Лариса Вульфина

 

 

Художник Федор Рожанковский^[i]

 

АМЕРИКА. 1941–1945

 

В начале лета 1941 года Федор Рожанковский покинул оккупированную немцами Францию, отправившись из Марселя в испанский портовый город Кадис (Cadiz). Задолго до этого он забронировал место на корабле, который должен был отправиться 10 июля и следовать в конечный пункт назначения – Нью-Йорк. Однако отплытие было отложено почти на месяц. Чтобы как-то продержаться, Рожан договорился с владельцем маленькой дешевой гостиницы о росписи стен в обмен на бесплатное проживание и обеды. 18 июля он отправил из Кадиса Осоргиным видовую открытку:

 

«Дорогие Михаил Андреевич и Татьяна Алексеевна. Вот несколько дней как жду здесь у моря погоды. Кораблик скоро поднимет паруса и побежит себе в волнах на Кубу, оттуда в Нью-Йорк. Расписываю стену в отеле – ничего не плачу посему за комнату и пансион – это хорошо, т.к. денежки кончились <...> Дорога отсюда до Нью-Йорка, говорят, длится дней 15 (а может, и больше). Здесь милые люди, вежливы и приветливы не внешне, а изнутри. Компания, с коей еду, малоинтересна, за исключением двух-трех лиц. В каютах по 20 лиц сгруппировались по языкам (это пока по спискам, т.к. пароход «Navemar» еще не пришел). В Севилье будет посадка, затем остановка в Лиссабоне, где возьмем еще пассажиров. Пароход, говорят, неплохо приспособлен для перехода <...>»¹.

 

Пароход «Навемар» (Navemar), на котором Рожанковскому чудом досталось место, вышел из Севильи 6 августа 1941 года и держал путь через Лиссабон и Гавану с заходом перед Кубой на Бермудские острова. Маленькое грузовое судно под испанским флагом, изначально предназначенное для перевозки угля и рассчитанное на двадцать восемь пассажиров, приняло на борт более тысячи мигрантов. Большинство из них были еврейские беженцы, спасавшиеся с помо-щью «Джойнта»² от геноцида в странах, оккупированных Германией.

Все четырнадцать кают крошечного парохода были набиты пассажирами, словно бочки сельдью, люди спали в трюмах, гамаках, спасательных шлюпках. Причиной долгого и изнурительного пути, который океанские лайнеры обычно преодолевали за пять-шесть дней, были многочисленные препятствия, с которыми пришлось столкнуться капитану судна: неспокойный океан, частые штормы, мятеж на борту (большинство членов экипажа сбежали во время остановки в Гаване), вспышка тифа – шесть человек умерли во время плавания. Продви-жению корабля препятствовали и немецкие подводные лодки. Длительная остановка произошла в Лиссабоне, где многие беженцы были вынуждены обратиться в американское посольство для продления просроченных виз. Долгий переход через Атлантику «Navemar», получившего в истории прозвище «плавучего концлагеря», растянулся почти на семь недель³.

Во время этого изматывающего путешествия Рожана выручит умение рисовать – в обмен на разрешение ночевать в спасательной шлюпке художник первым делом нарисовал портрет капитана корабля. На протяжении всего пути он создавал портреты пассажиров, а в один из вечеров даже устроил костюмированный ужин в честь проводов компании симпатичных кубинцев, с которыми успел подружиться. Веселые полуголые попутчики так и вышли в Гаване с расписанными яркими красками торсами.

Еще одним пассажиром «Навемара», кого очаровал Рожанковский, был русский ученый, историк, философ Г.П. Федотов⁴. Из воспоминаний Т. Рожанковской-Коли, внучки Г. Федотова:

 

«Дедушка действительно добирался до Америки около 6 месяцев. Первый пароход ‘Альсина’, на который он сел в Марселе, направлялся в Бразилию через Дакар, но в Дакаре он был блокирован англичанами в течение более чем четырех месяцев. После этого пароход вернулся в Касабланку. Оттуда дедушка с товарищами добрался через Танжер в Испанию и, после нескольких недель в Севилье, сел на пароход ‘Навемар’. Бабушка об этом писала. Федотов приплыл на том же пароходе, что и мой отец, – они там и познакомились. Конечно, они знали о существовании друг друга еще во Франции, но лично знакомы не были и встретились только в море. Их свел смешной случай. И он, и папа были всегда при книге. Папа, когда появлялся интересный сюжет, прямо в книге зарисовывал. И так он сделал набросок с Георгия Петровича, читающего книгу на древнегреческом. Разговорившись, папа выразил удивление, что Георгий Петрович читает на ‘мертвом языке’, на что Георгий Петрович в ответ выразил свое удивление, что папа рисует прямо в книге»⁵. 

 

Могли ли они тогда предположить, что через пять лет их будут связывать родственные отношения... В 1946 году Ф. Рожанковский женится на приемной дочери Георгия Петровича – Нине Федотовой. Вот почему домашний архив Рожанковских включает в себя и часть бесценного наследия Федотова (рукописи, семейный фотоальбом, письма, в т.ч. и те, которые отправлялись Георгием Петровичем во время заходов корабля в порты далеких южных стран). Жена Федотова, Елена Николаевна Нечаева, и их дочь Нина находились уже тогда в США, им посчастливилось добраться значительно быстрее. Одно из писем было написано Федотовым во время остановки на Бермудах в августе 1941 года:

 

«Дорогая Ляля^[ii], пишу тебе из ‘Бермуд’ накануне дальнейшего отъезда. Переезд через океан, самая трудная часть пути, пройдена. Страшно медленно – 13 дней, вместо 8, – в тяжелых условиях пройдено. Бермуды–Куба и Куба–Нью-Йорк будут гораздо короче. Радостно глядим мы на зеленые острова, покрытые виллами, на тихие заливы и потоки – настоящие финские шхеры, на английских моряков, на первый свободный уголок мира – чуть было не написал Европы... Говоря объективно, условия жизни на ‘Навемаре’ совершенно невыносимы для людей болезненных, старых и избалованных. Женщины и евреи, к тому же, слабы насчет морской болезни. Но я, по совести, ни от чего не страдаю, кроме многолюдства и людской наглости. Здоровье мое в отличном состоянии. Море и небо да несколько классиков – более греческих – помогают забыть окружающее. Вся наша группа держится молодцом... Вечером произошел типично русский спор – о России, после которого я не мог заснуть целую ночь. Неужели то же будет и в Нью-Йорке? Я считал себя гораздо более закаленным. Я способен переносить все материальные невзгоды, даже не чувствуя их, но малейшее столкновение с людьми мучительно... Привет Коварским и другим друзьям»⁶.

 

Вместе с Федотовым на этом же корабле плыли Марк Слоним, Василий Сухомлин⁷, Маргарита Лебедева с дочерью Ириной⁸. Одним из новых знакомых Рожанковского по «Навемару» был Исраэль Раузен (Israel Rausen)⁹. Познакомившись, они быстро подружились, им было что вспомнить, – оба они служили в царской армии во время Первой мировой войны.

В перечне пассажиров «Навемара» значатся и имена Иды Шагал и ее супруга Мишеля Горди¹⁰. Ида везла с собой большой контейнер с картинами отца, застрявшими в Лиссабоне. Марк Шагал и его жена Белла, прибывшие в Америку на три месяца раньше¹¹, ждали их уже в Нью-Йорке.

В дорогу с собой Рожанковский захватил «Зеленый луч» Жюля Верна и парижское издание карело-финского эпоса «Калевала» 1931-го года на французском языке. Выбор не был случайным, ведь в каждой из этих книг «главные действующие лица» – вода и море. «Калевала», заботливо «одетая» Рожаном уже в Америке в берестяной переплет, до сих пор хранится в библиотеке художника¹². Лаконичные карандашные записи, оставленные им на титульном листе этой книги, ведут нас по маршруту «Навемара»:

 

«Лиссабон. VIII.16. Суббота. Кругом повсюду горизонт – оригинально (Рядом рисунок крохотного кораблика в водах безбрежного океана. – Л.В.). В 9 вечера вышли курсом на Азоры. 

17-е. Воскресенье. 5 часов вечера. Первый встречный пароход. Последние птицы.

18-е. Понедельник. Дождь.

19-е. Вторник. Умерла старушка.

20-е. Среда. В 7 утра Азоры справа. Дождь.

21-е. Четверг. В 6 утра кашалоты. 6 лет[учих] рыб. Солнце.

22-е. Пятница. Умер старичок.

23-е. Суббота. Рыбки. Гроза.

24-е. Воскресенье. Портрет капитана. Сер[ый] день.

25-е. Понедельник. Дождь. Радуга.

26-е. Вторник. Спокойно. Нет птиц.

27-е. Среда. Солнце и ветер.

28-е. Четверг. В 6 утра клипер обогнал.

29-е. Пятница. Огни Бермуд. Утром ливень. Б. острова.

30-е. Суббота. (Других записей в этот день нет. – Л.В.)

31-е. Воскресенье. В 6 утра нет птиц. Пошли на Кубу.

Понедельник. 1.IX. Снова летучие рыбки. Тишина.

Вторник. 2.IX. Все отсырело. Птицы. Тепло.

Среда. 3.IX. Тепло.

Четверг. 5.IX.^[iii] Флорида, берег. Пятница. 6.IX. Море. В 6 часов вечера Куба. В 8 часов вечера порт.

Суббота. 7.IX. Брали провиант. Ссадили 300 кубинцев.

Воскресенье. 8.IX. 6 утра курс на Нью-Йорк. 9 вечера ночная радуга.

Понедельник. 9.IX. Берег скрылся. Конец тропического пояса.

Вторник. 10.IX. Птичка капитана. Зеленый луч Жюль Верна.

Среда. 11.IX. В 4 утра берег С[еверной] Ам[ерики]. В 5 исчез».

 

В пятницу, 12 сентября 1941 года, «Navemar» вошел в нью-йоркскую гавань и был пришвартован в Бруклине вдали от причалов трансантлантических лайнеров. В тот же день в вечернем выпуске газеты New York Post появился репортаж о прибытии «корабля из ада» с фотографией на первой странице, где по удивительной случайности на переднем плане этого исторического снимка был запечатлен Федор Рожанковский и его попутчица Ирина Лебедева¹³.

Любопытно, что за два дня до прибытия в порт назначения на полях «Калевалы» появится новая запись – «Зеленый луч Жюль Верна». Кто знает, возможно, нашему герою повезло и он стал свидетелем удивительного феномена, описанного в романе французского писателя. Согласно легенде, положенной в основу книги Ж. Верна, каждому, увидевшему таинственный Зеленый луч, будет подарено счастье. Сбылось ли это поверье – не будем торопить события. Но удачей было уже то, что в Америку Рожанковский прибыл желанным гостем. В Новом Свете он не был одним из пришлых эмигрантов, здесь его уже знали как автора иллюстраций знаменитой книги о Даниэле Буне и как художника популярных альбомов серии Les Albums du Père Castor, переведенных на английский язык и распространенных в США Жоржем Дюпле (G. Duplaix), директором Гильдии художников и писателей (Artists and Writers Guild).

