Леонид Левинзон

 

Лондон, Лондон

 

Двадцать пять лет назад мы с моим приятелем Аркашей Хаенко полетели в Лондон в первое в нашей жизни зарубежное путешествие. Мне не хотелось за границу, я там ни разу не был, а раз не был, то считал, что мне и не нужно. Но Аркаша предложил, я согласился. Тем более, что приятель взял на себя покупку билетов, да и гостиницу заказал. Почему он предложил поехать именно мне – не вопрос. Я среди всех наших огорчительно безденежных друзей и приятелей казался ему наиболее платежеспособным. По крайней мере, у меня была работа и небольшая, но регулярная зарплата. Я был устроенным человеком, вот только устройство мое включало бесконечный изматывающий труд. Благодаря твердому заработку я жил не в машине, как один из моих знакомых, а снимал комнатку в недостроенном бараке. Машина этого моего знакомого называлась «Шкода», я бывал у него в гостях. Слева у руля висели аккуратно прикрепленные ножницы, справа расческа. Маленький вентилятор развевал волосы. Помню, я восхитился хозяйственностью и аккуратностью.

– Это мой корабль, – объяснил он. – Сегодня я в Тель-Авиве, а завтра в Эйлате.

– А рыбы?

– Рыбы прыгают вокруг.

Да, мои безденежные и безбытные друзья жили гораздо веселее.

Аркадий же – высокий, импозантный, с барственным голосом и снисходительным взглядом карих насмешливых глаз, играл в жизни совсем в другой лиге, чем я, – не умеющий даже одеться по-человечески. Но в Израиле он, типичный гуманитарий, подобно мне попал в жесткую ситуацию тяжелой физической работы, из которой смог выбраться, устроившись поденщиком в одну из русскоязычных газет. Помню, одно из первых его эссе начиналось со слов «Пицца делается так...»

Так что мы поменяли шекели на фунты, сели в самолет; стюардессы в розовых костюмчиках показали, как правильно спасаться при аварии, но Бог миловал, и мы прилетели в Хитроу, откуда, взяв такси, добрались до небольшой гостинички недалеко от центра, запомнившейся отсутствием смесителя для холодной и горячей воды и множеством туго захлопывающихся дверей внутри тесного и узкого ее пространства.

Само наше пребывание в Лондоне было в высшей степени меланхоличным. По утрам Аркадий выходил на омытую ночным дождем мостовую перед гостиницей, затягивался обязательной для него сигаретой и не спеша возвращался. Еще был ну очень непритязательный завтрак с булочками. На рецепшн стояла черная, как смоль, деловитая негритянка, бесконечно хохочущая в телефон; ее крепкие белые зубы смотрелись, как улыбка чеширского кота в затрапезном сумраке крошечного вестибюля.

Мы выходили и ехали на метро. Аркаша ленился, так что все вечера мы были дома и вдвоем читали одну и ту же книгу, которую мой приятель предусмотрительно взял с собой, – рассказы Стивена Кинга. Мы мало разговаривали, хотя мне хотелось. Я тогда только начинал писать прозу, и Аркадий казался мне гораздо более знающим. Как же! Он даже бывал на литературных семинарах, встречался с мэтрами, мог столько рассказать, но не рассказывал. Курил, молчал, опять курил. Да, мы не были друзьями. Хотя мне по простодушности своей хотелось к нему приблизиться. Одно из словечек, которые Аркаша часто употреблял, было слово «дружественный», – как я теперь понимаю, это был аналог словосочетания «холодно доброжелательный». Вот и ко мне он был холодно доброжелательным. Быть холодно доброжелательным к окружающим тебя людям, наверное, лучшее, что возможно. Но мне так вести себя никогда не удавалось, я совершенно примитивен в выражении своих чувств.

