Лера Ауэрбах

 

 

ЧЕТЫРЕ ШАГА

                       

                                    Гидону Кремеру

Зал. Тысячи глаз.

Отзвенел последний звонок.

Неужели в мире сейчас

Кто-то так же, как я, одинок?

 

Мне до сцены четыре шага.

Жертву жадно прожекторы ждут.

Сцены выплеснулась дуга,

И секунды скукожились в жгут.

 

А вокруг, как есть, – ни души.

Я один на планете Земля.

И обрушится и оглушит

Рукоплещущий сумрак меня.

 

Что же после? Пожатье рук,

Ощущение пустоты,

В одиноких гостиницах звук

Раздирающей ночь тишины.

 

Жизнь – отель или аэродром.

Вот опять отложили мой рейс.

Вот опять под серым дождем

Мчит таксист меня, головорез,

 

Вот опять пот стираю со лба,

А в партере сидит, развалясь,

Ухмыляясь и скалясь, Судьба,

Наслаждаясь мгновением всласть.

 

 

* * *

А осень рассыпает щедро дым

Из лиственной дурманящей отравы.

И шелестят о чем-то скрытно травы.

И дом, который я назвать «своим»

Уж не могу, теперь мне чаще снится.

В нем осень мне гадает по руке.

И хочется кому-нибудь открыться,

А на каком – неважно – языке.

 

 

СТАРОСТЬ

 

Не дай нам Бог дожить до мига,

Когда, с улыбкой превосходства,

Нас дети, как пустую книгу,

Поставят в пыльный шкаф сиротства.

 

И в старости, замкнувшись в круге

Обид, упрёков, сожалений,

Мы сами, гордые, от скуки

Нить обрываем притяжений.

 

Так мало связывает с жизнью:

Обрывки серых фотографий;

Глаза собаки с укоризной

Глядящие на желтый кафель;

 

Обои цвета расставаний;

Застрявший голос в телефоне,

Нам предрекающий свиданье

На безымянном небосклоне.

 

 

* * *

                                                           И. Б.

Ты уходишь всё дальше, каждый день, каждый час,

Хотя время тебе безразлично отныне.

Ты уходишь всё дальше, оставляя нас,

Как щенят барахтаться в парусине.

 

Для тебя всё небо – объятьем пустым

Замени́т тесноту красной жидкости в жилах,

Черных литер упрямость – жертвенный дым,

Листопадный чад на могилах.

 

Нынче ты иной горизонт открыл,

И что тебе ныне слезы иль слава,

Музыка Гайдна, что прежде любил,

Кошка с шипящим названьем, отрава

 

Сигареты, машинки печатной треск,

Отражения в зеркале, в коем боле

Не отразишься уже, чтó вес

Моего пера, зажатого в горе...

 

Так непривычно, читая твой стих

Знать, что это – один из последних.

Даты сверяя (за это простишь?) –

Верить в конец – участь для бедных.

 

Мы же богаты, Иосиф, хоть тем,

Что навсегда с именами слиты,

Что жизнь течет, как из вспоротых вен,

Из черных корявых кирилловских литер.

 

В той вышине, где напрягши слух,

Можно услышать звезд перекличку,

Вне мира, вне тела, вне глаз и рук

Продолжить удастся ли нам переписку?

 

Для любого письма есть всегда адресат,

Даже если его и нет.

Даже если условно, как райский сад,

Место встречи, – прими привет.

 

Ты уходишь всё дальше. Это вовсе не значит

Что нет тебя. Просто теперь – ты другой.

Тот прежний – уходит, а новый – всезрячий,

Ему вслед не крикнешь – Постой!

 

Остаётся твой голос ловить в строке,

В памяти тех, кто знал...

Ты уходишь всё дальше с листком в руке

В бессмертия светлый причал.

 

 

ВЕЧЕР В ГРЕЧЕСКОМ РЕСТОРАНЧИКЕ

 

                                               Сергею Юрскому

Тысячелетье кончилось. И век

Скрошил на нет последние минуты.

И ресторанчик закрывает грек,

Считая выручки зеленые лоску́ты.

 

Он не спешит. Куда спешить, когда

Давно уж в мире царствует инертность.

Не возродятся снова города,

И время распылит любую местность.