Остановившись поначалу у Ривкиных¹⁴, он сразу же включится в работу и очень скоро, получив аванс, снимет квартиру в восьмиэтажном особняке XIX века по адресу 45 West 11th Street в богемном районе Гринвич-Вилледж (Greenwich Village) в пятнадцати минутах ходьбы от Гильдии. Накануне переезда на 11-ю улицу он напишет Осоргиным:

 

«Дорогие Татьяна Алексеевна и Михаил Андреевич. 13-го¹⁵ пароходик дополз, наконец, до USA после 47 дней дороги... Уф! Небоскре-бы в беспорядке, перебивая друг друга и подставляя ножки маленьким домикам в 7, 8, 10 этажей лондонского стиля, – лезут ввысь, нисколько не заботясь об общей линии и плюя жевательной резинкой на гармонию. Но дождутся и они своего metteur en scene’а^[iv], а мы подождем... Высоко стоит культура, судя по обилию роскошных тортов. Аптеки торгуют часами и мороженым. Масса новинок, от которых позавчера пошел отдохнуть в Центральный парк, где увидел тех же самых зверей и зверьков – также тоскующих в клетках, что меня очень растрогало¹⁶. Воздушные шары не плавают в гроздьях над головами продавцов – подходит покупатель, продавец берет комочек скомканной резинки, подставляет под кран газом наполненной никелированной мины и, надув в секунду шар, обрезает пуповину и подает аме-рик[анскому] ребенку – 2 cents. Вчера пошли с JA^[v] к издателю. Я выговорил ему (попросив об откровенности) о несправедливости в изменении контракта после получения 2-го аванса. Он пошел на попятный, сказав, что теперь, когда я уже здесь, – он спокоен и вопрос уладится. Говорили долго (три часа в общем) и вижу, что смогу работать, не поступаясь своими вкусами. Начну с книг характера американского (в числе их будут маленькие истории Р. Киплинга). <...> Мой хороший modus vivendi^[vi], принятый в Аржантьере и поддерживавшийся на палубе ‘Навемара’, кончился. Начинаю ложиться поздно и вставать, как куртизанка, в 10. Вчера милый вечер, засидевшись до 2 ночи, провели у J. Алек[сандровича]. Его жена – Creature tout a fait charmante^[vii]. Пришла сестра J.А. и друг-художник с женой. Перед ужином пришла телеграмма от моей жены – ответ на посланную мной с извещением о благополучном прибытии. Навестил я своих двух старых друзей¹⁷. Что разговоров было! Всматривались и искали стертые временем черты, удержавшиеся однако в памяти. Кроме сего, оба друга по случайности прихворнули и провели последние 2 недели дома и в постели. Я эгоистически рад, т.к. могу пританцовывать – в дороге не болел (а все условия для этого были налицо от обстановки грязи и исп[анской] кухни, от обилия кубинских ананасов, кислых бананов и недокипяченой воды для чая)»¹⁸.

В начале октября Рожанковский побывал в редакции нью-йоркской газеты «Новое русское слово». Журналисты ожидали услышать от него леденящие душу подробности о страшных драмах и беженских мытарствах, произошедших на пароходе-тюрьме во время долгого пути. Но неожиданно для них выживший свидетель злосчастного рейса поделился совсем иными впечатлениями:

 

«Я жил в спасательной лодке, – рассказал художник, – где имел прекрасную соседку^[viii] <…> Из своего помещения, находившегося высоко над всеми остальными пассажирами, я видел звезды, радугу и летающих рыб, чего не видели другие пассажиры. Я имел много воздуха и вообще занимал ‘высокое положение’»¹⁹.

 

Похожий эпизод, демонстрирующий не по-русски жизнерадостный темперамент Рожана, упоминается и в письме Эстер Ривкиной к Михаилу и Татьяне Осоргиным: в день, когда Рожан только сошел на американский берег, один из корреспондентов попросил художника сделать несколько зарисовок особенно запомнившихся моментов их трудного и рискованного пути. К большому удивлению газетчика, Рожанковский тут же изобразил сияющее небо, парящих в воздухе рыб, красивую юную девушку и большеглазых детей. Рисунок был пронизан солнечным светом и настроением, как будто художник только что вернулся с увеселительной прогулки на яхте. Умение находить радость в каждом дне было одной из его ключевых черт²⁰. 

Судя по тому, как в ноябрьском письме к Осоргиным Рожан жалуется на большую занятость, простоев в работе у него не было:

 

«<…> Уж Вы простите за короткое письмо, время не терпит, да и сами виноваты – старались меня пересадить (европейский цветочек) на эту манхэттенскую почву...  А тут всё на скалах, корешка некуда пустить – вот и носишься, следуя ритму окружающему, первый месяц надо и бегать, и работать <…> Я сделал четыре малых книжки для Duplaix-а, 4 ил[ллюстрации] для Harpers’а и ожидаю продолжения. Сижу в малой комнате и раскидываю свои рисунки по полу – места нет. Весьма хочу переехать...»

 

Четыре иллюстрации для журнала Harper’s Bazaar, о которых идет речь в письме, были сделаны Рожанковским к рассказу Penelope американского детского писателя Манро Лифа (Monroe Leaf, 1905–1976), опубликованному в декабрьском номере журнала. В начале этого номера Рожанковский был представлен читателям как «недавно прибывший в Америку русский художник-анималист Theodore Rojan, живший много лет во Франции». Еще одним гостем декабрьского выпуска Harper's Bazaar в той же статье был заявлен и Марк Шагал²¹.

Вскоре после прибытия в Нью-Йорк Г. Федотов знакомит Рожана с дочерью²². Оказалось, что художник уже однажды встречался с Ниной Федотовой. Это было до войны, в 1935 году, во время подготовки к карнавалу, который по традиции ежегодно устраивался в русской колонии в Ла-Фавьере. Тогда Рожанковский помог привлекательной девятнадцатилетней девушке создать костюм валькирии. Встретившись через шесть лет, пятидесятилетний художник был очарован повзрослевшей и похорошевшей Ниной. Постепенно их дружеские отношения перерастут в более глубокие. Несмотря на разницу в возрасте в четверть века и совершенно несхожие темпераменты, зажигающему всех вокруг себя, как искра, Рожанковскому удалось со временем увлечь степенную и несколько отстраненную от мира сероглазую красавицу.

В доме на 11-й West он проживет полгода и летом 1942 года сбежит от невыносимой нью-йоркской жары в Коннектикут (Вест Порт), чтобы продолжить работу над сборником английских песенок и считалочек «Сказки Матушки Гусыни» (The Tall Book of Mother Goose) – первым крупным заказом Гильдии. Оттуда он сразу же напишет Н. Федотовой:

 

«Дорогая Нина Георгиевна. Возмутительно с моей стороны это молчание. Оправдываться в нем места не хватит <…> Хотите верьте, хотите – нет, но за это время я сделал 62 рисунка в красках для книги Mother Goose. Мой издатель меня прижал письмом и просил (назначив определенные сроки для сдачи) кончить все рисунки красочные к 15-му, черные – к I.VII. Для меня началась каторжная работа, я не отклеивался от стула днями. Будь это в Нью-Йорке, я бы сдох...Тут хоть в окно зелень видно, и какие-то, хоть и незнакомые, птицы поют и жизнь услаждают. Раз всего провел три часа на море с Животовскими, они очень милые люди²³. Я мечтаю Вас повидать. Буду очень рад, если напишете мне о себе, о своей жизни и работе. Хотелось бы взглянуть на Вас, тронуть, чмокнуть (не сердитесь). Через дней одиннадцать я надеюсь отвезти издателю последнюю партию рисунков в черном (сегодня отдал все красочные – Уф!). Целую, дорогая (уж не сердитесть), в щечку. Скоро будут новые зубы, смогу смеяться по-холливудски, а то пока закрываюсь рукой – безобразие. В городе приходится носиться болидом. На weekend приезжал Вольдемар и Ланковские»²⁴.

 

Вернувшись осенью из Коннектикута, по неизвестным причинам (вероятнее всего – денежным) Рожан переселился в дом попроще по адресу 50 West 8th Street.

В конце 1942 года прилетит горькая новость: скончался от сердечного приступа Михаил Осоргин. Полные отчаяния и безысходности письма из Шабри приходили на адрес Ривкиных еще за год до кончины писателя:

 

«<…> Живем по-прежнему, только сильно сжавшись в расходах. Из ваших вещичек одна продана за 10 с пол[овиной] тыс[яч]. Нам это обеспечивает три месяца жизни (сент[ябрь]-ноябрь). О второй вещице пишут, что стоимость невелика, но пытаются и ее пристроить. Мне так хотелось их для вас сохранить – но не сумел. Спасибо, друзья, за помощь. Ваша телеграмма меня утешила, так как страшно остаться на зиму без денег – нам совершенно негде занять. Все обеднели и сами просят о помощи. А нужны на зиму запасы, чтобы выжить... Если здоровье не порвется, буду аккуратен в писаньях; сердце мое плохо <…> Отказался от квартиры в П[ариже]. Она ограблена дочиста. Мы стали окончательно нищими, но не это важно. Много тяжкого впереди...»,

 

– писал в Нью-Йорк Осоргин осенью 1941 года²⁵.

Не знал Рожанковский и о том, что к тому времени не было уже в живых его брата и сестры. Сергей Рожанковский скончался вместе с женой в блокадном Ленинграде в декабре 1941 года. В феврале 1942-го не стало и старшей сестры Александры²⁶. В начале 1941-го Рожан успел известить брата о предстоящем отъезде за океан. Получил на это ответ Сергея: «Не в наше время ездить за счастием в Америку»²⁷, и связь вскоре прервалась. В архиве художника чудом сохранилось письмо, отправленное братом из блокадного Ленинграда в Америку в ноябре 1941 года. Не зная, где находился тогда Федор (Рожан в то время переплывал на «Навемаре» Алтантику), Сергей решил написать в нью-йоркское издательство «Домино Пресс» на имя Эстер Аверилл:

 

«Г-жа Esther Averill!

Обращается к Вам старший брат (родной) художника-иллюстратора Федора Степановича Рожанковского – Сергей Степанович Рожан-ковский. Адрес Ваш я взял по книжке Jacques Cartier²⁸. Последнюю открытку от брата моего из Франции, из Аржантьера, я получил 20-го апреля 41 г., где он сообщал, что готовится ехать к Вам в Нью-Йорк для перевода своих иллюстраций на литографический камень для Вашего издательства ‘Домино Пресс’; он писал, что хлопотал о получении нужных бумаг. Очевидно, ему не удалось попасть в Америку, о чем он в настоящее время, наверное, сожалеет, а я еще более! Дело в том, что я с женой временами пользовались хорошей помощью моего брата Феди и получали от него продовольствие. Наша связь с ним, нарушенная войной, дает сильно о себе знать. Переживая в настоящее время крайне тяжелое положение ввиду того, что жена моя больна острым малокровием и требует крайне усиленного питания, которого ей в настоящее время невозможно дать, т.к. я и сам недомогаю в моем преклонном возрасте (64 года), я обращаюсь к Вам в надежде, что Вы сможете выслать мне жиров:

1. Шпик (свиной-соленый) сало

2. Сало свиное не соленое, нутряное

3. Какао

4. Сгущенные сливки

5. Яичный сухой порошок

6. Мука

7. Макароны

8. Какие-либо крупы

И если Вы сможете быстро прислать всё в количестве предельного веса, разрешаемого почтой, я буду крайне благодарен и признателен, а брат мой с Вами всегда сможет расплатиться и будет Вам не менее меня благодарен за внимание Ваше, оказанное ввиду большой дружбы, которая существует между нами, кроме теплых родственных отношений.

Я – художник-иллюстратор, график, работал всегда акварелью и цветными карандашами, у меня имеется много мотивов из русского народного быта (акварелью), которые я мечтаю когда-либо издать, если провидение сохранит жизнь мою и жены. Очень сердечно прошу Вас не оставить мою просьбу без внимания и отнестись ко мне так, как если бы к Вам обратился Theodor Rojankovsky (T. Rojan) – мой брат.

Мой адрес:

URSS

Ленинград 8. ул. 3-го Июля д. 117 кв. 26

Сергею Степановичу Рожанковскому».

 

Письмо это, написанное простым карандашом, с пометкой на конверте «opened by examiners» (просмотрено военной цензурой), находилось в пути восемь месяцев и оказалось в Нью-Йорке только 30 июня 1942 года. Как только оно дошло до адресата, посылки были тут же собраны и отправлены, но в блокадное время вряд ли доставлены. К тому же, Сергея и Зины к этому времени уже не было в живых²⁹. О смерти родных Федор узнает лишь в 1945 году от сестры Татьяны.

