Лариса Вульфина

Лариса Вульфина

 

Художник Федор Рожанковский[i]

 

ФРАНЦИЯ. 1935–1941
 

Продолжая рассказ о жизни Федора Рожанковского во Франции в предвоенное десятилетие, невозможно не остановиться подробнее на личности его соседа по Плесси-Робинсон – Владимира Сосинского1. Известный прозаик и критик, участник Белого движения, В. Сосинский жил в эмиграции с 1922 года и был преданным другом М. Цветаевой и А. Ремизова2. Переписка с ним занимает особое место в эпистолярном наследии художника.

Длинные многостраничные послания двух приятелей с авторскими рисунками, газетными вырезками и коллажами из журналов, а также видовые почтовые открытки со штемпелями самых разных стран и городов, позволили восполнить множество неизвестных событий и фактов в жизни как художника, так и писателя. Поэтому в ходе нашего повествования часто будут звучать слова самих авторов писем, ведь цитаты «от первого лица» вернее любого пересказа. Ценность этой корреспонденции заключается еще и в том, что в ней представлены письма как исходящие, так и ответные. В течение долгих лет дружбы В. Сосинский был счастливым обладателем целой коллекции оригинальных писем Рожанковского, которые по сути являются эпистолярными художественными произведениями – до 160 страниц «ин фолио», многие из которых украшены дивными красочными иллюстрациями3. Часть писем поступила в архив Рожанковского от Сосинского после смерти художника, другая была собрана и передана семье его внучатой племянницей Натальей Папчинской4.

Впервые Рожан и Сосинский встретились во Франции в 1933-м году и с тех пор были неразлучны до последних дней – даже когда их разделял океан. Спустя почти четыре десятилетия в своих воспоминаниях Сосинский расскажет о первом знакомстве с Рожаном:

 

«Первая моя встреча с Ф.С. Рожанковским произошла, когда мне было лет 14. Я учился в I реальном училище на Васильевском острове в Петербурге, в том самом здании, где когда-то были школьниками Гаршин и Надсон, портреты которых – помню их бархатные однобортные пиджаки – висели в нашем актовом зале. Шла Первая Мировая война. Весною 1915 года для выпускного бала в нашей реалке я рисовал концертные программки, по моде тех дней, украшая их батальными сценками. Делать с натуры эти сценки я не мог. И мне приходилось, слегка меняя расположение бойцов и коверкая другие мелочи, воровать их из урапатриотического еженедельника ‘Солнце России’. Из всех художников этого журнала меня больше всего привлекал своей мягкостью, стремительностью линии и своим радостным отношением к жизни Федор Рожанковский, печатавший в нем наброски тушью и акваре-лью с переднего края войны. В Париже, уже в возрасте за тридцать, мне было нелегко связать имя любимейшего художника моего отрочества с именем Ф. Рожана, которое я встретил на обложках самых нарядных для того времени книг для детей в издании ‘Пэр Кастор’: на этих книгах – и особенно на тех, что были подписаны ‘Ф. Рожан’ – воспиталось не одно поколение французов, бельгийцев, англичан и швейцарцев. Был 1933 год, печально знаменательный в мировой истории год, с которого пошли беда и национальный позор не только для одной Франции. Мы поселились тогда в новых жилых домах Ситэ-Жардэн (Город-Парк) Плесси-Робинзон. И вот только там я узнал, что именно Федор Степанович Рожанковский, идол моего отрочества, скрывался под именем Ф. Рожана у ‘Пэр Кастор’! Узнал я это очень просто: он оказался моим ближайшим соседом по домам в Плесси-Робинзон. После этой встречи – уже не в ‘Солнце России’ и не в ‘Лукоморье’, а наяву – мы прожили бок о бок целых 6 лет: мы стали не только соседями, но и большими друзьями. Он очаровал всех нас своим задором, веселым нравом, своей неистощимостью на всякие выдумки, и, главное, мы все тогда были молодцы! И хотя время было странное, полное тяжелых предчувствий, мы часто встречались на вечеринках, устраивали даже маскарады, и это, пожалуй, смахивало если не на ‘Пир во время чумы’, то на ‘Пир накануне чумы’, и при этом чумы самой страшной, коричневой»5.