Хотя всё это лишь вступление, а на самом деле 23 сентября 2024 года, через двадцать пять лет после нашей с ним поездки, я с Аркашиной бывшей любимой девушкой снова полетел в Лондон. Мы поселились в частной квартирке, где хозяева жили в соседней комнате, посреди кухни стоял большой мраморный стол, пели в клетке попугаи, и замерзшая дымчатая хозяйская киса настоятельно требовала впустить ее внутрь из маленького, окруженного деревянным забором дворика, поливаемого непрерывным дождем. Дэнни, вечно пьяненький наш квартировладелец, черноволосый, обвешанный многочисленными серебряными цепочками и в постоянно расстегнутой на груди рубашке, вечерами угощал меня виски и упрекал, что надо не новости смотреть в телефоне, а любить жену, в смысле, заниматься с ней сексом. Говорил, что это сближает. Откуда он взял? Собственная же его жена, миниатюрная, улыбчивая, с коротко подстриженными светленькими волосиками, словенка Мария, звонко здоровалась при встречах и ловко управляла хлопотным гостевым бизнесом.

По приезде чемодан наш в комнату не поместился, мы переложили вещи в шкаф со скрипучими дверками, но зато в ванной имелся, в отличие от нашей поездки с Аркашей, смеситель для горячей и холодной воды, а новая душевая кабинка обещала – и давала – простые радости. Мы не спеша вставали, полоскались в душе, пили кофе в кухне, выпускали-впускали кису и под заливистый свист попугаев слушали невыключаемое радио. Новости Британии из-за моего слабого английского сливались в сплошной шум, я смотрел в телефон. Наша страна вела войну, только что был второй Холокост, и мы с женой, которую по мнению нашего пьяненького хозяина – он оказался актером – надо ожесточенно любить, не были убиты лишь потому, что жили чуть дальше от места, где Холокост случился. Мы не сдавались, мы честно ходили в театры, музеи; на очередной выставке желтые яростные подсолнухи Ван Гога своей живой жизнью выламывались из рам; я, отворачиваясь от них, смотрел новости. Засыпал – смотрел новости, просыпался – смотрел новости.

 

6.23. Тревога в Тель-Авиве.

9.47. Тревога в Тверии.

11.02. Тревога в Цфате. Прямое попадание.

16.44. 162 дивизия продолжает сражаться в Рафиахе.

16.57. Энтони Блинкен: США «работают неустанно», чтобы избежать полномасштабной войны в Ливане. Призывают стороны достичь прекращения огня в Газе – это лучший способ вернуть заложников.

 

Бывшая Аркашина девушка, в отличие от меня, в телефон смотрела лишь для того, чтобы определить дорогу. Только тени под ее глазами сделались темнее да появлялась и пропадала паника во взгляде.

Нашу дочку я сделал в дни траура, когда его любимая, изнывая от страшной потери, бросилась ко мне за помощью. И так получилось, что я сумел дать ей самое дорогое, что вообще мог. Теперь дочка выросла, мы солидно расхаживаем по Лондону, Аркаша уже двадцать лет как похоронен, и на его могиле стоит охрененный памятник, изображающий хрипящего черного коня, вырывающегося из земли да так и не вырвавшегося. На похороны коллеги приехала на скрипучем потрепанном автобусе вся его долбанная редколлегия, остановились невдалеке, и важный толстяк высоким голосом командовал:

– Так, подошли, попрощались! Хватит, пошли обратно.

Они и пошли обратно, оглядываясь.

 

Из той первой поездки я помню музейчик Шерлока Холмса с милой фотографией «Шерлок Холмс в детстве» и там же – канцелярскую доску с кнопками, где будущие знаменитые писатели прикрепляли визитки со своими именами в надежде, что когда-нибудь фортуна повернется к ним лицом. Аркаша тоже не удержался. Прикрепил визитку – да, у него была визитка – и хмуро обернулся.

– Пошли?