Но не будем торопить события и заглянем пока в следующий – 1943-й – год. Весной в детском отделе нью-йоркской Публичной Библиотеки состоялась выставка работ Рожана, где были показаны книги «Фламмариона», «Домино Пресс» и ряд новых изданий, проиллюстрированных им уже в Нью-Йорке. Чтобы лучше познакомить американскую публику с творчеством недавно прибывшего парижского художника, кроме детских книг была показана и живопись – посетители выставки увидели залитые солнцем акварельные пейзажи Центральной Франции, а также рисунки к сборнику сказок Киплинга, подготовленные им уже в Америке. Этот сборник имел исключительный успех и был назван литературной комиссией, членом которой состояла супруга 32-го президента США Элеонора Рузвельт, лучшей книгой августа 1942 года. 

На выставке были представлены «Сказки Матушки Гусыни» – книга, с которой началась головокружительная карьера Рожанковского в Америке. Сборник из ста песен, сказок и стишков, вышедший в серии книг с необычно вытянутым вертикальным форматом, был издан в октябре 1942 года и уже через год побил рекорд тиража в 100000 экземпляров. «Сказки Матушки Гусыни» с иллюстрациями Рожанковского не раз переиздавались, продолжая оставаться редкостью на книжном рынке. Ломая традиции старого европейского стиля, художник рискнул отказаться от старомодного колорита предыдущих изданий, придав персонажам сказок образ современной американской детворы, что позволило установить мгновенный контакт маленьких читателей с их шаловливыми литературными ровесниками и создать эффект полного погружения в восхитительный мир причудливых и озорных нелепиц. Игривые, бессмысленные стишки в сочетании с веселыми, остроумными и выразительными рисунками помогали детям легко запоминать рифмы и ритмы, способствуя развитию речи и, одновременно, стимулируя безграничное воображение ребенка. Любопытно, что перенося действие в настоящее время, Рожан настолько актуализировал реальность, что не смог удержаться и от политической карикатуры: созданный им в сказке о Шалтае-Болтае несомненно узнаваемый персонаж с фюрерской челкой и маленькими черными усиками был удачной пародией на Гитлера. Правда, через несколько лет издатели сочтут подобную политическую сатиру неуместной в мире детских сказок, и образ диктатора будет исключен из дальнейших переизданий.

Тем временем круг американских друзей художника расширяется. Одним из его первых новых приятелей в Нью-Йорке был немецко-американский иллюстратор Фриц Айхенберг³⁰, в то время ключевая фигура в Американском институте графических искусств (AIGA – The American Institute of Graphic Arts). По рекомендации Айхенберга Рожан в 1943 году становится членом AIGA. Он продолжает получать заказы от крупнейших издательств, берет уроки английского в Форест-Хиллс у американки Лайлы Джеймс, иногда на несколько дней сбегает в Чураевку к Худякову³¹. Отношения с Ниной продолжают развиваться, но, главным образом, по переписке, поскольку встречи их были редкими. Нина тогда жила и работала гувернанткой в русском пансионе в городке Нью-Рошелль (New Rochelle). Его первоначально официальное обращение «дорогая Нина Георгиевна» вскоре изменится на нежное «милая родная Нинушка».

 

«<…> Я кончаю рисунки к Nursery R[hymes], осталось каких-нибудь 5 красочных и 20 черных, – сообщает он Нине в начале июня 1943 года. – Вчера был с Мiss Averill на ужине Art Director Club в отеле Murray Hill. Пожалуй, 1500 человек собралось. Сидели рядом за столом четыре модели, чрезвычайно убийственно красивые женщины, которых создает какой-то Powers32, трогать и целовать их не позволяли. Больше не буду ходить на такие сборища – неинтересно <…> В четверг еду к Худякову. Последний weekend были с Вольдемаром у Животовских в West Port, где праздновали ее именины, пили виски и ели пироги с капустой; душа радовалась, до хрипа орали и танцевали под граммофон. На следующий день ныла душа и мускулы от присядки <…> Был я еще у Duplaux в Washington Port, провожали в армию двух сослуживцев. Его очаровательная дочурка двух с половиной лет носилась среди гостей в длинной рубашке и кокетливо поднимала ее, показывая то ж-ку, то п-ку, что меня привело в живописную (никакую другую) ражь! Но как найти время и написать ее – не знаю. Зовут на неделю для сей цели к себе. Может, кончив книгу, и сделаю это»³³.

 

Книга The Toll Book of Nursery Tales, о которой Рожан пишет в самом начале письма, выйдет 1 января 1944 года (издательство Harper and Brothers) и станет новым книжным бестселлером для американских детей. К двадцати четырем сказкам, знакомым не одному поколению («Красная шапочка», «Гадкий утенок», «Три медведя», «Волк и семеро козлят» и др.), будет создано более ста пятидесяти иллюстраций. Богатство фантазии, разнообразие живописных элементов, простые, четкие, иногда чуть стилизованные рисунки, наполненные неподдельным природным юмором, мгновенно покорят внимание взрослых и маленьких читателей. Животные, птицы, предметы, деревья буквально оживали в этих чудесных иллюстрациях. Волк в сказке про семеро козлят, заглядывающий в хату, крытую желтой соломой; златокудрая девочка за столом у трех медведей, которая ест кашу деревянной русской ложкой; закипающий медный самовар на столе, покрытом красной скатертью, – всё это удивительным образом перекликалось с работами лучших детских иллюстраторов «Мира искусства».

Стать свидетелями событий лета 1943 года помогает еще одно (теперь уже июльское) письмо Рожана к Нине:

 

«<…> Тут у меня горячо не только по термометру. Сегодня привез из Чураевки последние 12 рисунков для книги. Сдал. Осталось сделать титульный лист (завтра). Звонит из деревни милейший Худяков – телефонит, что птичка колибри вывела птенцов (я ее в подзорную трубу рисовал и, кажется, писал вам об этом). Кроме того, ее муж-красавец прилетел (я его не видал в жизни), он роскошно оперен и, не глядя на Худякова, писавшего желтые цветы в саду, начал порхать по этим самым цветам и пить мед из этих чашечек. Сие меня вздыбило, т.к. мой издатель мне предлагает серьезную работу на 2-3 года – ‘La Vie Sauvage en Amérique’ – нечто подобное классическому художнику 18 века Audu-bon-у, книга о птицах, животных, растениях, насекомых, деревьях и т.д. Я выступаю как Audubon³⁴ 1945! Чуете? <...> Теперь, родная, хочу знать, что вы думаете о New Mexico, когда работу кончаете и т.д.? Соби-раюсь туда через неделю-две, может, приехали бы хоть на два дня?»³⁵.

 

Поездка в New Mexico состоится, но несколько позже – осенью. Рожан вернется в Нью-Йорк, успеет повидаться с Ниной и в начале августа уедет в Массачусетс. Следующее его письмо Нина получит из Нантакета, крошечного островного городка, в самом центре которого с 1920-х годов процветала художническая колония:

 

«Дни, что я провел в Нью-Йорке после поездки к вам, были во всех смыслах тяжелые. За то время и Ривкин насел на меня, чтоб я сделал одну картину, что мы задумали для украшения детских комнат. Начав, пересиливая себя, я увлекся и сделал очень красивую вещь. Вы помните черный рисунок: девочка сидит, окруженная зверьми, и смотрит на елку, которую они ей украсили в лесу? Так я сию композицию увеличил и сделал в красках. Очень мне нравится она. Животовские приехали на день раньше, живем в одном доме. Хочу сюда пригласить Владимира Степановича (Иванова. – Л.В.) на дней 5-7...»³⁶.

 

В Массачусетс Рожан уехал из-за жары, чтобы «вырвать десять спокойных дней и пописать красками для себя»³⁷. Через несколько дней он переедет оттуда вместе с Животовскими в один «артистический» городок вблизи Бостона:

 

«Три дня как мы в Province Town-е – это рыбачий поселок и художники обсели его, как мухи. Но здесь, не в пример нашему брату европейскому художнику, они довольствуются малым. Вспомнив Бретань или Средиземное море, видишь, как бедно по сюжету то, что имеешь здесь. Но сие, конечно, не так важно, т.к. художничек с талантом может обо всем сказать интересно, и своеобразная прелесть есть и в здешней природе. Дни, что мы провели здесь, не располагают к живописи и прогулкам – серо, свежевато и туманно. Думаю возвращаться в город 15, 18-го. Надо набросать проект Duplaux новой звериной книжки на будущий год, а там и Tall Book будет печататься. Тянет меня в New Mexico – мне кажется, там я поработаю с удовольствием»³⁸.

 

Но уже через несколько дней, находясь еще в Провинстауне, художник получит телеграмму от Дюпле с неожиданным предложением гранд-тура в Калифорнию. Им предстояло отправиться в Лос-Анджелес, в Голливуде Дюпле планировал встретиться с Уолтом Диснеем.

 

«...Еду в конце недели в Hollywood с моим издателем, – делился новостью Рожан с Ниной. – Duplaix устраивает мне оплачиваемый издательством проезд туда и обратно. Едет он к Disney'ю. Я исполняю некую работу на месте. Но, в общем, она не серьезная и служит претекстом для проезда на счет издательства – это любезность Duplaix, который знает, что я собираюсь в Santa Fe. Таким образом, я, пробыв с ним неделю в Холливуде – сосредоточии всякой швали, плохого вкуса и нескольких хороших людей (двух из них я хочу навестить)³⁹, я поеду в Santa Fe, где пробуду месяц, может и немного больше. Так, милая, пишите мне, что вы думаете о своем приезде. Деньги я оставлю у Сергея Сергеевича Животовского, вы их получите у него в ателье 19 W 44 St Studio Berman»⁴⁰.

 

В дорогу Рожан берет увесистый альбом, в котором подробно фиксировалась вся хроника поездки – лиловые долины с цветущим вереском, пассажиры на перроне, свалки автомобилей, индейские глинобитные жилища, горные пейзажи, отель в Лос-Анджелесе, местные натурщицы, пальмы в ночи. Между страницами альбома он аккуратно вкладывал веточки, листья, цветы, соединяя их с фрагментами рисунков раскидистых южных деревьев и собственноручных записей⁴¹.

 

«Дорогая Нинушка, вот уже четвертый день, как мы проживаем в Лос Анжелосе⁴². Дни эти очень заняты. По утрам мы с Duplaix спускаемся вниз завтракать. У подъезда нашего шикарного отеля уже ждет лимузин, на нем: Studios Walt Disney, и мы едем в Холивуд. Эта программа продолжалась первые три дня. В 6 вечера я встречал Жоржа А. (приятеля по Парижу) с женой. Мы шли обедать, вспоминали всякую всячину.

Можете себе представить – я говорил с Donald Duck’ом! Он своим утиным знаменитым голосом приветствовал меня: ‘How are you, Mr Rojankovsky? Very glad to see you!’ Пустил в штаны от удовольствия...⁴³ <...> Растительность здесь чудесная, юг чувствуется повсюду, что-то от Ривьеры Марселя. Да, своеобразно. Огромный низкий (кроме центра) город, всё очень далеко. Hollywood как Plessy Robinson от Парижа. Безвкусица колоссальная в архитектуре. Рестораны хорошие, отель – чувствую себя магараджей, но стремлюсь в St Fe, говорят, там очаровательно»⁴⁴.

 

В Голливуде Рожану довелось присутствовать во время съемок фильма «Голубая рапсодия»⁴⁵, познакомиться с художниками, работавшими в студии Уолта Диснея. Его «подорожный» альбом стремительно заполнялся портретными зарисовками голливудских кинозвезд – очаровательной «девушки из дансинга» Энн Шеридан (Ann Sheridan, 1915–1967), легендарного «капитана Блада» Эррола Флинна (Errol Flynn, 1909–1959), популярнейшего в те времена актера и певца Денниса Моргана (Dennis Morgan, 1908–1994) и других «селебретис». Об открытости и общительности Рожанковского, его умении легко сходиться с самыми разными людьми рассказывает и такой эпизод: однажды Деннис Морган и его жена Лилианн, встретившись с Рожаном в ресторане студии Warner Brothers, не смогли с ним расстаться даже после восьми часов общения и увезли его в три часа ночи к себе, чтобы продолжить знакомство и ужин на их ранчо, расположенном недалеко от мексиканской границы. Не случайно после его отъезда из Калифорнии одна из местных газет назовет его «магнетической личностью»⁴⁶.