 

Сосинский называл Рожанковского своим лучшим зарубежным другом. Были у него еще два ближайших товарища, ставшие родными и в буквальном смысле слова – членами семьи; речь идет о Данииле Резникове и Вадиме Андрееве6. Все трое впервые встретились в Константинополе, а позже, в Париже, женились на дочерях бывшего лидера партии эсеров В.М. Чернова. Две из них – сестры-близнецы Наталья и Ольга – были приемными. Их мужьями стали соответственно Д. Резников и В. Андреев. Сосинский взял в жены родную дочь Чернова – Ариадну7.

Благодаря дружбе с семьями Черновых-Резниковых-Андреевых-Сосинских Рожанковский оказался вовлеченным в широкий парижский круг литераторов-эмигрантов. В тридцатых годах ему были уже хорошо знакомы Нина Берберова, Борис Вильде, Владимир Варшавский, Марк Слоним, Довид Кнут, Юрий Софиев, Виктор Мамченко, Гайто Газданов. На сохранившейся в альбоме художника газетной вырезке из «Последних новостей», в которой А. Бенуа называет успех Ф. Рожанковского во Франции великим, а книги с его рисунками – бесценными, оставлен размашистый чернильный автограф Николая Евреинова (еще одного соседа художника по Плесси-Робинсон): «Горжусь своей дружбой с Рожанковским и пою ему ‘славу’!»8

Литературная среда была тесно спаяна с художнической, к тому же многие поэты и прозаики рисовали – Борис Поплавский, Николай Татищев, Сергей Шаршун, Илья Зданевич, Алексей Ремизов, Юрий Анненков, Лев Зак. Со многими из них Рожан познакомился на вечерах объединения «Кочевья»9.

В 1936 году Рожан оформил обложку посмертных стихов Поплавского10. Известно, что после его трагической смерти выручка от розыгрыша картин, рисунков и эскизов его домашней коллекции, среди которых были и работы Рожанковского, помогла скорейшему изданию произведений поэта11.

В парижский период Рожанковский, как и многие русские эмигранты из литературной, художнической и артистической среды, оказался в окружении масонов – к тому времени во французской столице насчитывалось не менее семи тайных русских масонских организаций. Еще в 1932 году Рожан присоединился к ложе «Северная Звезда» (L' Etoile du Nord).

Настоящим благом для Ф. Рожанковского стала дружба с М. Осоргиным (1878–1942)12. Их объединяло многое – искренность, отсутствие искусственности, любовь к природе и всему живому, страсть к книгам. А главное – каждый из них до последних дней сохранял не только юношеский облик, но и молодую душу. Михаил Осоргин был не только крупнейшим писателем. По воспоминаниям современников, он был замечательным человеком, умеющим как никто активно любить людей – особенно тех, кого он считал «настоящими» или, по крайней мере, способными ими стать13. Посвящение Рожанковского в братство ложи «Северная Звезда», которая была создана под юрисдикцией масонской организации «Великого Востока Франции», состоялось благодаря рекомендации Осоргина.

Маловероятно, что наш герой был идейно близок к кругу тайного закрытого общества. Масонство для Рожана, скорее, было возможностью находиться среди своих – членами ложи были выдающиеся художники, писатели и поэты В. Андреев, М. Алданов, В. Сосинский, Б. Поплавский, Г. Газданов, Н. Татищев, В. Жаботинский, А. Ладинский, М. Осоргин, Н.Д. Авксентьев, художники П. Нилус и И. Билибин и многие другие. С большинством из них его свяжет многолетняя дружба.

