Лев Оборин

 

 

* * *

Вероятно, сейчас там в лесу

грибы над листьями, как уткнувшиеся

в гаджеты дети.

 

На стеклянных полках аптек

понятные баночки, дребезжащие

от прохождения поезда.

 

Аттракционы стрекоз у воды,

междоузлия трав

изумительно сладки.

 

Камнерезы готовы

работать в рассрочку:

со следующего отдашь.

 

 

ПЕРЕМИРИЕ

 

                                    я не ковёр не гортензия

                                                                  А.В.

Такой ковёр, ты был у всех

такие сны и тапки

и эта стенка под орех

и преющие шапки

 

собранье бытовых движков,

ретроспективно милых –

а что до книжных корешков,

я переоценил их.

 

Зачем поодиночке бить

наследственные блюдца –

ты выбрал это разбомбить,

я выбрал ужаснуться

 

Ты водишь пылевых клещей

на тщательную мойку

от непростреленных вещей

отпарываешь мульку

 

и, посмотрев на твой успех,

познав твою науку,

тебе, коллеге во гробех,

протягиваю руку –

 

и отвожу её назад,

и наблюдаю с грустью:

твои останки водопад

обрушивает к устью

 

ты растворяешься в морях

ты седимент и страта,

побочный брат ковров нерях,

ковров прекариата

 

разъятый брат, рука с ножом

интрузия железа

ты не ошибся этажом:

здесь тоже нужно резать.

 

Режь дно: когда споёт отбой,

что всё перемололось,

я вновь услышу над собой

твой продающий голос

 

 

* * *

Гретхен. (Допустим.) Став легче на пригоршню долларов,

я скажу тебе о цитатах, которыми мы живём.

Почти как у Лакоффа с Джонсоном. Что-то читаем,

а по нам в это время работает выжигатель; впотьмах

просыпаясь, силимся вспомнить первоисточник.

Кто сказал? Не нащупаешь. Это ты сказала, дарю.

Так с могил беспризорник ворует цветы в двадцатых,

тысяча девятьсот, но, по сути, какая разница.

 

 

* * *

Всё пропадает на складе Москвы,

в петербургских каналах-

оптоволокнах Бог сохраняет всё.

 

Что я теперь о них знаю,

гетеротопиях-лабиринтах,

изгибающих, прячущих голоса?

 

Знак не на месте. В земле

вывернулись тоннели метро,

и пассажиры несутся

на боку, примеряясь к горизонтали:

так экономней доставить сведения

о том, как прошел их день.

 

Что в школе? Не знаю. О чём

разговоры, о важном? Не знаю.

Пинг, пинг, ошибка 500.

 

Библиотекарь поправил

этикетку, вывинтил штырь, выбил

заднюю стенку ящика,

 

карточки запустил в ледяной

разговор пневмопочты в надежде:

куда бы труба ни вела, Бог узнает своих.

 

 

* * *

C одной стороны – дышать, с другой –

идеально гладкие вещи.

 

Направо, налево, прямо пойдёшь.

Так они говорят,

 

проскомидия и конвейер,

увидевшие друг друга.

 

Наступает хороший день,

ничего не торчит ниоткуда.

 

Только легкая немота,

как перед судорогой,

 

но до этого далеко.

Пять минут или даже десять.

 

С той стороны земли

звезды работают на износ –

 

со стороны любого из нас

будет мило ходить без шляпы.

 

Мы попали в чужую игру

и с непроизвольной грустью

 

смекаем, какие правила –

кон пройдет, и нас позовут.

 

Вступая в ряды вещей,

слышим: замри, отомри.

 

Мы не хотим отмирать –

что мы им, старая кожа?

 

 

Но гудят под ногами предшественники,

причастившиеся игры.

 

 

* * *

Вечер, Сан-Франциско сочится небезопасностью,

и в автобусе, полном беззубых, чувствую, что я мысль,

сбежавшая из помрачившейся головы.

 

Возвращаю глаза в читалку, тряские буквы,

рожденные компромиссами, нагоняют меня:

вместе поедем, зацепимся языками.

 

Бедная земля, богатая и скупая,

жалость к тебе разматывается, как бинт,

который мог пригодиться и мне самому.

 

 

* * *

Страна аскорбиновой кислоты!

Ты далеко и давно.

Темно нарисованные кусты

окисляют твое вино.

 

Танец маленьких фей драже

в коричневом пузырьке –

вы потом плясали на языке

в разрушительном суфраже.

 

Вокруг меня сахарная страна

спортивных и проч. побед,

и вырабатывает диабет

кровь, дыханьем ее полна.

 

Оставлены горечь и соль морям,

и, как выйдет фискальный год,

устаревшим химическим словарям

возвращается кислород.