Закончив рабочую часть поездки, Рожанковский отправится из Лос-Анджелеса в столицу Нью-Мексико.

 

«Какое-то мистическое краснокожее спокойствие, другая природа, удивительные вечера, ни один лист не шелохнется! Познакомился с ген[ералом] Левандовским – милейшие люди, он и сестра, и их домашние птицы, и дом их, и сад, и цветы их. Дом их напротив моего, где я снял комнату»,

 

– напишет он Нине из Санта-Фе⁴⁷. Здесь он собирается задержаться до середины октября и настойчиво хлопочет через Дюпле о билете для Нины, получившей, наконец, четыре недели отпуска. 

Не может не вызывать улыбку поистине отеческая забота Рожана, объясняющего Нине в письме, как пользоваться удобствами в купе пульмановского вагона:

 

«<…> Открыв зеркальную дверку вверху, вы находите графин с питьевой водой, стаканчики и полотенца. Оттянув среднюю крышку, перед вами появляется умывальник с мылом и горячей водой. Закрывая его, выливается грязная вода. Оттянув за ручку нижнее отделение, перед вами появляется прекрасный ‘трон’. Посидев, вы нажимаете педаль fortissimo. Нет, пожалуй, просто forte. Закрывая дверку, сей ‘трон’ скрывается и герметично закупоривается. На доске увидите кнопку звонка к проводнику, кнопку для пуска вентилятора, etс. Кроватку вам постелит проводник – она удивительно удобна».⁴⁸

 

Эти подробнейшие наставления художник сопровождает серией забавных карандашных рисунков. Нина, наконец, решится на поездку в Санта-Фе, и вместе они проведут в Нью-Мексико около месяца. Там их снова навестил Жорж Александр и его жена Либби. Вчетвером они много путешествовали, побывали в Таосе; Рожан сделал серию акварелей танцующих индейцев. Проводив друзей, они продолжили ездить на экскурсии, вечерами Рожан рисовал, а Нина тихо сидела рядом и вязала ему безрукавку. В середине октября они вернулись в Нью-Йорк и с тех пор почти не расставались.

В Нью-Йорке произойдет встреча Рожанковского с М. Добу-жинским. Мстислав Валерианович прибыл в Америку на два года раньше (летом 1939-го), по приглашению М. Чехова для завершения работы над постановкой «Бесов» и был вынужден остаться из-за начавшейся войны в Европе. Первое время он жил в Бостоне, много рисовал с натуры и даже устроил две выставки. Через год, благодаря протекции С. Рахманинова, Добужинский был приглашен работать в Нью-Йорк в Метрополитен Опера. Правда, для этого ему, словно молодому начинающему художнику, пришлось сдавать обязательный экзамен. Преодолев это испытание, он получил возможность быть зачисленным в профсоюз театральных декораторов и работать в лучших нью-йоркских театрах. В течение двух последующих лет художник принял участие в нескольких успешных постановках, уверенно завоевывая известность в американском театральном мире.

Перебравшись окончательно в Нью-Йорк, Добужинский не принял этот город и старался при первой же возможности скрыться подальше от «отвратительных нью-йоркских миазмов и шумов». В 1940-е годы вместе с супругой Елизаветой Осиповной несколько месяцев в году они проводили на севере – в штатах Род-Айленд и Коннектикут, и в Канаде.

Рожанковский не был учеником Добужинского, как не был он и последователем «мирискусников» и любых других художественных групп и течений. Тогда какими же нитями будет связана их многолетняя дружба? Какие «парные меридианы» объединяли два разных по возрасту, жизненному и живописному темпераменту характера? В тревожных холодноватых рисунках Добужинского (особенно нью-йоркского периода) никогда не находилось места солнцу. Работы Рожанковского американского времени, напротив, всегда были залиты солнечным светом. И все-таки, как показывает сохранившаяся переписка, таких соединяющих нитей было немало: любовь к книжной графике, общий девиз в работе (ничто не делать безразлично, без интереса), ностальгия по Петербургу – городу детства, обоюдная нелюбовь к Нью-Йорку. Сближали и пережитые эмигрантские перипетии – каждому в жизни не раз приходилось срываться с места, где уже были пущены корни, менять города, переезжать из одной страны в другую, с одного континента на другой.

Когда и при каких обстоятельствах судьба свела художников впервые – точно не установлено. В их биографиях было достаточно много «пересечений». Знакомство могло случиться еще в дореволюционной Москве. В 1912–1914 годах студент МУЖВЗ Рожанковский в качестве помощника художественного декоратора в МХТ участвовал в постановке ибсеновского «Пер Гюнта». В этот же период Добужин-ский создавал в Художественном театре эскизы декораций и костюмов к спектаклю «Николай Ставрогин» по роману Достоевского «Бесы». Во время Первой мировой войны оба художника находились в эпицентре военных событий в Польше и Галиции, отправляя фронтовые зарисовки в журнал «Лукоморье». Не исключено, что пути двух «участников военного похода» (так были подписаны их рисунки в журнале) сходились уже тогда. Встречаться они могли и во Франции в салоне Марии и Михаила Цетлиных⁴⁹, либо уже в Америке. Нью-йоркская квартира Цетлиных, перебравшихся в 1941 году из оккупированной Франции в США, продолжала оставаться центром русской культурной эмиграции, как это было прежде в Париже. На «вечерах у Цетлиных» собирались писатели, художники, политические деятели, философы (М. Алданов, А. Яковлев, М. Добужинский, А. Керенский, Г. Федотов и другие)⁵⁰. Это был круг и «Нового Журнала»; позднее Добужинский был приглашен сделать новую обложку для издания.

Судя по автографу М. Добужинского, оставленному на форзаце миниатюрного издания повести А. Пушкина «Станционный смотритель»:«Федору Степановичу Рожанковскому от автора сих рисунков на Рождество. N.Y. 1941», первая их встреча в Нью-Йорке состоялась еще в 1941 году⁵¹.

Самое раннее из имеющихся в архиве Рожанковского писем к Добужинскому датировано августом 1944 года. После восьми месяцев тяжелой работы над книгой Animals Stories это лето Рожанковский проведет вместе с Ниной в прибрежном городке Бар-Харбор (Bar Harbor) на крошечном острове в штате Мэн. Там по утрам он шел на океан, захватив с собой писчую бумагу, устраивался на скалистом берегу с видом на Французский залив и писал письма, одновременно зарисовывая парусные шхуны на взморье и цепочку из пяти «островов-ежиков», которые напоминали ему эскадру дредноутов, бросивших якори перед городом на рейде. 

Письма он писал на бумаге большого формата размашистым почерком, всегда оставляя место для рисунка. С собой, как обычно, художник носил альбом для зарисовок, который одновременно служил ему и дневником. В нем велась ежедневная хроника жизни в Бар-Харборе, на первых страницах альбома – рисунки домов и деревьев, отражающихся в мокром асфальте, барочного фонтанчика – одного из главных символов города, номер в небольшом отеле Bar Harbor View House, где они поселились сначала.

 

«Нам хотелось комнату с видом на море, – напишет Рожан в альбоме в первый день приезда, – но мы не думали увидеть серые быстро бегущие тяжелые тучи, льющие на залив и острова космы дождя. Ну и пусть льет как из ведра, пусть промокну завтра, но буду ходить по берегу и без грусти вспоминать нью-йоркские вонючие улицы, запах бекона и гарь автомобилей.»

 

Через день появится новая запись, с более мажорным настроением: «Наша комната на последнем этаже. Из окна видна пристань. Утром море изумрудного цвета и рукой подать до одного из островков. В чистом утреннем воздухе четко видны ели и березы по его хребту и лужайки спускаются к скалистому берегу. Этот пейзаж входит в мою комнату и украшает ее беспредельно утром, днем и вечером».

 

На следующей странице – комната, вид из окна, умывальный шкафчик, на нем два керамических кувшина, тазик и мыльница, расписанные незатейливым цветочным орнаментом, и рядом восклицание:

 

«До чего же хорош мой умывальник! Я всемирный противник механизации^[ix]. Мысленно проклинаю современный стиль и плюю на горячую воду в эту жару. Должен пояснить – с утра светит солнце. Вымытые сад, сквер и домики блещут и встает тихий жаркий день. Набиваю сумку всем, что пригодится на берегу, и идем завтракать. Всё в отельчике улыбается и блестит. Немки на месте – надраивают коридорчики, лестницу, убирают комнаты. Просят оставить ключ».

 

Следующий рисунок, выполненный на всю страницу, подписан коротко и нежно: «Нина в девичьей». Лицо девушки сосредоточенно, она погружена в рукоделие, склонившись над столом. На фоне открытого окна – кувшин с полевыми цветами. Нина в рисунках Рожана вяжет не только в гостиничном номере, но и на берегу залива, уютно устроившись в тени под скалой. Рожан тем временем раскладывает газеты, табак, книги, очки и зачарованно смотрит на ее спину. Фигура девушки в рисунках схвачена в самых разных ракурсах. К одному из них Рожан добавляет:

 

«Бегают спицы, цепляются нитки, разматывается клубок, и стежка за стежкой растет мой свитер. Он обгоняет мою книжку». Серия последующих набросков Нины в купальнике (повернувшейся к художнику спиной или лежащей на гальке) сопровождается шутливыми комментариями: «Очаровательная лень не дает ни на чем сосредоточиться. Спина Нины выводит меня из оцепенения. Фиксирую. Вот довольно приблизительно ‘назначен’, как говорили в XVIII веке, контур. Спина двигается, ее контуры заслоняют море, скалы и острова. Как волны о скалу разбиваются о спину мои рисунки. Схвати-ка, попробуй! Но я пробую и мне не удается. Я повторяю в большем альбоме и добиваюсь большего. Но спине тоже не сидится. Она ложится на живот и уходит из поля моего зрения – я поражен тем, чем она кончается...»

 

На страницах бар-харборского альбома множество изображений с чайками: Нина и чайки, чайки на пирсе, в небе, на крышах домов.

 

«Чайки ждут рыбаков, – напишет Рожан под рисунком, – рыбаки привозят рыбу. Рыба эта – треска. Вонь вокруг пристани специфическая – треской. Нина носом воротит. А для меня сладок этот запах и встают в памяти московские извозчичьи трактиры, рабочий люд, звон сдвигаемых стаканов. Опрокинутый над ними полштоф^[x], быстрое движение слева направо и водка разлита. И ни капли на прилавке! Ловкачи были московские ‘бармэны’. Проглочены стаканы, усы и бороды вытерты оборотной стороной ладони. И вот тут все – кто корявой вилкой, кто рукой – в миску с накрошенной в капусте треской... В этом запахе поэзия гамсуновской Норвегии. Его ‘Бродяга’ пропитан этим духом, как американка надушена Rue de La Paix by Guerlain⁵².

Ревель, гавань, пароходы, мечты увидеть свет и эстонские ‘лайбы’, пахнущие той же треской⁵³. Чайки сидят, как выпиленные петушки, на гребне крыши и ждут ее – треску...»

 

Как и во многих письмах Рожанковского, в альбоме находится место и любимой «кошачьей» теме. Рисунок с одиноко сидящей на лужайке кошкой дополняют несколько карандашных строк:

 

«Чрезвычайно странно увидеть кошку, сидящую на полянке в лесу в пустынном пейзаже. Никаких признаков жилья кругом – и вдруг сидит пятнистая рыжая кошка и смотрит на поезд. Корова не вызывает тех же чувств, в ней меньше личного. Наша жизнь теснее связана с котами, хотя ни молока, ни мяса они не поставляют».