 

И новая Империя встает.

В ней старая Империя воскреснет –

И сгинет вновь. Мессию ждет народ,

И перепутаны слова у песен.

И каждый о себе с трибун кричит.

И каждый одинок непоправимо.

А время точит камень и кроши́т

И превращает прошлое в руины.

 

 

* * *

Мне каждый день – как испытанье

На прочность. Выдержу ли? Слов

В душе горящих наказанье,

В руины обращённый кров; –

 

Ну, вот и всё. Полет мой кончен.

Давно свой знаю приговор...

Но мужество – не в многоточье,

А в медленном терпенье гор.

 

Снести и это. Умереть.

Но выжить вновь сквозь всё.

Цветком в пустыне прорасти,

Пескам и тьме назло.

 

Суметь свой лучик пронести

Сквозь страх и холод вьюг,

Чтоб где-то снова расцвести,

Пройдя и этот круг.

 

А Время – жизни колесо:

Едва достигнешь дно –

Хвали Творца, не прячь лицо, –

Ведь вверх летит оно.

 

Быть может, главный подвиг в том,

Чтобы суметь стерпеть

И этот день. И перед сном –

Гимн Господу пропеть.

 

 

ИСХОД

 

                                    Вадиму Глузману и Анжеле Йоффе

Где высокая правда казнила глупцов,

Где Египет не спас Иосиф,

Где народ малодушно роптал на жрецов,

Говоря, что лишь хлеба просит,

 

Что зазря избрал его из горсти

Других и к свету направил

Тот, чье имя произнести

Смертный простой не вправе; –

 

Там и ныне свершается вечный Исход

Из Египта в каждом из нас.

Каждый час в одиночку и как народ

Мы решаем судьбы своей глас.

 

И всё то же чудо пред нами горит,

Лишь раскрой пошире глаза.

То пустыня, то море путь преградит –

Тяжело, но не верить нельзя.

 

Если держишь в душе священный завет,

Если вера тебе дана,

То увидишь в туннеле желанный свет –

То – обещанная страна.

 

 

КУРОРТ

 

Деревья прячут ветви в облаках,

Полóща на ветру умерших души.

Свирепствует прибоя пенный прах,

Облизывая каменные груши

Прибрежных скал. Здесь сладко жить,

Вечерней поддаваться лени,

И слушать, как прибой крошит

И нежит берега ступени.

 

Здесь можно позабыть о том,

Что дни, как пойманные рыбы,

Остатки жизни ловят ртом

И застывают, словно глыбы

Чешуйчатых камней; что их осталось

Не так уж много. Если жалость

Здесь вдруг проникнет в сердца строй,

То не нарушит тем покой.

 

Здесь можно жить, забыв про светотень,

Про страх, про время и про старость;

Здесь можно засыпать, как будто день

Весь впереди, и будет еще радость;

Как будто после сна настанет явь,

Прекраснее любого сновиденья;

Как будто в темноте пускаясь вплавь,

Тебе всегда укажут путь к спасенью;

 

Как будто что-то можно изменить,

Как будто что-то от тебя зависит,

Как будто смерть лишь тело усыпит,

Как будто Бог твои молитвы слышит.

 

 

* * *

Тон гаерский переменив на нежность,

Я пачкаю бумажный лист – прилежность,

Не приносящая ни ореол, ни хлеба;

Зачем и почему – вопросы лишни,

И надоедливы, как косточка от вишни,

Заплюнутая кем-то в небо.

 

И в комнате моей игрушки

С черновиками перемешаны, как стружки

Из пекла ада – с ангелами рая.

Я медь последнюю беру в ладонь из кружки.

Ах, где же вы, мои друзья-подружки?

Живете, обо мне не вспоминая.

 

Да не виню я вас – вам некогда, как, впрочем,

И мне самой. И, жизнью заморочен,

Толкается в метро народ.

Тут если открывают рот, то чтоб спросить:

«А сколько?»

И если улыбнется кто, то только

Скрививши рот;

 

Иль то невидимый Чеширский Кот, что сказку

Давно покинул, и с опаской

Растаял, чтобы не заснял его Дисней.

И сами мы живем, как в страшной сказке,

Теряя дом, года, очки и краски,

В кавардаке летящих в пропасть дней.