Фортуны ему оставалось года два, а мне и тогда, и сейчас нечего было прикреплять. Проходит время, и ты вдруг понимаешь, что визитки у тебя так и не появилось. Да и не могло быть, потому что ты всю жизнь прятался. Но ведь не специально! Сейчас я не понимаю, почему так получилось. Ну, может потому, что я всю жизнь пишу свое имя с маленькой буквы? Но ведь это только одно из объяснений? 

На следующее утро у меня был день рождения. Я ведь остался жив? Холокост произошел не в сухой, жаркой Иудее, где мы живем и где от ветра высыхают и трескаются губы, а на целых 100 километров южнее. 100 километров они до нас не доехали, и я имею право на день рождения, а не на день смерти. Моя Иудея застроена квадратными угрюмыми домами с торчащими на крышах водяными черными бочками; окна забраны решетками, каменистая осыпающаяся земля, каменные разделительные заборы, колючие акации, серые оливковые деревья, серые кустарники, колокола минаретов бьют по ушам молитвами, дома всё ближе подбираются к дороге.

В мой день рождения мы отправились в оперу. Ехали в метро, и я никак не мог отвести взгляд от девушки напротив – с узким разрезом глаз, волной черных волос, в ушах белые наушники, черное пальто до коленок, белая блузка, серая юбочка, чуть прикрывающая бедра. Она встала и вышла. Пропала. Шалость удалась.

Я давно не был в опере, тем более королевской. Великолепная фальшь торжествовала: вишневые кресла, золото бельэтажа, оркестровая яма, слаживание скрипок перед началом, дамы в вечерних платьях. Занавес открылся, я ахнул: декораций не было, массовка расхаживала в джинсах. Я надеялся на снег, дворянскую усадьбу... музыка... да, музыка примиряла меня с этим британским новшеством. Маленький бородатый Ленский бегал в объемном малиновом пиджаке, перед дуэлью выпил бутылку водки и застрелился. Потом мы ехали обратно, дождь струями заливал смотровое стекло автобуса, и моя, давно уже моя, медноволосая девочка с улицы Лизюкова, пытаясь доказать, раскрыв на пол-лица голубые глаза, запальчиво говорила:

– Ты не понимаешь! Ленский и должен быть таким – неуклюжим, низкорослым плохим поэтом, только они еще верят в любовь!

– Катя, я тоже верю в любовь, – горячо возражал я, – но я совсем не маленький и не толстенький.

Кажется, я ее рассмешил.

 

10.58. Обстрелы Хайфы.

14.01. Обстрелы Кирьят Шмоны.

16.44. Сорок ракет из Ливана.

22.25. Взрывы на западе Сирии.

 

Возвращались из оперы долго: в метро заходить не хотелось, и мы пересаживались, меняя автобусы. В нашем районе дома со стороны улицы отграничивались аккуратно подстриженными кустарниками. А где было не подстрижено, означало – дом продают. Внезапно мы увидели лису – она лениво бежала по улице. Потом мы часто видели лис, разорявших мусорные ящики. Слонявшийся по дому Денни заявил, что люди обязаны жить в мире. Я не возразил. Но потом долго не мог заснуть. Ворочался, ворочался... Новости в телефоне появлялись без перерыва. За стенкой бубнили, Мария смеялась – артистический муж показывал ей фокусы. Было почему-то очень холодно. Раз я не мог заснуть, я начал думать, что я мужественный и сильный, потому что за неделю до поездки купил пистолет. Но, как всегда, ошибся в выборе: этот тип пистолета оказался очень тяжелым, и его не хотелось носить. Я и не носил. На учениях я из него выстрелил, рука сильно дернулась, и я удивился громкости звука. Сразу пришло осознание: не игрушка. Я доехал домой, положил пистолет в сейф и больше не доставал. Мне было важно купить. Пусть я не буду его носить, но зато могу защитить свой дом. Это было значимо. Я еще подумал про пистолет и успокоился.