 

А вот какие забавные реминисценции вызвала у художника «присевшая под кустик» девочка, на которую они неожиданно набрели на полянке леса:

 

«Девочка в кустах, – сказал я Нине, когда она спросила: ‘А это что???’. И вспомнил я командира 21-й пехотной дивизии свитского генерала Некрасова⁵⁴. У него была пышная борода в две стороны. И называли его все в дивизии «ж-а в кустах», что тогда в свою очередь мне напоминало страничку ‘Вильгельма и Морица’, где в кустах был изображен голый Макс или Мориц с круглой задницей, т.к. собака стащила у него платье. Сильно тянул меня к себе тогда этот рисунок, а чего???..»⁵⁵

 

В Бар-Харборе Рожан и Нина проведут два месяца. Пожив какое-то время в отеле, позже они снимут дом с видом на залив по адресу 40 Main Street Bar Harbor (дом этот сохранился и сегодня). Здесь Рожанковский заканчивал Animal Stories, вторую книгу в серии Golden Books⁵⁶. Это была гигантская работа – к сорока шести рассказам, написанным Дюпле, Рожанковский создал двести чудесных цветных иллюстраций. Но художника с его исключительным чутьем краски совсем не устраивала передача цвета во время печати и поэтому он был вынужден ездить из Бар-Харбора в типографию Poughkeepsie, город в штате Нью-Йорк, где печаталась книга, чтобы лично корректировать пробные оттиски. «...Неприятно глядеть на искаженные трехцветные краски и не радуют меня здешние системы репродукции», – жаловался он в письме Добужинскому⁵⁷.

В путевом блокноте сохранились подробности и этой поездки:

 

«...Прямо с утренней прогулки пришлось сесть на bus и ехать через Бостон и Албани в Покипси, где листы белой бумаги, сложенные в башню, пролетев через 2 вала, вылетят напечатанными в две краски. И уже с другой стороны будет расти эта башня. Пуск краски урегулирован. Клише мерно смачивают водой. Машина гудит таким знакомым и бодрящим гулом – ты узнаешь в равномерном промельке линии, переворачивающей готовые листы, твои рисунки (пока в двух красках). Кажется, твоя работа кончена и надо положиться на машину. Не верь!

Я еду в первом классе (издатель заплатит, т.к. машине трудно всё же без меня и она накуролесит) и передо мной десять затылков, из которых два прикрыты шляпами – это, верно, дамы. Затылки слева повернули свои кресла налево. Правые смотрят направо. И за окнами все меньше лесистого и озерного Мэйна. Скоро Бостон. Бостонцы гордятся, кажется, своим городом. Его несхожестью с Нью-Йорком и, само собой, несхожестью на нью-йоркцев. Пожалуй, дам им это право, хотя я приехал не на Mayflower⁵⁸, а на «Навемаре», и не в Бостон, а в Нью-Йорк, – не люблю нью-йоркскую шушеру, сам город (кроме Rockfeller Center’а), его климат, запахи, и весь этот вонючий базар в интеллектуальном и материальном плане мне претит восемь месяцев кряду в году. Здесь ты освобождаешься из этих пут. Если ты даже не семи пядей во лбу, а хотя бы возвышаешься над уровнем – за тобой ухаживают, уважают. Наконец, любят. Тебя не обкрадывают, не унижают и не умаляют твоих достоинств, как в любой ‘культурологической’ европейской стране»⁵⁹.

 

К концу пребывания в Мэне оставшиеся страницы альбома были заполнены видами городка Эллсворт (Ellsworth), сохранившего очарование Новой Англии, горы Кадиллак в национальном парке Акадия, серией чувственных ню-рисунков Нины. Тогда же будет отправлено и письмо Добужинским:

 

«Дорогой Мстислав Валерианович и

Дорогая Елизавета Осиповна

Давно хотелось привет Вам послать отсюда, узнать, как живете, если не уезжали от жары – посоветовать, если уезжали, то порадоваться. Читая здесь газеты, пугаешься тем более градусам, что они не реомюрские⁶⁰.

Сюда я приехал в весьма усталом состоянии – этот год в Нью-Йорке был очень утомителен для меня. Bar Harbor, или как Иванов его называет (он здесь на неделю) Har Barbor, – чудесный городишко на очаровательном по своей нетронутости и по своим красотам острове. Публики мало и не пахнет курортом. Коммерсанты не дерут, такси тоже, отели от 1 дол[лара] до 15-ти в день. Платил 1 дол[лар] за чудесную чистую комнатку, из которой не хотелось выезжать. Сейчас мы сняли домик на месяц и готовим дома. Это счастье скоро кончится – 24 [августа] выезжаю в Нью-Йорк, и если Вы дома, рад буду рассказать о чудесах, которые здесь повидал. Два первых дня (это 24 июня) приезда были дождливы, зато замечательным был месяц июль. Купанье было бы восхитительным, если бы не вода – холодна, как бывала в июне в Балтийском море – окунаешься и чумеешь – я о плавании. Отсюда уезжал в Poughkeepsie <…>

Поздравляю с русскими победами и, видимо, недалеким освобождением Парижа, воображаю настроения парижан! Пушки слышны уже и тайно готовятся союзные флаги. Ужасно хотелось быть в эти дни там.

Шлю свои лучшие пожелания. Искренно уважающий Вас Федор Рожанковский.

Влад[имир] Степ[анович] Иванов просит меня передать его привет»⁶¹.

 

Вернувшись в Нью-Йорк, Рожан не задержится там больше недели и снова отправится на Западное побережье – на этот раз для того, чтобы собрать нужный материал для иллюстрированной Библии, очередного заказа Дюпле62. Там, в калифорнийских пустынях, он готовился «вдохновиться аутентичными пейзажами» и воспроизвести библейские сцены. В письме Добужинскому, которое начиналось с рисунка реликтового леса с гигантскими секвойями, сообщалось:

 

«Дорогой Мстислав Валерианович

Будучи в Нью-Йорке 4-5 дней после приезда из Bar Harbor-а, я  узнал, что вас с Елизаветой Осиповной в городе нет и тут пустился снова в дорогу на юг. Попав туда в прошлом году, меня очень обратно тянуло. В особенности интересно мне было повторить путешествие в предвидении ожидающей меня в этом году работы. Предстоит иллюстрировать Библию для детей. Тема, конечно, будет потруднее предшествовавшей, и я поехал собирать подходящие теме пейзажи, деревья и декорации. Сейчас сижу в горах недалече от Сан Франциско и переживаю ни с чем не сравнимые восторги, хожу по лесу 2000-летней давности. Расскажу на словах, до чего это не похоже ни на что. Вокруг вас современники фараонов растут как ни в чем не бывало. Тихо, как в огромнейшем храме. Кричат лишь голубые сороки, тихо проходят лани и еще тише прыгают чипмунки^[xi]. Получил Вашу открытку, будучи в Laguna Beach⁶³ в день отъезда. Здесь чудесная природа, но еще милее старички, у которых мы живем. Расскажу о них по приезде. Спешу закончить и отослать письмо, чтоб подвезли меня старички. Числа 27-го выезжаю из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Числа после 1 ноября рад буду увидеть вас и Елизавету Осиповну в добром здравии и побеседовать обо всем.

Искренно уважающий Вас. Ф. Рожанковский»⁶⁴.

 

Вдогонку к этому письму он отправляет видовую открытку с изображением секвойи в калифорнийском парке Big Basin Redwoods State Park и текстом на обратной стороне:

 

«Дорогой Мстислав Валерианович

Поправка к моему письму – среди леса, набросок коего я сделал в заголовке письма, стоят патриархи. Этому, например, 5 тысяч лет! 1-ый фараон бегал еще под столом, когда сей великан был солидным деревом. Его стримлайность⁶⁵ вверх умопомрачительна, что видно и отражается на слоге моем. Искренний привет Елизавете Осиповне и Вам».

 

В поездке по Калифорнии (Лагуна Бич, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Кармель) его сопровождает Нина, с лета 1944 года они живут вместе. Корреспондентке газеты «Monterey Peninsula Herald» (Monterey, California), которая брала интервью у художника, Рожан представляет Нину своей женой⁶⁶.

В числе корреспондентов Рожанковского середины 1940-х годов есть и имя Рокуэлла Кента⁶⁷. В июле 1944 года американский художник получит в подарок только что вышедший из печати экземпляр «Историй про животных» с автографом иллюстратора, отправленный  Рожаном из Бар-Харбора. «Я по-настоящему восхищен очарованием Ваших рисунков, милыми детьми и необычайным описанием животных. Я очень Вам благодарен за то, что Вы послали мне книгу», – ответит Рокуэлл Кент и пригласит Рожанковского посетить его дом-студию в Адирондаке⁶⁸.

Но, судя по всему, эта встреча не состоялась. Ответное письмо Кенту Рожанковский напишет лишь в конце уходящего 1944 года:

 

«Дорогой Мr Кент

Мне очень стыдно.

Когда я получил ваше любезное письмо в Бар-Харборе, я был готов поехать, чтобы увидеть вас. Я даже подготовил две ваши книги («Моби Дик» и «Рождество в Аляске») для того, чтобы вы оставили в них автографы⁶⁹.

Но неожиданно все мои приготовления были нарушены. Я обнаружил себя в Big Basin (Калифорния). Всё это время мне было трудно написать вам. Мой английский плох, и не было никого, кто мог бы помочь мне. Это было бы по-другому, если бы мы встретились когда-нибудь, – даже с моим плохим английским я бы поговорил с вами о многих вещах.

Теперь я вернулся в Нью-Йорк.

Мои наилучшие пожелания, и я надеюсь, что мы увидимся этой зимой, когда я поеду в Лейк-Плесид на неделю или две.

С наступающим Рождеством. Ваш Федор Рожанковский»⁷⁰.

 

В январе 1945 года на нью-йоркский адрес Рожана (NY 11, 20 West 9th Street) Кент отправит еще два письма. В первом (от 16 января 1945) он приглашал Рожана в гости и интересовался – почему он никак до них не доедет. Во втором Кент писал:

 

«Дорогой Mr. Рожанковский,

Ваша книга прекрасна^[xii]. Мы смотрим на картинки снова и снова и каждый раз с восхищением. Я удивляюсь Вашему знанию животных – не потому, что Вы рисуете их так прекрасно, а потому что Вы их приручаете и делаете их прекрасными.

Ваша книга очень напоминает мне немецкую книгу König Nobel⁷¹. Если Вы ее не знаете, я уверен, что Вам захочется на нее взглянуть, когда Вы приедете к нам.

К сожалению, трудно добраться из Вермонта в Нью-Йорк, т.к. нет мостов между Rouses Point, который находится далеко на севере от нас, и Crown Point, далеко на юге. Но вполне возможно, что когда будут сильные морозы, можно будет проехать по льду озера. Очень надеюсь встретиться с Вами»⁷².

 

Но и зимняя встреча тоже, по-видимому, не состоялась. Рожан с головой ушел в большую серьезную работу – по материалам, собранным летом в Калифорнии, создавалась детская Библия.

 

«Я работал как галерщик до самого февраля и только нашел стиль для этой Библии, как начал себя плохо чувствовать, желудок, как всегда, подложил свинью, и тогда мы с Ниной уехали в Вермонт, в милый пансион лыжного инструктора-норвежца (фамилия – Strome). После проведенных полутора месяцев я вернулся в Нью-Йорк полный сил. Это был Stowe (городок почти на границе с Канадой). До отъезда был ответ от Иветт, я посылаю ей посылку с питанием или одеждой каждую неделю. Сегодня она мне прислала радостную телеграмму, что получила сразу четыре, но в ужасном состоянии, но деньги и письмо, которые я отправил из Вермонта, она получила»,

 

– узнаем мы из его письма к Жоржу Александру в мае 1945 года⁷³. Письмо это заканчивалось радостной и весьма выразительной фразой: «Вермахт капут. Гитлер пошел на х...»⁷⁴.

К весне, когда большая часть заказа была готова, художник получил для работы еще дополнительные полгода. «Не надо думать о времени, когда нужно сделать красивую книгу», – услышал он от Дюпле, восхищенного рисунками будущей книги. Приободренный запасом времени, Рожан уехал на три месяца в Мэн, снял там небольшой домик и в ожидании Нины, которая приехала чуть позже, занялся его обустройством, продолжая спокойно работать над Библией. В июне из Бар-Харбора он напишет В. Иванову:

 

«...Здесь чудесно. Дрибный диждичек шел два первых дня – я майстрячил по дому⁷⁵. Вода холоднющая, никто не купается. Матросов нет – угнали. И забор сняли, что был вокруг их дома на пляже. Снимают вышки беспроводного телеграфа, пристань открыта для граждан. Нет, словом, военной обстановки.