В Париже художник был хорошо знаком и с известным масонским деятелем Ростиславом Булатовичем14. Здесь, на улице Cadet, и в частных домах они встречались каждый второй и четвертый четверг месяца, читали доклады, спорили, делились новостями, налаживали связи, оказывали друг другу помощь, устраивали ужины (что тоже было весомой составляющей в среде вечно полуголодных эмигрантов). Не секрет, что многие «каменщики» рассматривали братство как большую семью эмигрантов-единомышленников, как союз взаим-помощи. Для кого-то это был «клуб», где можно было развернуть свои таланты. Из письма Николая Татищева15, одного из ближайших друзей Федора Рожанковского: «<…> Эта посвятительская традиция прошлых веков, которая может быть использована на добро и на зло, и может быть никак не использована – просто испошлена. Масонство – особая страна, где свои законы времени, пространства и причинности. Ребенку там может быть 81 год, старику – 3. Становясь гражда-нином этой страны (как Алиса в стране чудес), люди освобождаются от этих истин, как змеи от кож»16. В составе «Северной Звезды» Рожан оставался до начала войны и в предвоенные годы неоднократно иллюстрировал книги по франкмасонству. В первый год посвящения он оформил книгу Осоргина «Свидетель истории»17. В 1935 году проиллюстрировал книгу Татьяны Осоргиной-Бакуниной18, получив в подарок от автора экземляр с приклеенным на титульном листе локоном писательницы и автографом: «Федору Степановичу Рожанковскому, блестяще скрасившему содержание этой книжки»19. В 1936 году в Париже вышла книга еще одного видного деятеля русского масонства Льва Гойера20. Обложка «Семилепесткового лотоса» также была исполнена Рожанковским21. Ровно через год художник оформит обложку еще одной книги М. Осоргина, посвященной теме масонства, – повести «Вольный каменщик»22.

К середине тридцатых годов Рожану были рады и в доме Ремизовых. Знакомство это состоялось опять же благодаря новым друзьям по Плесси-Робинсон – Н. Евреинову, семьям Сосинских, Андреевых и Резниковых – верных помощников Алексея Михайловича и Серафимы Павловны. Художник был даже посвящен в члены созданного Ремизовым еще в царской России знаменитого братства «Обезвелволпал» («Обезьянья Великая и Вольная Палата»). В 1937 году он стал кавалером Ордена с собственнохвостной подписью обезьяньего царя Асыки, стоявшего во главе «тайного» общества, от имени которого Ремизов выдавал своим друзьям обезьяньи грамоты. На врученной Рожану грамоте с завитками и усиками он собственноручно напишет: «Грамоту оправил и повесил – красива!»23. Дальнейшая судьба этого памятного документа теряется. Известно лишь, что после отъезда Рожанковского в Америку в 1941 году кавалерская грамота осталась в брошенном доме в Медоне, когда немцы уже подступали к Парижу.

Об истории дружеских отношений с Алексеем и Серафимой Ремизовыми, завязавшихся в тридцатые годы, свидетельствуют и письма, хранящиеся в архиве Русского культурного центра в Amherst College24. В 1991 году они были переданы в дар университету американским дипломатом Томасом Витни вместе с коллекцией книг и рукописей, которую он собирал более сорока лет и на базе которой был основан Центр25.

Из письма Рожанковского к Ремизовым в январе 1937 года:

 

«Дорогой Алексей Михайлович. Дорогая Серафима Павловна. Моя вина перед Вами так велика, что и слов не найду для извинения <…> Много раз порывался быть у Вас, рассказать о M-me Gordon (Paris Soir)26, принести Аполлон – не удалось. Уехал сюда (в Аржантьер. – Л.В.), как эти последние два года, совершенно ни к чему, кроме как к отдыху, неспособным. Этот год с книжками моими всяческие неудачи меня преследовали, не глядя на мои старания, в силу технических и других причин большая работа сведена к малым художественным результатам. Много наговорено неприятного издателю и руководителю моей работой у Фламмариона и рад был, наконец, на лыжах в лесу и, глядя на снег, забыть всё это. У Madame Gordon в ее газетке требования такого низкого порядка и такое сюсюканье в детской странице, что ее молчок по Вашему адресу нисколько не удивителен. Она хочет в будущем заняться издательством – может, будет более свободной и независимой в выборе материала. Я ее просил написать Вам и отослать, если она не думает напечатать Ваши вещи. Не знаю, сделала ли она это. Прошу меня великодушно простить. По приезде, будучи свободным от горячки, что сопутствовала работе в конце года, буду у Вас и займусь иллюстрацией мышек и, надеюсь, найдем издателя и для русских, и для французов27. Примите мои искренние пожелания здоровья и удачи в новом кругловатом году:

1+9=10, 3+7=10=20

и простите за конец прошедшего. Искренно уважающий и любящий Вас Ф. Рожанковский. (5. I. 37. Argentière)»28.

 

Письмо это было написано в Аржантьере, курортном поселке, расположенном во Французских Альпах. Рожан и Иветт впервые приехали туда на отдых зимой 1935 года. Поначалу они снимали комнату у фермерской семьи Куттэ (Paul et Célina Couttet) с дивным видом на Монблан и всего лишь за 12 франков. Рожан писал своему парижскому другу Гастону де Сент Круа:

 

«Пожилая пара, живут с маленькой племянницей, двумя телятами и четырьмя коровами плюс ангорская кошка. В доме пахнет молоком и тем, что еще производят те же коровы – аромат приятный, в отелях такого не встретишь. Иногда по вечерам спускаемся к хозяевам, у которых есть радио. Но прослушать до конца хотя бы одну музыкальную пьесу не удаётся – ручка настройки крутится непрерывно, ибо нет большего удовольствия для хозяина, как менять станции, страны и города: из Милана в Тулузу, из Тулузы в Берлин... ‘Все эти певцы и певицы лишь орут’ – сходятся во мнении месьё и мадам, для которых единственным приемлемым музыкальным инструментом является аккордеон. Здесь чудесно, всё очень дешево и никаких спортивных знаменитостей из модных журналов»29.

 

Чтобы отправить письма, нужно было отправляться в Шамони (Chamonix) – городок у подножия Монблана, рядом со швейцарско-итальянской границей – там был рынок и почтовое отделение. Рожану хватало сорок минут, чтобы спуститься вниз, пролетая через еловый лес мимо деревушек с крохотными церквушками и красно-голубыми колокольнями. Под лыжами шуршал и поскрипывал снег, и ему казалось, будто некий пропеллер толкал его вперед. В такие минуты он представлял себя норвежским почтальоном, спешащим с письмом в городок, затерянный в долине среди гор. На его груди к лыжному свитеру был прикреплен значок с барельефом Пушкина. Этот памятный жетон 1937 года, изготовленный для ношения в петлице в честь столетнего юбилея поэта по заказу Пушкинского комитета в Нью-Йорке, он получил по почте от приятеля Владимира Иванова.

Художник полюбил Аржантьер. Здесь он приятно бездельничал, по-настоящему отсыпался, много катался на лыжах, и через три недели с новыми силами возвращался к трудовым будням в Париже. В 1939 году на соседнем участке с Куттэ он начал строить шале (сhalet) – крошечный деревянный домик в альпийском стиле, строительство которого было завершено к 1940 году.

Рожан и Иветт мечтали продолжить сложившуюся уже традицию – зимой отдыхать в Аржантьере, а так называемый бархатный сезон в конце августа-сентября (французы называют его arrière-sai-son) проводить на Лазурном берегу. На снимке из фотоархива парижского историка русской эмиграции Андрея Корлякова Рожан заснят в Ла Фавьере, сидящим на камне с походным рюкзаком за плечами, с неизменной курительной трубкой во рту, с легким прищуром вглядывающимся в даль30.