Утром мы поехали к Темзе; в одном месте бетонный парапет обрывался лестницей, и я спустился к реке. Мне сказали, что если походить по берегу, я найду глиняные мундштуки от папирос, их выбрасывали прежние жители Лондона. Ветер утих, проплыл катер, Темза была спокойной. Мундштуков я не нашел, но зато набрал разноцветных камешков, и мы отправились на барахолку покупать всякие ненужные вещи и, конечно, купили: деревянный ящик с ячейками для литер, две картинки, железную черепаху – было радостно. Когда 25 лет назад мы с Аркашей болтались по городу, мы тоже ходили на барахолку, и на той барахолке я именно что купил полезную вещь – полушубок. Вернулся домой, забыл о нем, а когда вдруг обнаружил в шкафу и захотел надеть, оказалось, что полушубок волшебным образом уменьшился в размере и, наверное, даже ребенку бы не подошел. Странные дела творятся в Лондоне: дикие лисы бегают по улицам, полушубки как шагреневая кожа, Ленский застрелился. В общем, мы отправились есть жареную рыбу с чипсами. А потом долго шлялись. Зашли в галерею современного искусства, там я понял: если жужжит и крутится – мое. А если тяжелое и неподвижное – не нравится. Вечером мы отправились в паб.

 

13.34. Непрерывные атаки Израиля на юге Ливана.

15.30. Десять профсоюзных организаций подали жалобу на Израиль за плохое обращение с палестинскими рабочими после 7 ок-тября.

19.01. Израиль атаковал центральную штаб-квартиру «Хезболлы». Были применены противобункерные бомбы.

20.33. Муниципалитет Тель-Авив-Яффо открывает бомбоубежища в городе.

21.53. Байден: США не знали об израильской атаке в Бейруте.

 

В пабе было шумно, футбольным полем светился экран телевизора, англичане громко смеялись, домой никто из них явно не собирался. Теперь стало понятно, где Денни проводит вечера. Пиво было странного вкуса, кажется, вишневое. Неужели мы наконец убили главного хезболлона? Я потянулся к Кате:

– Сегодня хороший день.

Но она, вдруг обхватив руками голову, всхлипнула:

– Наши заложники... О них все забыли.

 

Утром 7 октября боевики ХАМАС из сектора Газа прорвались на территорию Израиля и начали убивать и насиловать. Они делали фотографии, видео и выкладывали в сеть. Вот снимок женщины с разорванным нижним бельем, она подвешена на одной ноге. Или видео с женщиной в окружении смеющихся мужчин. Ее руки связаны за спиной, между ног большое пятно крови. Еще радостное свидетельство: в кузове пикапа полуобнаженная молодая женщина без сознания, ее ноги неестественно вывернуты. Было понятно, что справедливые чаяния палестинского народа сбылись. Когда палестинский народ с трудом загнали обратно в Газу, в трупах женщин медики начали обнаруживать ручные гранаты. Никто не был просто убит, на всех телах следы пыток. Женщины раздеты по пояс, ноги раздвинуты, тела обгорели.

Израильтян не только убивали и пытали, но и захватывали в плен: мужчин, женщин, детей заталкивали в автомобили, сажали на мотоциклы и увозили в Газу. Армия растерялась. Люди отчаянно защищались сами и погибали.

...Англичане особенно громко расхохотались, на нас никто не обращал внимания. В первый свой приезд мы с Аркашей ходили в музей восковых фигур мадам Тюссо. Персонажей своей истории, французов и немцев англичане знали хорошо, а вот остальных не понимали. Ленин, Сталин, Мао, Арафат были просто куклы с деревянными выражениями гладких лиц.

8 октября прямой наводкой по домам начала стрелять «Хезболла».

В деревне, где я живу, наша маленькая администрация раздала жителям бумажные портреты заложников, попросила вынести из домов стулья и прикрепить портреты на их спинки – мол, идешь мимо, смотришь и вспоминаешь. Мы послушно сделали. Через год портреты потемнели, порвались, скоро совсем исчезнут. И теперь я выключаю радио, когда диктор говорит, что не забудем.