Были на шашлычном берегу, чудесный провели день с шашлыками.

Я построил стол, вешалку, полки. Оборудовал себе рабочую комнату, купил за $3 кровать (дешевле, действительно, пареной репы). Зову Андрюшу^[xiii] в конце месяца этого или в начале следующего, т.к. иначе трудновато будет устроиться. Тут я, брат, нашел и привез с моря пень красоты необычайной, поставил в саду (столом служит) и наглядеться не могу. Пожалуйста, напиши мне адрес Вас[илия] Вас[ильевича] Сухомлина. У тебя есть его телефон. Поймай его дома или звякни во France-Amerique, газету, где он работает (в киоске найдешь), или к Слониму. Сие важно в связи с его отъездом во Францию⁷⁶. Пожалуйста.

Я впитываю в себя со сном все эти здешние прелести и прихожу в себя. Сегодня закрываюсь от солнца – подгорел вчера. Хозяйки нет. Иду на почту. Целую.

Купил выдавленные тюбики Вещилова⁷⁷.

Ждем. Ф. Рожанковский»⁷⁸.

 

В том же месяце, дождавшись приезда Нины, Рожан напишет Дубужинскому:

 

«Дорогой Мстислав Валерианович

Хотел написать по приезде сюда, да первые дни занялся устройством домика. Воспользовался отсутствием хозяйки. Набрал в погребе старых досок, наделал вешалок, столов и полок. Два дерева сирени около дома были похожи, скорее, на два огромных букета. Сирень давно кончилась в NY, а тут в цвету! Жасмин только в проекте. Ши-повник расцветает по дороге к морю – идешь, нюхаешь и вспоминаешь издательство ‘Шиповник’: Андреева, Горького, Муйжеля, Арцы-башева и других⁷⁹. Чудесно здесь стало с приезда Нины Георгиевны и ее подруги – с 6-го стоят летние дни, даже ночи теплые. Хозяйство упорядочилось, и я ухожу на берег, куда забираю книги или переплетную работу. В общем, чудесно. Вы пишете о воздухе – он незримо, пожалуй, является ценнейшим здешним эликсиром. Аппетит и без купанья явился (в море вода холодна очень). Спишь тут опять же за двоих. Я очень рад, что Вы с Елизаветой Осиповной довольны местечком вашим^[xiv]. Не знаю, но думаю, что мне придется поехать в Нью-Йорк или в Вашингтон (для первых бумаг), тогда возьму bus и, может, заеду к Вам. Очень хочется, чтобы Вы сюда заглянули. Условившись, устрою Вам убежище или в нашем домике, или недалеко. Очаровательнейшие места здесь есть. Берману я передал Вашу просьбу, и он мне (по телефону) обещал принести работы на Вашу квартиру⁸⁰. Вероятно, у Вас, Мстислав Валерианович, есть об этом сведения? На берегу моря нашел пробывший долго в воде пень с обрубленными корнями, перевез его (50 к[опеек] тракмен^[xv] взял за транспорт и постановку! Какая скромность (она была вознаграждена).). К себе в садик поставил корнями вверх. Что за чудная капитель получилась!⁸¹ Сервируем Вам на сем столе чудесном чаек и закусочку. Вчера первый раз в жизни сделал шарлотку. Сегодня еще чувствую себя именинником. Ждем друзей (в конце месяца Худякова, в начале следующего, Лодыженскую (доктора)⁸², а к середине его – Иванова).

Крепко жму Вашу руку и желаю всего хорошего Вам, Мстислав Валерианович, и Елизавете Осиповне.

Ваш Ф. Рожанковский (12 Mount Desert Street. Bar Harbor Maine)⁸³.

 

Как и большинство писем Рожанковского, это послание начиналось с традиционной заставки – карандашный рисунок зацветающего шиповника.

Ответные письма Добужинского не были богаты рисунками, но выглядели не менее художественно – с витиеватыми красочными буквицами, изящными виньетками-гирляндами, романтичными стрелами и раскрашенными сердечками. Отдельного внимания заслуживают послания в духе «экзерсисов пера Высоким Штилем». В них оба корреспондента, соревнуясь в красноречии и использовании «риторических фигур», стилистически подражают высокопарному слогу ироничных од Ломоносова и Тредиаковского:

 

«М. Добужинский – Ф. Рожанковскому

Господину Рожанковскому (Ф.С.), штабс-капитану от инфантерии, Кавалеру и Изящных Искусств Мэтру.

Город Невпорт на Рходе Исланде⁸⁴. Июня месяца 30-го дня 1945 г.

Дражайший Утешитель мой Рожанковский, Федор Степанович, дорогой!

В первых строках сего моего письма – СПАСИБО Вам за веселое письмецо Ваше, украшенное подходящими рисуночками, коими неустанно любуюсь.

Радуюсь за Вас, обретшего столь милейший (судя по красноречивейшему описанию пера Вашего) приют, украшенный к тому же столь Приятным и Грациозным Обществом.

Как бы (О!) желал бы посетить сей замечательный Уголок Природы и полюбоваться на жизнь Хозяйки мирной сей Хижины с обитателями (льницами) ея и купно с сим подивиться столь бы хотел я и на плоды рук любимого мной, подающего столь изрядные надежды, сего Молодого Художника: на картинки, изготовляемые оным, вдали от шумного Света и под сенью струй! Также, о сколь мечталось бы мне и оценить там соблазнительные (даже издали) произведения Высокой Кулинарии того же Многогранного Мастера и Друга моего!

Но: элас! (увы и ах!): мои старательные изыскания всяческих затейливых курьезов и пикантных гротесков, столь нередко ютящихся в пышных палатах и чертогах Американских Вельмож, в оном гор[оде] Невпорт сущих, и изучение разных изысканных стилей (из каковых нарочито славен луикенз четырнадцатый⁸⁵) предосадно препятствуют (пока?) осуществлению сего моего Заветного Желания и сосущего душу великого любопытства.

Однако, уповая на приятнейшее обещание Ваше оказать мне и супруге моей великую радость и по пути в г. Новый Iорк посетить тут мою американскую избушку, – сей перспективой утешаюсь и жду сего прекрасного дня не с терпением, а с жаждою буду!

Впрямь, остаюсь отменно уважающий Вас и глубоко преданный Вам, Предобрый Государь мой и Молодой Друг – с самыми почтительными комплиментами окружающими Вас изящному Обществу – Ваш Добужинский.

(Приписка на полях листа) Супруга моя к этим моим сантиментам присоединяет таковые же от Её Чувствительного Сердца. Паки Ваш»⁸⁶.

 

И еще несколько коротких фрагментов из многостраничных «опусов» художников: 

 

Ф. Рожанковский – М. Добужинскому.

9 июля 1945. Бар-Харбор (Мэйн) – Ньюпорт (Род Айленд)

 

«...Изволите ли в Океан погружаться или сие вредным для органона^[xvi] почитаете? Достойно примечания: в здешние берега холодных струй тяга, из Гренландии идущая, отменно ледяную воду гонит, кою человеческое нормальное существо от силы перенести может. Погружаясь в некий натуральный резервуар, в отлив в скалах остающийся и лучами светила согреваемый, я [от] холодного потрясения бегу, ибо к работе сердца своего в решпекте пребываю. Полагаю, воды Невпорта отлично теплее наших быть должны, чем пребывание Ваше при них услащают⁸⁷».

 

М. Добужинский – Ф. Рожанковскому

12-14 июля 1945. Ньюпорт (Род Айленд) – Бар-Харбор (Мэйн)

 

«...Спрашиваете Вы меня, Драгоценный Приятель – не омываю ли я телеса свои водами Океана Атлантического? Отнюдь: бурные и даже подчас ласковые волны морские, чудное очесам являя зрелище, к погружению в оные меня не влекут, ибо тихие струи рек и зеркальные затоны оных, в коих любят отражаться ветви Ив Плакучих, сызмала и присно мне любезнее сих, но и Ваш теплованный Резервуарий (уподоблю его невеликому озерку или обширной ванне, куда окунаете Вы, друг, мужественный корпус Ваш) был бы и мне отменно приятен.»

 

Подобные эпистолы в духе «чудных словосплетений» сочинялись иногда в течение нескольких дней и были весьма объемны. Так, например, письмо Рожана, отправленное Добужинскому в июле 1945 года, написано на десяти страницах (!) формата А4. В нем он делится и печальной новостью, которую узнал от Владимира Иванова:

 

«Тяжкую потерю, нас всех постигшую, с горечью объявляет – ибо кончил свою земную юдоль наш друг и художник славный – Иван Яковлевич Билибин. Весть о сем он в Нов[ом] Рус[ском] Слове вычитал, кое оную из московских Известий перепечатало. Мир же праху твоему, дорогой Иван Яковлевич!»⁸⁸

 

В 1952 году Добужинские покинут на пять лет Америку и уедут в Европу. Последнее из писем, которые будут представлены в последующих главах, заканчивается 1955 годом. Общение двух художников не прекращалось до самой кончины Добужинского в Нью-Йорке в 1957 году, но, судя по содержанию переписки, не все ответные письма Мстислава Валериановича сохранились. Часть корреспонденции могла быть утрачена при наводнении, случившемся в начале 1960-х в доме Рожанковских в Бронксвилле во время их отсутствия в США.

Публикуемые письма приведены в соответствие с современными синтаксическими и пунктуационными нормами с сохранением некоторых особенностей авторского стиля (например, в письмах Рожанков-ского в приветствиях, как правило, не ставились знаки препинания); без изменений оставлена авторская передача топонимов. В угловых скобках раскрыты сокращения; выделенные авторами переписки слова отмечены курсивом.

 

(Продолжение следует)

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

Автор приносит благодарность за помощь в процессе работы над текстом и предоставление материалов семейного архива Татьяне Федоровне Рожанковской-Коли, а также выражает большую признательность бостонскому коллекционеру-исследователю Михаилу Ковнеру. Отдельная благодарность сотруднику французского архива Франку Вейрону (Franck Veyron, responsable du département des archives de La contemporaine, head of the archives department in La contemporaine Nanterre, France), а также французской исследовательнице Беатрис Михельсен (Béatrice Michielsen).

Принятые сокращения:

BDIC – Bibliothèque de documentation internationale contemporain

САР – САР (Семейный архив Рожанковского)

AIGA –The American Institute of Graphic Arts.

 

1. Ф. Рожанковский к М. и Т. Осоргиным. 18. VII. 1941. Cadiz. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

2. «Джойнт» – American Jewish Joint Distribution Committee (сокр. JDC), Американский еврейский объединенный распределительный комитет. Крупнейшая американская гуманитарная организация, созданная в 1914 году, оказывающая экстренную помощь еврейским общинам, пострадавшим от войн (штаб-квартира в Нью-Йорке).

3. После этого рейса судно «Навемар» вернулось к обычной торговле, но было торпедировано и потоплено в Гибралтарском проливе 23 января 1942 года итальянской подводной лодкой «Барбариго».

4. О жизни и научном наследии Георгия Петровича Федотова (1886–1951) на сегодняшний день написано немало исследовательских статей (напр. А.В. Антощенко, С.С. Бычков), защищены более десятка диссертаций. В России издано двенадцатитомное Собрание сочинений (1996–2015). В 2023 году в «Новом Журнале», многолетним автором которого был Г.П. Федотов, опубликована книга С.С. Бычкова «Свободы сеятель пустынный... Жизнь и труды русского мыслителя Георгия Федотова» (№ 311-313, 2023), добавляющая интереснейшие и важные штрихи к портрету выдающегося мыслителя XX века.

5. Из интервью с Татьяной Коли (Адамович, М. (2011) Портрет семьи на фоне эпохи. НЙ: «Новый Журнал». № 264. С. 279).

6. Г. Федотов к Е. Нечаевой. 30.VIII.1941. Письмо цитируется по машинописной копии, источник хранения – САР.

