающегося Романа Якобсона. В итоге в антологии собраны стихи 94 (!) русских поэтов, среди которых – Ломоносов, Державин, Жуковский, Баратынский, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Некрасов, Анненский, Блок, Хлебников, Ахматова, Гумилев, Северянин, Маяковский и, конечно, Цветаева. Помимо Триоле над антологией работали еще восемь французских переводчиков (среди них – и Луи Арагон). Но Цветаеву Триоле оставила себе: слишком она ей дорога! В результате в антологии впервые были опубликованы ее четыре стихотворения: « Писала я на аспидной доске» (1920), «Маяковскому» (1921), «Тоска по Родине» и «Сад» (1934).
В тот же период другое издательство – Gallimard – решает создать серию «Современные русские поэты». И Триоле, со своей стороны, предлагает подготовить выпуск отдельного сборника стихов Цветаевой. Идея принята!
22 августа 1966 г. Эльза пишет Лиле:
«2-ой том – Цветаева. Буду переводить ее – я. И мне нужны ее стихи. Кое-что у меня есть, кое-что я найду в Globe, здешней русской книжной лавке, но у Зильберштейна будто бы имеются все ее стихи. Библиографии не существует, и многое может выпасть просто по моему незнанию. Просьба №2 – спросить у Зильберштейна про стихи Цветаевой»16.
3 февраля 1967 г. она рапортует: «Перевожу Цветаеву. Как получается, неизвестно. Может быть, совсем не получается»17.
В результате в октябре 1968 г. тиражом в две тысячи экземпляров выходит первая во Франции книга «Marina Tsvetaeva», которая открывается краткой автобиографией, написанной самой Мариной Ивановной в 1939–1940 годах. В сборнике опубликованы 34 стихотворения – на русском и французском языках. Триоле расположила стихи Цветаевой в хронологическом порядке, так, чтобы дать читателю возможность почувствовать и понять личность поэтессы в ее становлении, развитии, расцвете, отчаянии. Открывается сборник лирическими стихами «Из цикла ‘Подруга’» (1915) – «Заповедей не блюла» и «Я знаю правду – все прежние правды – прочь...», а в заключении – политическим «Взяли» (написанным 9 мая 1939 г. в ответ на немецкую аннексию Судетской области в Чехии). И, конечно, в этом сборнике особое место занимают написанные в парижской эмиграции в 1930-х годах «Дом», «О, неподатливый русский язык!» и «Тоска по родине».
12 октября 1968 г. Триоле пишет Лиле и Василию Катаняну:
«Дорогие! Вот наконец переводы Цветаевой <...> Пожалуйста, передайте Цветаеву 1) Маргарите Алигер 2) дочери Цветаевой (она мне прислала автобиографию Цветаевой через Маргариту 3) Вам самим. Могу прислать еще несколько экземпляров с кем-нибудь, но немного, т.к. тираж ограниченный»18.
В письме 5-7 июля 1969 г. Триоле скромно упоминает: о переводах Цветаевой «понемножку пишут, везде очень похвально»19.
При этом в СССР литературный мир, кажется, не обратил особого внимания ни на этот сборник, ни на вклад Эльзы Юрьевны в продвижение русской поэзии на Западе. Причиной возникшего «охлаждения» (до этого ее произведения активно переводили) стала их с Арагоном критика на страницах Les Lettres françaises ввода советских танков в Прагу летом 1968 г. и статья Триоле « Случай Сахарова» в поддержку академика А.Д. Сахарова и его правозащитной деятельности. В результате последнюю повесть Триоле Le rossignol se taît à l’aube («Соловей умолкает на рассвете», 1969), в которой писательница подводит жизненный итог перед своим близким уходом, в СССР обошли молчанием. Впрочем, Триоле этот текст уже и не предлагала – догадывалась, что публиковать не будут.