 

00.43. Вторая волна ударов по Дахии. Вторичные детонации.

01.23. И снова Цфат.

02.15. Тяжелые атаки ВВС на юге Ливана.

03.04. Непрерывные бомбардировки Бейрута.

 

На следующий день мы зашли отпраздновать ликвидацию Хасана Насраллы в турецкий ресторан, и вальяжный официант с пышными усами полюбопытствовал:

– Господа, вы откуда?

– Из Израиля.

Он смешался. Мне стало любопытно: выгонит или нет. Нет. Пожелал приятного аппетита. Аппетит был. Это мы завсегда.

Мир вокруг был правильным. Люди думали о близких, карьере, как не промокнуть под дождем, вовремя добраться до дома. Туристы, толпясь, ходили в музеи, разглядывали картины, фотографии. В Галерее Альберта и Виктории на одном из снимков кто-то постарался сфотографировать туфли ливерпульской четверки. Люди, пытаясь приобщиться к волшебству, старательно фиксировали материальные свидетельства жизни счастливчиков. Я сам когда-то очень хотел удержать жизнь своего друга, и оставил себе после его смерти ласты – единственную вещь, которой он дорожил. Но ласты – это просто ласты. Через неделю я выкинул их в мусор.

Интересно, что уже в первый раз приехав в Лондон, я сразу почувствовал его родным. Возможно, потому что я из Питера; а вот Иерусалим мне казался не городом, а призраком города. Иерусалим – ужасающ. Огромный, выламывающийся из всех рамок и представлений и, в то же время, очень провинциальный, угрюмый, закрывшийся в своих тысячелетних камнях. Мне приходится в Иерусалиме ходить на службу, буквально воя от его тяжести. Но постепенно бесконечно давящая на душу тяжесть стала привычной. Я просто стерся, хотя не понимал этого. А здесь Лондон – имперский, понятный, с такими знакомыми еще со студенческих лет поездами метро, двухэтажными автобусами, в которых так удобно сидеть. Поднимаешься по узенькой лестнице, устраиваешься за ветровым стеклом, и вся дорога впереди. Хотя, может, какой-нибудь чернокожий англичанин успел раньше, устало заснув на переднем сиденье. Нам, храбрым путешественникам, нравилось, что Лондон такой цветной. Хотелось верить, что атавистическая ненависть не присуща большинству эмигрантов, что они просто работают, отправляют детей в школу, одевая их в такие милые и, одновременно, строгие костюмчики, и ездят с нами в метро и двухэтажных автобусах, уже принадлежа к британскому народу.

В один из дней нас занесло на совершеннейшую окраину, потому что Катя решила во что бы то ни стало попасть на еще одну барахолку. Вначале я думал, что мы пройдемся по городу, но тут мне стали усиленно жаловаться, что кого-то не понимают, обижают, заставляют ходить под дождем, а где-то есть чудесный, крытый, замечательный рынок. Ну рынок так рынок. Мы бесконечно тряслись в метро, пересаживаясь с поезда на поезд, потом на автобусах, ни один из которых почему-то не ехал до нужного нам места. В конце концов добрались, но в этой дальней барахолке все магазины оказались закрыты, и лишь в единственном открытом, с неистребимым запахом слежавшегося белья, стоял одинокий восточный человек, и ему нечего было нам предложить. Грустя, мы заскочили в свободный от посетителей албанский ресторан, и Катя смешно боялась, выдумав, что это притон албанских бандитов, и они решают здесь свои мафиозные албанские дела. Грузный бандит-повар, неохотно оторвавшийся от разговора с женщиной, долго готовил, а потом принес нам вкуснейший гриль, и когда я ему сказал «спасибо», смущенно расцвел. На улице шел непрекращающийся дождь, автобусы по-прежнему бастовали, но на душе было тепло, телу сытно, и всё казалось правильным. С Аркашей у нас, кстати, тоже состоялась одна такая дальняя поездка. Его попросила навестить свою дочку в Лондоне одна из сотрудниц.