С семьей Коварских Федотовы дружили еще в Париже. Коварский Илья Николаевич (1880–1962), врач, общественно-политический деятель эмиграции первой волны; член ЦК ПРС (пария эсеров) с 1909 г., после Октября 1917-го – член антибольшевистского Союза возрождения России; в 1940-х гг. – член Ньюйоркской группы Исполнительного Комитета ПСР, также – председатель Общества российских врачей Нью-Йорка. Его дочь, Коварская Вера Ильинична (1908–1983), художественный критик, мемуарист, была постоянным автором «Нового Журнала», газеты «Новое русское слово» и амер. журнала Time. Жили в эмиграции во Франции с 1919 года. В 1940 году они переехали в США.

7. Слоним Марк Львович (1894–1946), писатель, литературовед, публицист. В эмиграции с 1919 года. В Париже был учредителем литературного объединения «Кочевье». С 1941 по 1962 жил в США. Преподавал в Сент-Лоуренс Колледже (Нью-Йорк). Читал лекции во многих университетах Америки и Европы. С 1963 года переселился в Женеву, где и скончался. Сухомлин Василий Васильевич (1885–1963), член партии эсеров, публицист, переводчик. Племянник О.Е. Колбасиной-Черновой. В 1941 году эмигрировал из Франции, прибыл в Нью-Йорк вместе с Г. Федотовым и Ф. Рожанковским на «Navemar». Был секретарем еженедельника France-Amerique. В 1954 возвратился в Советский Союз. Оставил воспоминания об осени и зиме 1940-го в Париже («Новый мир», 1965, № 12).

8. Лебедева Маргарита Николаевна, урожд. баронесса Спенглер (1885–1958), жена политического деятеля Владимира Ивановича Лебедева. Вместе с Г. Федотовым семья Лебедевых плыла из Севельи.

9. Поселившись в Нью-Йорке, И. Раузен основал типографию Rausen Publishers, где издавалась эмигрантская литература. В типографии Раузена вышло несколько книг с обложками Рожанковского.

10. Горди Мишель (Мишель Гордей, наст. Михаил Самойлович Раппопорт, 1913–2005), журналист, автор книги «Виза в Москву» (Michel Gordey. (1951) Visa pour Moscou. Paris: Gallimard), первый муж Иды Марковны Шагал.

11. Center for Jewish History. Hias-Higem Arcives. Lists of passengers on the S.S. Navemar, 1941, series I, File XX-9.

12. На протяжении всей жизни Рожанковский собирал книги. Еще в Париже он начал пополнять свою библиотеку редкими изданиями, часто посещая на улице Одеон (22 Rue de l’Odeon) мастерскую известнейшего мастера роскошного переплета Григория Левицкого (наст. Григорий Гимпель, 1885, Херсон – 1969, Париж).

13. New York Post. September 12, 1941. С. 1.

14. Ривкин Иосиф Александрович (Josef Riwkin, 1909, Одесса – 1965, Париж), переводчик, журналист, редактор, издатель. Подробно о нем см.: «Новый Журнал», № 321, 2025.

15. В нью-йоркскую гавань «Navemar» пришел 12 сентября, но ровно сутки судно стояло на карантине.

16. В 1941 году на территории Центрального парка в небольших павильонах зоосада еще можно было увидеть крупных хищников и даже слонов. Позже из-за нехватки места они были перевезены в Бронкс. Рожан с болью смотрел на томящихся в неволе львов и ягуаров, но в то же время он мог наблюдать и другую трогательную картинку: в начале сороковых смотрители нью-йоркского зоопарка читали шимпанзе вслух свежие газеты, чтобы поддерживать с ними эмоциональный контакт.

17. Речь идет о художнике А. Т. Худякове, с которым Рожанковский последний раз виделся в Берлине в 1923 году (подробнее см: Вульфина, Л. «Художник Ф.Рожанковский. 1917–1919». (2025) «Новый Журнал». № 319. С. 271-273). Второй друг – живописец и скульптор В.С. Иванов, знакомый с Рожанковским со студенческих лет в Москве (подробнее см.: Вульфина, Л. «Художник Ф.Рожанковский. 1925–1935». (2025) «Новый Журнал». № 320. С. 310-316).

18. На обратной стороне письма красным карандашом сделана приписка от Ривкина: «Наконец Рожан прибыл. Мы отпраздновали приезд, а теперь возьмемся за работу». Ф. Рожанковский к Т. и М. Осоргиным. 16 сентября 1941 года. Нью-Йорк. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12. BDIC – Nanterre.

19. Газета «Новое русское слово», 6 октября 1941. С. 3.

20. Э. Ривкина к М. Осоргину. 16 сентября 1941 года. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/5. BDIC – Nanterre.

21. Harper's Bazaar Magazin. December 1941. C. 76; Harper's Bazaar Magazin. The editor’s guest book. December 1941. C. 3.

22. Федотова Нина Георгиевна (1916–1992), дочь Елены Николаевны Нечаевой, удочеренная Г.П. Федотовым.

23. Речь идет о супругах Животовских, друзьях Рожанковского (Сергей Сергеевич и Елена Николаевна). Возможно, С.С. Животовский – сын С.В. Животовского (1869–1936), графика, журналиста нью-йоркской газеты «Новое русское слово».

24. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой.16.06.42. West Port. Connecticut – 711 Pelham Road (Russian Village). New Rochelle (САР). Владимир Степанович Иванов (1885–1964), дружил с Рожанковским со студенческих лет в Москве. Близкие друзья называли его Вольдемар. См. о нем: «Новый Журнал», № 320, 2025. Ланковский Борис Сергеевич (1891–1943), эмигрант, одноклассник Рожанковского по Ревельской Александровской гимназии. Скончался в Нью-Йорке. Его отец, Ланковский Сергей Николаевич, был преподавателем правоведения в той же гимназии.

25. М. Осоргин к Ривкиным. 20 сентября 1941 года. Шабри. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/5. BDIC – Nanterre.

26. Папчинская Александра Степановна скончалась 21 февраля 1942 года. Вместе с братом С.С. Рожанковским похоронена на Пискаревском кладбище.

27. Из письма С. Рожанковского к Ф. Рожанковскому. 1 марта 1941. Ленинград – Аржантьер (САР).

28. Книга «Путешествия Жака Картье» (The Voyages of Jacques Cartier) с иллюстрациями Ф. Рожанковского была издана Эстер Аверилл в Нью-Йорке  в издательстве Domino Press в 1937 году.

29. Все годы жизни во Франции Рожан  поддерживал родных в России. Об этом свидетельствуют и письма Сергея: «Дорогой брат Федор! Твое письмо от 28/VI получили 6/ VII в 7 ч. утра под квитанцию. Спасибо, родной наш человек, за твои братские-отеческие прямо-заботы обо мне и о Зине. <...> Твое сообщение, что ты выслал и мне, и Зине материи, приятно меня поразило большим сюрпризом, а главное и возможностями твоими – наличие у тебя навернувшихся и навертывающихся заработков – это приятно! Смело скажу: мы с тобой не из последних художники. Я тоже, кажется, не безуспешно начал очень недавно делать сепией рисунки для Музея Истории Религии Ак[адемии] Наук. Пока я доволен и мной довольны. Целуем тебя и Иветт». (Из письма С. Рожанковского к Ф. Рожанковскому. Ленинград – Плесси Робинсон. 11.VII.1937. САР).

30. Fritz Eichenberg (1901–1990), американский график немецкого происхождения, большой друг Рожана.

31. Чураевка – русское поселение на окраине города Саутбери (Коннектикут), основанное эмигрантами Г. Гребенщиковым и И. Толстым в 1920-х годах. Андрей Худяков, друг Рожанковского, приезжал туда в летнее время. О художнике А.Т. Худякове (1894–1985) см.: «Новый Журнал», № 319. 2025.

32. Джон Пауэрс (1892–1977), создатель первого модельного агентства в Нью-Йорке.

33. Из письма Ф. Рожанковского к Н. Федотовой. 9 июня 1943. Нью-Йорк – Нью-Рошелль. САР.

34. John James Audubon (1785–1851), американский натуралист, орнитолог, художник.

35. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. 6 июля 1943. 50 W 8th Street (NY) – Forest Park (PA). САР.

36. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. 4 августа 1943. Nantucket (Mass) – Forest Park (PA). САР.

37. Там же.

38. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. 10 августа 1943. Province Town (Mass) – Forest Park (PA) САР.

39. Речь идет о приятеле и коллеге Рожанковского по работе в парижском издательстве Lecram Press, американском художнике Жорже Александре. Вернувшись из Парижа, Ж. Александр жил в Калифорнии. В те годы он с женой проживал по адресу: 407 Hope St. Los Angeles 13 (Calif).

40. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. 16 августа 1943. New York , 50 W 8th Street (NY) – Forest Park (PA). САР.

41. Художник с юности занимался составлением гербариев, собирал камушки, раковины, реликтовые камни, минералы, выброшенные на берег дрифтвуды.

42. Рожанковский часто искажал в письмах слова и писал их так, как слышал – заменяя буквы, пропуская звуки, иногда намеренно с ошибками, для усиления иронического эффекта.

43. Рожанковский пишет о встрече с американским актером Кларенсом Нэшем (Clarence Nash, 1904–1985), который был официальным голосом Дональда Дака с первого появления этого персонажа в 1934 году и до 1983 года.

44. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. 27 августа 1943. Los Angeles (Calif) – Forest Park (PA). САР.

45. Фильм-мюзикл «Рапсодия в голубых тонах» («Рапсодия в стиле блюз», «Rhapsody in Blue»), беллетризованная биография американского композитора и музыканта Джорджа Гершвина (1898–1937); вышел на экраны в 1945 году.

46. Опалов, Леонид. «Магнетическая личность русского художника-иллюстратора Федора Рожанковского». (1944). Газета «Новая Заря». Сан-Франциско. С. 3.

47. Ф. Рожанковский к Н. Федотовой. 8 сентября 1943. Santa Fe (N.M.) – 330 W 108 Street (NY). САР. Владимир Антонович Левандовский (1873–1946), офицер, генерал-майор, участник Русско-японской и Первой мировой войн.

48. Там же.

49. Цетлин Михаил Осипович (псевд. Амари, 1882–1945), поэт, редактор, издатель, меценат. Один из ведущих сотрудников «Современных записок» (Париж), один из основателей (совместно с Марком Алдановым) и гл. редактор «Нового Журнала». Мария Самойловна Цетлина (Тумаркина, 1882–1976), жена М.О. Цетлина, общественный деятель, меценат.

50. В коллекции, переданной Марией Цетлиной в 1959 году в дар городу Рамат-Гану (Израиль), хранились в т.ч. рисунки Ф. Рожанковского («Девушка с гитарой», 1929) и М. Добужинского (портрет Александра Гречанинова, 1944).

51. Повесть А. Пушкина «Станционный смотритель» (М.: «Международная книга», 1934) с иллюстрациями М. Добужинского была издана тиражом 800 экземпляров специально для Всемирной книжной выставки в Париже.

52. Rue de La Paix by Guerlain – легендарный парфюм с цветочным ароматом, созданный в 1908 году от парижского бренда Guerlain.

53. Лайбы – суда, похожие на парусные лодки или небольшие баркасы, использовались на Балтийском море для перевозки грузов.

54. Некрасов Константин Герасимович (1864–1917), русский военачальник, командующий 21-й пехотной дивизией во время Первой мировой войны с февраля 1915 года по май 1916 года . Генерал-майор Свиты.

55. История немецкого писателя Вильгельма Буша про хулиганские проказы двух малолетних сорванцов, Макса и Морица, была одной из любимых книг детства Федора Рожанковского.

56. Книга Animal Stories вышла в издательстве Simon and Schuster в июле 1944 года. Первые 300 экземпляров были изданы в специальном тканевом переплете, каждый экземпляр подписан Жоржем Дюпле как автором, Рожанковским – как иллюстратором.

57. Ф. Рожанковский к М. и Е. Добужинским. 17.VIII. 1944. Bar Harbor, Maine (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США).