«Я ПИШУ ПО-ФРАНЦУЗСКИ, НО Я – РУССКАЯ»
В октябре 1966 г. Триоле написала очерк «Préface au mal du pays» («Предисловие к тоске по родине»). Вкратце история «Предисловия» такова. В начале 1960-х годов Триоле и Арагон задумали публикацию совместного многотомного издания под названием Œuvres romanesques croisées («Перекрестное собрание сочинений»). Предполага-лось, что каждый том будет содержать их произведения с обновленным авторским предисловием и последующими комментариями. К оформлению были привлечены художники – современники и друзья Арагона и Триоле – Анри Матисс, Макс Эрнст, Александр Тышлер. Очерком «Предисловие к тоске по родине» Триоле предварила переиздание своего романа Le rendez-vous des étrangers («Незваные гости»)20, отмеченного в 1957 г. «Премией Братства» организаций борьбы против расизма, антисемитизма и в защиту мира. В «Перекрестном собрании...» очерк был опубликован в 1-й части 27-го тома.
В своем «Предисловии», датированном 1966 годом, Триоле не побоялась поднять «острые» вопросы: о родине и чужбине, о драме человека, волею судьбы оказавшегося «между», о положении писателя-эмигранта. В 1970-х годах Александр Солженицын выразит эту проблематику образно: «Угодило зернышко промеж двух жерновов». Обладающая зорким взглядом, известная своей требовательностью к себе и другим, чуждая всякого прекраснодушия (в этом, кстати, она была схожа и с Буниным, и с Цветаевой), Триоле объединила в своем «Предисловии» этих двух больших русских писателей: в названии «Предисловия» слышится знаменитая цветаевская строка: «Тоска по родине! Давно разоблаченная морока!», а в самом тексте Триоле прямо цитирует обращенный к ней вопрос Ивана Алексеевича:
«‘Как, как Вы могли бросить, предать ваш язык?’ – Как? Стиснув зубы, рвя на себе волосы..., убеждая себя, что живя буднями Франции, осознавая исключительность своей судьбы и пользуясь в качестве материала окружающей действительностью, к которой я имею непосредственное отношение, я должна писать по-французски для французов. Посмотрите на Жюльена Грина, Набокова, Бекетта, Труайя – ограничимся лишь нашими современниками, – сдается мне, что если бы они не покинули свою родину, они бы писали на родном языке. А если Пушкин и писал по-французски, прожив всю жизнь в России, это потому что французский язык был языком общения дворянства и, кстати говоря, пушкинские французские стихи не служат подтверждением его гениальности: язык, который не погружен в страну, на котором она говорит, жалок, в нем нет жизненных соков. Мне не довелось задать вопрос Труайя или Набокову: ощущают ли они себя первый – французом, второй – американцем, потому пишут по-французски или по-английски? <…> Что касается меня, я пишу по-французски, но я – русская. Я русская, пишущая по-французски. Если бы я осталась в России, я бы продолжала писать по-русски, и тот факт, что я говорю по-французски, не вынудил бы меня писать на этом языке».
На «Предисловие к тоске по родине» сразу обратили внимание французские исследователи, заинтересованные, в первую очередь, изучением феномена двуязычия Триоле: многие цитировали прямой бунинский вопрос («Как Вы могли бросить, предать..?») и ее столь же честный ответ («стиснув зубы, рвя на себе волосы...».) Но также сенсацией стало ее признание в том, что вопреки своему более чем полувековому опыту жизни во Франции и впечатляющему вкладу во французскую литературу, Триоле осознавала себя русским человеком, а к концу жизни, возможно, ощутила это с особой остротой. В этом смысле она оказалась абсолютно родственна и Ивану Бунину, и Марине Цветаевой. Может быть, именно этими сокровенными мотивами она была движима, когда сразу после войны пыталась помочь обездоленному Бунину или когда в 1960-е годы начала продвигать стихи Марины Цветаевой, став во Франции ее первым переводчиком и публикатором.
Впрочем, такое личное, шокирующее французов признание вполне укладывалось в образ Триоле, воссозданный в воспоминаниях Константина Симонова, близко знавшего Эльзу Юрьевну по совместной работе (в конце 1950-х годов они выступили соавторами сценария кинофильма «Нормандия-Неман», 1960). Говоря о Триоле, Симонов, в частности, отмечал: «...она была максималисткой», «...острых углов она не огибала, наоборот, всю жизнь ушибалась об них и ходила в синяках»21.