– Как же она оказалась в Лондоне? – удивился я тогда.

– Сказала, что их в Израиле преследуют. Попросила убежища…

– Преследуют?

Мы доехали. Это был индусский район. Дочка, молодая, очень милая женщина, обрадовалась весточке от мамы, и нам перепала толика ее обаяния. Муж же у нее был насупленный, широкий, с низким лбом, толстогубый, небритый и, уйдя в поднятый воротник затылком, сидел в черном пальто, которое он почему-то не снимал. Квартиру англичане им выдали просторную, в огороженном забором садике росла малина. Хозяин, сопя, налил по рюмке, что-то буркнул и тут же спрятал бутылку. Это мне не понравилось, я привык к более широким жестам. Прибежал худенький семилетний мальчик, заскакал около мамы.

– Он один белый в классе, – угрюмо сказал отец.

Трясясь в метро обратно, я усиленно думал: «Ну почему! Почему женщины выходят замуж за таких придурков? Где они их находят?» Спросил Аркашу – может, он знает? Но Аркаша, смеясь, пожал плечами. Он видел, как эта девочка в течение нескольких лет приходила к маме на работу, наблюдал, как округлялись ее бедра, как поселялась извечная тайна в походке, как во взгляде проглядывали нездешние тени, как она смеялась, как вдруг пришла с мужчиной и сотрудница сказала, что ее дочка выходит замуж.

– А ты?

– Я? – Аркаша с удивлением посмотрел на меня. – Я здоровался. Кстати, они на грани развода, так что, если у тебя есть намерения, можно всё исправить.

У меня были намерения. Пара развелась, девушка вернулась в Израиль, я взял телефон, позвонил, приехал и оказался разочарован. От переживаний девушка подурнела. Снимала она крошечную квартирку в Холоне, малина в садике отсутствовала, да и не было никакого садика. Сыночек был в школе, в совсем не похожей на английскую квартире пахло грязными носками. Девушка искоса посмотрела на меня и, видя, что я не обрадован свиданием, устало сказала, что ей пора идти. Я спустился вслед. На улице она обернулась и по-мужски протянула тоненькую руку. Я пожал. А сейчас думаю, что это было? Она ведь мне понравилась. То есть, бедра понравились? Малина в саду, обаяние вечерней встречи, ярость неудовлетворенного одиночества? Не знаю, где эта девушка сейчас, знаю, где я сейчас, – в Лондоне; меня не убили, у меня пистолет, но за прошедшие годы я не стал умнее. От меня бегут лисы, зато с руки едят белочки, и рыбы прыгают вокруг. Иродион высится в километре от моего дома. У меня есть даже политические предпочтения. И главное, я не один, хотя мне это до сих пор удивительно. Но вот – несложившаяся судьба? Что было бы, если бы я остался? И ее бедра были бы подо мной? 

Через некоторое время один из наших безумных знакомых тоже сбежал в Англию, жалуясь, что его дочку обижают в школе. И жили они там в квартире, может, той самой, с садиком, и в садике опять росла малина. Недавно он приезжал и даже захотел встретиться, но я отказался. Со временем мои принципы окрепли, и теперь я не со всеми встречаюсь.

 

14.17. Сирены в Западной Галилее.

17.34. Сирена в Тель-Авиве.

18.52. В России решительно осуждают ликвидацию Насраллы.

20.06. Удар по Бейруту.

23.18. Израильская авиация бомбит город Газа.

 

В конце концов, музеи стали бесполезны – нам отказало восприятие, особенно после нескольких фотографий намазавшегося дерьмом и засиженного мухами китайского акциониста, терпеливо просидевшего несколько часов то ли в Шанхайской, то ли в Пекинской общественной уборной. Что не сделаешь ради славы?