 

«Я в самом русском месте этого уголка, – напишет Рожан на обратной стороне фотографии, – здесь и Саша Черный, Билибин с Щекотихиной-Потоцкой, издатель Карбасников, Врангели, Зайцевы, приезжает в гости Стеллецкий, а до него завтракали с Б. Григорьевым. Ходили гулять с Наталией Гончаровой и Михаилом Ларионовым, которые сюрпризом прибыли из Монте-Карло. Были Цетлины с семейством – Сашенька Авксеньтьева писала всё время наши сосны и предполагала, что семена занесло морем из России – уж очень они похожие. Ф. Рожанковский»31.

 

В сентябре 1935-го Рожан и Иветт снова планируют отдохнуть в Ла Фавьере. Летом была закончена работа над новой книгой – история дикой утки Плуф из серии «Альбомы папаши Бобра»32. Рожан рассчитывал на выплату аванса, но оплата задерживалась, и поездка из-за этого чуть не сорвалась. Выручил друг Рожанковского, английский рекламный агент Л. Касдэн (Leslie Cusden). Лэсли часто помогал найти Рожану заработок в Англии – это были рекламные постеры для торговых домов, сезонные афиши для железнодорожной компании Southern Railway, серия плакатов для лондонского метро33. Благодаря подработкам Рожану, наконец, удалось уехать на море. Он едет с Иветт в Лаванду (рыбацкий поселок в департаменте Вар в километре от Ла Фавьера), прихватив с собой все материалы по следующей книге для Фламмариона, и заранее просит Фоше прислать ему текст «Зайки Фру» (Froux). Проходят две недели, но ни текст, ни аванс так и не были получены. Ситуация складывалась отчаянная – даже за обед платить было нечем, и тогда пришлось снова обращаться к помощи друзей. На просьбу мгновенно откликнулся Гастон де Сент Круа. На отправленные им по почте спасительные сто франков Рожан купил краски, бумагу и продолжил рисовать.

В марте 1936 года он начнет работать над еще одной «Азбукой», на этот раз для Фламмариона34. Вместе с Фоше они создадут увлекательную книгу-игру, которая по своей структуре будет сложнее «Букваря». По замыслу создателей «Азбуки», на основе отдельного рисунка должна была угадываться связь между начальным звуком и буквой. Каждая заглавная и рядом стоящая строчная буква сопровождались крупным изображением животного, под которым печатными буквами было написано его название. Таким образом маленькому читателю было легче запомнить форму и звук буквы, а название животного, в котором каждая буква была отделена от стоящих рядом с ней букв, помогало ему постепенно усвоить произношение слогов. А использование специальных карточек, которые отдельно прилагались к альбому, вовлекало детей и их родителей в общие буквенные и словесные игры. Во время работы над «звериной азбукой» художник не раз посещал зоосад, чтобы наблюдать за громкими гиббонами, ловко перескакивающими с ветки на ветку высоченного дерева. Внимательно изучал он и поведение своих «домашних моделей» – прожорливого сурка, любимого кота Шемино (Chemino), изящных доверчивых горлиц. Все они найдут свое место в новой «Азбуке». Задачей Фоше и Рожана было создать изображения, которые бы вызвали у ребенка интерес к окружающему его миру и расширили его знания.

Работа эта одинаково увлекала и художника, и педагога, и прерывалась лишь во время волны забастовок печатников и издателей, охвативших весной 1936 года всю Францию. Одновременно продолжалось и сотрудничество Рожана с Domino Press.

 

«Забаставка во Фламмарионе закончилась и оба моих издателя снова начали работать. Я обязан контролировать свою работу в двух разных частях Парижа, – сообщал Рожан в письме Эстер Аверилл весной 1936 года, – для ABC, которая печатается на Porte de Clignancourt35, и Bear and Scaf, Le Phoque (1936) на Porte des Lilas36. В остальном всё идет хорошо и я ожидаю первую часть Кука (Captain Cook). Книга для детей почти готова – где издатели?»37

 

Отношения с Полем Фоше в то время внешне еще оставались ровными и уважительными, но причины для разногласий уже появились. Из-за постоянных недоплат и нарушений договора Рожан всё чаще и чаще оказывался в положении просящего.