Сознавая свой близкий уход (последние два года мучительные недуги всё больше одолевали ее хрупкую плоть), она писала 30 мая 1968 г. сестре: «Я теперь убеждена, что право только сердце и что надо следовать только его побуждениям, и никаких других соображений. Оно умнее рассудка»22. В своих последних французских публикациях23, не стремясь никому «угодить», Триоле будет с особой силой подчеркивать свою нерасторжимую связь с русской словесностью, русским стихосложением. Казалось, ей напоследок хотелось четко обозначить свои духовные корни. Впрочем, французы отнеслись к этому с пониманием и глубоким уважением, поставив имя Эльзы Триоле в разряд важнейших писателей ХХ века.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Цит. по Marcou, Lili. (1994). Elsa Triolet. Les Yeux et la Mémoire. Plon, Р. 285. Это высказывание было сделано в связи с публикацией романа Les fantômes armés. La Bibliothèque française, 1947.
2. Речь шла о романе Les fantômes armés («Вооруженные призраки»), 1947.
3. Éd. Denoël, 1944.
4. Берберова, Нина. Курсив мой. М.: АСТ, 2010, С. 279.
5. Triolet, Elsa. Écrits intimes, 1912–1970. P.,Éd. Stock, 1998.
6. Брик, Лиля и Триоле, Эльза. (2000). Неизданная переписка 1921–1970. M.: Эллис Лак. С. 119.
7. См. факсимиле: Юрий Панков. «Первая отечественная выставка, посвященная Бунину». https://www.pravda.ru/culture/1054120-bunin/. Это письмо экспонировалось в 2010 г. в Гос. литературном музее на выставке «Чаша жизни», приуроченной к 140-летию И.А. Бунина; также cм. сайт: Русско-французские документы и архивы. http://adafrance.ru/?p=6828. Jarl Priel – псевдоним французского писателя Шарля Жозефа Тренеля (1885–1965), переводчика произведений Гоголя, Достоевского, Гончарова, Набокова, Мережковского и др.
8. См. примечание В. Катаняна в «Неизданной переписке Лили Брик и Эльзы Триоле». Указ. изд. С. 121.
9. Луи Арагон занял пост главреда «Les Lettres françaises» в 1953 году.
10. Бунин, И.А. (1973). Литературное наследство. Т. 84 в 2-х книгах. М.: «Наука», Кн.1. С. 625-627; Кн. 2. С. 516-517.
11. Эльза Триоле была знакома с Мариной Цветаевой по Берлину, куда приехала в 1922 году. Там, в частности в кафе «Landgraf», собирались русские писатели А Толстой, А. Белый, Б. Пильняк, В. Ходасевич, С. Есенин и др.
12. В письме от 24 ноября 1961г. Лиля Брик весьма пренебрежительно высказалась о творчестве Цветаевой. Впрочем, в отличие от французского издания Lili Brik et Elsa Triolet (Paris, 2000), это письмо (С. 923) в российском издании опубликовано не было.
13. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 15 апреля 1962 г. Ук. Издание. С. 365.
14. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 18/19-22 мая 1961 г., Ук. Изд. С. 328.
15. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 11 февраля 1962 г., Ук. Изд. С. 358.
16. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 22 августа 1966 г., Ук. Изд. С. 492.
17. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 3 февраля 1967 г., Ук. Изд. С. 502.
18. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 12 октября 1968 г., Ук. Изд. С. 577.
19. Из переписки Брик-Триоле. Письмо Триоле от 5-7 июля 1969 г., Ук. Изд. С. 614.
20. Роман « Незваные гости» (Le rendez-vous des étrangers) был опубликован московским «Издательством иностранной литературы» в 1958 г. в авторизованном переводе Т.В. Кашириной-Ивановой.
21. Константин Симонов «Нормандия-Неман», 1970. Впервые опубликовано: Литературная Россия, 2 марта 1973.
22. Из переписки Брик-Триоле. См. письмо Триоле от 30 мая 1968. С. 554.
23. Триоле, Э. «Откуда взялись соловьи?» [Triolet, Elsa. “Mais d’où viennent les rossignols?”]. In: Lettres françaises, № 1326. Paris, 18 mars 1970.
i. Михаил Яковлевич Аплетин (1885–1981), литературный критик, заместитель председателя Иностранной комиссии Союза писателей СССР.↩
ii. Борис Данилович Михайлов (1895–1955), с 1944 г. – представитель Совинформбюро в Париже.↩