Но зато на улицах Лондона холодный влажный воздух по-прежнему непривычно дразнил обоняние, а в парках юркие белки бесстрашно подбегали к прохожим. И, наконец, мы не просто ходили по Лондону или сидели дома, мы направлялись в Kit Kat Club, в Kit Kat Club шел знаменитый мюзикл Cabaret.

Сюжет (Википедия):

В 1931 году (високосном), в Берлине (столица Германии), незадолго до прихода Гитлера к власти (государственный и политический деятель) американка Салли Боулз, певица во второсортном кабаре (небольшое развлекательное заведение), знакомится с Брайаном Робертсом, писателем-англичанином. Через некоторое время Салли обнаруживает, что она беременна (физиологическое состояние, характерное для самок-млекопитающих). Брайан предлагает ей выйти за него замуж и уехать в Англию (страна). Салли, понимая, что не может жить без берлинского кабаре, отказывается и решает сделать аборт (искусственное прерывание беременности). Герои расстаются. Брайан уезжает домой, а Салли остается в Берлине.

 

17.23. Израиль атаковал порт Ходейда в Йемене.

19.02. Огнестрельный теракт в Тель Авиве. Восемь погибших.

19.32. Иран запустил ракеты по Израилю. Залп из 102 ракет. В центре страны звуки взрывов.

19.54. Второй залп ракет из Ирана.

00.02. Непрерывные атаки ВВС в Бейруте.

 

В представлении всё было не так, как в фильме. Но, думаю, Брайан уехал, а Салли осталась. Фашисты пришли к власти, и страна погрузилась в жуткое настоящее. Евреи... ну, мы знаем, что было с евреями. Never again! – когда-то говорили в нашей стране. Получилось, что аgain. «Жизнь – кабаре»? Ну, как сказать... мы ведь не всегда пьяными сидим в партере и смотрим канкан, пытаясь уловить миг беззащитности в вихре цветных тряпок. И я просто маленький солдат с пистолетом: Ной Аккерман из «Молодых львов» Ирвина Шоу. У меня не осталось слез, я хожу по Лондону, притворяясь обычным человеком, и всего лишь хочу, чтобы никакая сволочь не сумела выстрелить в мою дочь.

Газа разрушена. Южный Ливан разрушен. Наконец-то.

Я не досмотрел спектакль. В перерыве я заблудился. Вышел на улицу, стоял под дождем и мерз, мерз, мерз. Кругом бродили лисы и прыгали рыбы. Разом погасли все вывески, в пустом и темном пространстве всё громче раздавался победный немецкий марш, появился запах гари. Меня тронули за плечо. Я вздрогнул.

– Ты почему здесь?

– Я спрятался.

– Я тебя нашла.

Я взялся за Катину руку, посмотрел в ее глаза и успокоился. Мы ушли.

 

01.02. Ночной удар Цахала по Бейруту.

1.47. Антитеррористическая операция в Туль-Кареме.

13.15. Цахал уничтожил склад ракет около международного аэропорта Бейрута.

22.24. Цахал начал наземное вторжение в Ливан.

 

Когда мы с Аркашей уезжали, в лондонском аэропорту юные девушки в милых коротких юбочках и светлых блузках с галстучком для какой-то очень важной статистики задавали вопросы туристам, кто сколько денег потратил в их великолепной столице. Я потратил 75 фунтов, Аркаша 50. Девушка с опросником на нас странно посмотрела – подумала, что мы врем. Но мы не врали. А вот сейчас никто нас не стал спрашивать – запомнили, наверное.

Мы вернулись, и я увлеченно всем начал рассказывать, что Ленский застрелился.

– Не может быть! – ахнул деревенский сосед при очередном моем рассказе. – Я же его вчера видел!

 

                    Маленькая страна с усами

                    Полбулавки на карте мира

                    Голливудский актер стукнет по столу –

                    Мы тут же чувствуем это на себе

                    Маленькая страна в домашнем халате

                    Страна-пробка. Если вынуть – всё взлетит

                                                      (Из песни Корин Алаль)