58. Мэйфлауэр (Mayflower) – английский корабль «отцов-пилигримов», перевозивший через Атлантику семьи английских протестантов из Англии в Новый Свет (в современный штат Массачусетс) в 1620 году, где ими была основана Плимутская колония.

59. Из путевого блокнота художника (САР).

60. Здесь Рожанковский сравнивает привычную ему шкалу Реомюра со шкалой Фаренгейта, по которой до сих пор измеряется температура в США. +24 по шкале Реомюра равнялось +86 Фаренгейта.

61. Ф. Рожанковский к М. и Е. Добужинским. 17.VIII. 1944. Bar Harbor, Maine (копия из САР). Письмо написано за два дня до начала сражения на Западном фронте (19 августа 1944 года), закончившегося капитуляцией немецких войск 25 августа того же года.

62. Книга The Golden Bible с иллюстрациями Ф. Рожанковского вышла в нью-йоркском издательстве Simon and Schuster в 1946 году.

63. Лагуна Бич (Laguna Beach), курортный город на берегу Тихого океана (в 80 км от Лос-Анджелеса), превратившийся в конце 1920-х гг. в крупнейшую  колонию художников в Южной Калифорнии.

64. Ф. Рожанковский к М. Добужинскому. 14 октября 1944 года. Сан-Франциско (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США).

65. Стримлайн (streamline) – такое название получил стиль обтекаемых форм в американском промышленном дизайне 1930-х годов. Здесь под «стримлайностью» художник, вероятно, подразумевает плавность линий, графическую «капсульность» стволов древних секвой, устремленных в высь неба (Ф. Рожанковский к М. Добужинскому. Лос-Анджелес – Нью-Йорк (20 West 58 Street). 15 октября 1944 (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США).

66. Alexander, Irene. «Rojankovsky Adds Scenes to Sketch Book». (1944) Monterey: Monterey Peninsula Herald. 14 ноября.

67. Rockwell Kent (1882–1971), художник, путешественник, воспевавший суровый северный стиль арктической Америки, книжный иллюстратор, автор автобиографической книги «Это я, Господи!».

68. Adirondack Mountains – горный массив и одноименный парк на северо-востоке штата Нью-Йорк.

Рокуэлл Кент к Ф. Рожанковскому. 2 августа 1944. САР.

69. Книга Германа Мелвилла «Моби Дик» с иллюстрациями Рокуэлла Кента, ставшими классикой американской графики, вышла в 1930 году. Вторая книга – «Северное Рождество» (A Northern Christmas) впервые была опубликована в 1941 году. В автобиографической повести Р. Кента художник описывает и иллюстрирует Рождество 1918 года, проведенное с девятилетним сыном в бревенчатой хижине на одном из островов у побережья Аляски.

70. Ф. Рожанковский к Р. Кенту. 12 декабря 1944. САР.

71. Книга сказок «Король Нобль» вышла в Германии в 1886 году с иллюстрацими немецкого художника Федора Флинзера (Fedor Alexis Flinzer. 1832–1911).

72. Р. Кент к Ф. Рожанковскому. 29 января 1945. САР.

73. Помимо посылок и денежной помощи от Рожана, Иветт получала переводы от Ривкиных. Через издательство они шли на адрес Осоргиных. В письме Т.А. Осоргиной от 19 августа 1945 года называются суммы, полученные ими из Нью-Йорка и отправленные Иветт. Всего до отъезда Рожанковского (с ноября 1940-го по апрель 1941-го) Осоргины передали Иветт 20500 франков. После отъезда Рожана (с ноября 1941-го по август 1945-го) – 40000 франков. Об этом говорится в письме Т.Осоргиной к И. и Э. Ривкиным от 19. 08. 1945. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine F Δ res 841/4/6. 4 ff. № 19.  BDIC – Nanterre.

74. Ф. Рожанковский к Ж. Александру. Май 1945. 20 W 9th St. N.Y. 11. САР.

75. Поскольку В. Иванов был родом из Екатеринослава (ныне Днепр, Украина), Рожанковский для усиления украинского колорита использует понятный им обоим суржик (хотя и довольно искаженный); правильное написание мелкого дождика в переводе с украинского – дрiбний дощик. По воспоминаниям дочери Рожанковского, выражения «майстрячить» и «кострячить» были частыми в лексиконе художника, когда он что-то мастерил из дерева.

76. В.В. Сухомлин готовился в то лето к отъезду. 19 августа 1945 года он покинул Америку и вернулся во Францию. Вероятно, Рожанковский разыскивал его, чтобы передать с оказией для Иветт деньги и очередную посылку.

77. Вещилов Константин Александрович (1878–1945), русский живописец, сценограф, ученик И. Репина. В 1922 году эмигрировал в Италию, потом во Францию. В 1935 г. переехал в Нью-Йорк. В начале сороковых покинул нью-йоркскую студию, жил и рисовал пейзажи в штате Мэн. Скоропостижно скончался от разрыва сердца в апреле 1945 года. С К. Вещиловым Рожанковский был знаком еще по Парижу. Вполне вероятно, что они встречались в Нью-Йорке или в штате Мэн, хотя документальных свидетельств этому нет.

78. Ф. Рожанковский к В. Иванову. Bar Harbor. 12 Mount Desert St. 12 июня 1945. САР.

79. «Шиповник» – частное издательство, основанное в 1906 году в Санкт-Петербурге Зиновием Гржебиным и Соломоном Копельманом. В 1918 году издательство переехало в Москву, закрыто в 1922 году. Издательство выпускало собственный альманах под одноименным названием, где публиковались русские писатели-символисты, как именитые, так и начинающие.

80. Суть просьбы остается невыясненной; вероятно, речь идет о театральном художнике Е.Г. Бермане (1899, Санкт-Петербург –1972, Рим). Евгений Берман с 1919 г. жил в Париже, в 1936-м эмигрировал в США, работал вместе с М. До-бужинским в Метрополитен-Опера, оформляя спектакли для «Русского балета Монте-Карло». С середины 1950-х гг. Е. Берман жил и работал в Италии.

81. Рядом с описанием чудной капители Рожанковский оставляет чернильный рисунок выброшенного морем пня с пояснением – «нечто подобное». На песчаный берег гавани Бар-Харбора из «кунсткамеры океанской» часто выбрасывались обломки корней деревьев. Все они заботливо подбирались Рожанковским, и после обработки их причудливые формы приобретали еще большую изысканность, из некоторых рождались диковинные звери, необычные безделушки. В семье художника до сих пор бережно хранятся деревянные «габрияки» – так Рожанковский называл находки. Габриах (или габриак) – персонаж из «Демонологии» Жана Бодена (16 век) – бес, который защищает от злых духов. Это слово было модно в российской литературно-художественной среде в начале ХХ века. М. Волошин назвал Габриахом найденного однажды на берегу «морского черта» из корня виноградной лозы. Это же имя было взято Волошиным и для псевдонима его друга, поэтессы Е. Дмитриевой (Черубины де Габриак).

82. Очевидно, речь идет о близкой подруге Нины Георгиевны Федотовой – Екатерине Ивановне Лодыженской (1916–2009), дочери Марии Петровны Лодыженской (урожд. Донская. 1886–1971), жены общественно-политического деятеля эмиграции, члена партии меньшевиков Ивана Ивановича Лодыжен-ского (1872–1957). С семьей Федотовых Лодыженские были знакомы еще в России. В 1923 году они эмигрировали в Париж. Вместе с ними Нина Федотова выехала в 1941 г. из Марселя через Лиссабон в Америку. Е. Лодыженская пошла по стопам матери, получив диплом врача-педиатра. С 1994-го по 2009 гг. Екатерина Ивановна была председателем Пушкинского Общества Америки.

83. Ф. Рожанковский к М. Добужинскому. Бар-Харбор (Мэн). Б/д., предположительно – июнь 1945 (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США).

84. Здесь и далее в письмах Рожанковского и Добужинского часто встречается именно такое написание Ньюпорта и Нью-Йорка – Нев-Йорк, Нев-Порт. Неизвестно, кто первым начал эту фонетическую игру, но она была подхвачена обоими корреспондентами. Возможно, название американских городов менялось ими намеренно для ассоциативной параллели с любимым Петербургом.

85. Louis Quinze – стиль французского рококо в декоративно-прикладном искусстве, сформированный во время правления Людовика XV. В то лето (как и в последующее лето 1946 г.) Добужинский жил в Ньюпорте, выполняя заказ финансовой корпорации города – запечатлеть сады и интерьеры богатейших вилл и дворцов американской знати, возведенных во второй пол. XIX века на Род-Айленде. Работа велась в поместьях банкира Гарольда Сэнда и оперного певца Максима Каролика (бывшего тенора Мариинского театра), в знаменитом мраморном дворце семьи финансиста Фредерика Принса и замке Elms угольного магната Бервинда, в резиденциях Вандербильтов, Стюарта Дункан, графини де Коцебу. Ряд дворцов были спроектированы известным американским архитектором Моррисом Хантом. Изначально планировалось издать альбом с воспроизведенными работами; судьба этого проекта неизвестна. Всего Добужинский создал более ста пейзажей и интерьеров – согласно договору, бывших собственностью заказчиков. Половина работ были представлены на выставке в Ньюпорте осенью 1946 года.

86. Ф. Рожанковский к М. Добужинскому. 30 июня 1945. Бар-Харбор – Ньюпорт (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США).

87. Ф. Рожанковский к М. Добужинскому. 9 июля 1945 года. Бар-Харбор-Ньюпорт (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США).

88. И.Я. Билибин скончался в блокадном Ленинграде 7 февраля 1942 года. В нью-йоркской газете «Новое русское слово» сообщение о его смерти было напечатано 20 июля 1945 года. В заметке от парижского корреспондента НРС «Скончался И.Я. Билибин» сообщалось: «Из Москвы получены сведения о том, что во время осады Ленинграда там скончался известный русский художник Иван Яковлевич Билибин. Подробности пока неизвестны» (НРС, № 12138, 20 июля 1945. С. 2). Ф. Рожанковский был хорошо знаком с И. Билибиным. Вместе они оформляли в Париже серию детских книг Album du Pere Castor (изд-во Фламмарион), в середине 1930-х летом не раз встречались на отдыхе в русской деревне Ла-Фавьер на Лазурном берегу. (Из письма Ф. Рожанковского к М. Добужинскому. Июль 1945. Бар-Харбор – Ньюпорт (копия из САР). Оригинал – в Бахметевском архиве Колумбийского университета).

 

---

i. Продолжаем публикацию глав из новой книги Л. Вульфиной, американского исследователя истории культуры эмиграции, о Ф.С. Рожанковском (1891–1970), известном франко-американском художнике, русском эмигранте. См. НЖ, №№ 318-321, 2025.↩

ii. Так Г.П. называл Елену Нечаеву.↩

iii. На самом деле, 4 сентября, но Рожанковский, видимо, сбивается со счета и ошибочно пишет четверг, 5 сентября, после чего все дальнейшие даты указаны со смещением на один день вперед.↩

iv. постановщика (фр.)↩

v. Иосиф Александрович Ривкин, Josef Riwkin↩

vi. образ жизни, способ существования (лат.)↩

vii. совершенно очаровательное существо (фр.)↩

viii. «Cоседкой» художника была Ирина Лебедева.↩

ix. Здесь же он делает рисунок современной раковины, рядом раскиданы труба с сифоном, вентили, сливная пробка, решетка, кран, разводной ключ.↩

x.  Полштоф – бутыль, а также старинная мера объема жидкостей (преимущественно алкоголя) в Российской империи; классический «десятериковый» штоф составлял 1,23 литра.↩

xi. сhipmunk – бурундук (анг.)↩

xii. Вероятно, речь снова шла о книге Animals Stories.↩

xiii. А. Худяков↩

xiv. С мая по июль 1945 года Добужинские жили в Ньюпорте, штат Род-Айленд.↩

xv. truckman – водитель грузовикa (англ.)↩

xvi. оrganon – организм (греч.)↩