 

«Был я в бухгалтерии по поводу гонорара. Из 10 тысяч за ‘Азбуку’ я получил в апреле 2 тыс. и за ‘Календарь’ в июле еще тысячу. То есть мне должны 8 тыс. за ‘Азбуку’ (из которых я вам верну занятую в прошлом году тысячу) и 2,5 тыс. за ‘Календарь’. Не смогли бы вы мне написать, дорогой месьё Фоше, что я должен делать, чтобы получить эти деньги, – думаю всё же съездить в постоянно откладывающийся отпуск (Марокко? Тунис? Палермо?)»38.

 

Пройдет еще несколько месяцев, и в очередном письме к Фоше художник будет вынужден снова умолять выслать ему плату за работу:

 

«Дорогой месьё Фоше, я снова о волнующем меня денежном вопросе. На этот раз письмо из Министерства финансов от судебного пристава, который явился ко мне описывать имущество, но нашел дверь закрытой и согласен еще немного подождать. Я благодарю вас за добрую новость (о повышении гонорара) и прошу вас выслать мне плату за январь (как в прошлый раз, телеграфом, пожалуйста!). Я обещал приставу заплатить налог до конца месяца»39.

 

Но Фоше не спешит пересматривать принятые Рожаном условия договора. Свои аргументы он сначала излагает в письме, адресованном Шарлю Фламмариону:

 

«Три книги, иллюстрированные им (Рожаном. – Л.В.) до начала работы с нами, не были растиражированы, разошлись частным образом и неизвестны широкой публике – той, с которой его познакомили наши альбомы. Львиная доля нашей рекламы как раз и направлена на то, чтобы показать в выгодном свете именно его работы.

В 1937 году мы заказали ему на ... (далее следует пробел без указания суммы. – Л.В.) франков сверх контракта: ‘Азбуку’, ‘Календарь’, цинки для ‘Больших и маленьких’ и ‘Панаш’.

В конце концов, в Париже есть много художников высокого класса, многие будут рады работать с нами даже за гораздо меньшую плату. Мы свой выбор сделали и не хотим ничего иного, как продолжать работать с Рожаном. Но должен же он понять, что детское издательство – это не золотые прииски и даже не рекламное агентство.

Мы не можем нарушать условия необходимого в нашем бизнесе финансового баланса. Пусть другие платят невероятные гонорары (в действительности, даже меньшие, чем предлагаем мы) за издания, которые и двух дней не проживут.

Наше же преимущество – стабильность, и мы готовы предложить ему более длительный контракт»40.

 

Летом 1937 года друзья уговорили переехать Рожана с Иветт в Медон (Meudon), пригород западного Парижа, который к тому времени плотно заселили русские семьи. Жизнь здесь была тихой, комфортной и недорогой. Рожанковские поселились недалеко от знаменитой медонской обсерватории. В первый день после переезда он сообщит Алексею Ремизову:

 

«…Вот я на новом месте в Медоне (10 ter rue Herault Meudon 520). Кругом во все окна купы деревьев, а счастия нет моей изменчивой душе... и рисую я на цинке книжку для Фламмариона и всё-то они запаздывают то с одним, то с другим, но всё-таки все уехали на отдых, а каков он у меня выйдет – не знаю, ведь становится поздно в природе. Я был неделю прошлую у Вас и concierge’ка мне, к моему глубокому сожалению, сказала: уехали вчера. Я рад за Вас, но в тот момент мне так хотелось, чтоб с отъездом Вы запоздали на день. Я заказал ‘1001 ночь’, т.к. 5-го тома нет у меня. Завтра получу 6-ой.

Прислать? Напишите, пожалуйста, адрес. Будет и пятый, но с опозданием41. В тот день забегал к Евреиновым, перед которыми, как и перед Вами, виноват. Ник[олай] Ник[олаевич] мне сказал, что Вы наряду с ним обо мне прописать изволили. Я же в последнее время переезда и газет не читал, проглядел тот номер (иду в редакцию завтра). Какая же то обида, т.к. сие бы наверняка сделало то, что я бы увидел Вас перед отъездом. Но я поправлюсь, поправлюсь, обещаю Вам и Серафиме Павловне. Может, какая на мысли другая книжка у Вас есть, Алексей Михайлович, напишите, всё сделаю, чтобы достать. Три дня я плохо себя чувствовал, т.к. очень устал и израсходовался физически (библиотеку перевозил и переставлял, сбивал и порядковал...)

Мои искренние пожелания здоровья и отдыха Вам и Серафиме Павловне. Искренне любящий и уважающий Вас Ф. Рожанковский»42.

 

Обозревая французский этап творчества Рожанковского, интересно отметить еще одно направление его успешной карьеры. К середине тридцатых годов он приобрел европейскую известность не только как иллюстратор детских книг, но и как художник-оформитель эротических изданий. По заказу библиофилов Рожан выполнял так называемые книги «от руки».

Традиция издания эротической литературы с иллюстрациями существовала во Франции еще с XVIII века. В предвоенное десятилетие XX века интерес к малотиражным коллекционным книгам заметно возрос и не прекращался даже в годы войны. Книжная эротика традиционно пользовалась высоким спросом среди состоятельных клиентов. Французский актер Мишель Симон, например, обладал одной из крупнейших в мире коллекций эротических книг. То же увлечение разделяли актеры Джон Берримор и Рудольф Валентино. В Париже многие художники, в том числе эмигранты, зарабатывали этим ремеслом, обеспечивая себе достойное существование. Как правило, такие книги издавались анонимно и приносили художникам неплохой доход. Одновременно с Рожанковским в этой области работали бывший киевлянин Сергей Черевков (Tcherevkoff, S., псевдоним Serge Grés, 1899–1970); болгарский график, один из крупнейших представителей Парижской школы Жюль Паскин (Jules Pascin, 1885–1930); японско-французский художник Фуджита (Léonard Foujita, 1986–1968); французский дизайнер, прославившийся эскизами сценических костюмов для «Русского балета» Дягилева, Жорж Барбье (George Barbier, 1882–1932); знаменитый иллюстратор галантных текстов Поль Эмиль Бека (Paul-Émile Bécat, 1885–1960); акварелист и гравер Антуан Кальбе (Antoine Calbet, 1860–1944); британский писатель и книжный иллюстратор Бересфорд Иган (Beresford Egan, 1905–1984); ведущий сотрудник журнала Vogue Жорж Лепап (George Lepape, 1887–1971). Но Черевков в тридцатые годы большую часть времени проводил на Таити, периодически возвращаясь, а накануне войны уехал туда навсегда. В 1930-м скончался Паскин, в 1932-м не стало Барбье. Спрос на работу уже известного в тот период Рожана значительно вырос.

Одним из постоянных его заказчиков был французский издатель «эротической» литературы Роберт Шатте (Robert Chatté, 1901–1957). Как уже рассказывалось, первыми учителями рисунка для Рожанковского были его братья. Вероятно, еще в детстве ему привился и вкус к эротике: уже тогда его острый мальчишеский глаз «фотографировал» чувственные, насыщенные страстью сюжеты рисунков старшего брата Сергея. Долгое время работы Сергея Рожанковского оставались неизвестными; лишь совсем недавно целая серия таких рисунков «всплыла» на одном из европейских аукционов. Сцены игривых встреч обнаженных пышнотелых нимф с козлоногими сатирами-обольстителями, возможно, впервые приоткрыли юному Федору тайны сексуальности женского тела.

Непредвиденно-непредсказуемый поворот в творческой карьере художника был сделан во Франции еще в двадцатые годах. Самым ранним из проиллюстрированных Рожанковским французских эротических произведений были «Верлибры» Раймона Радиге43. Книга вышла в 1926 году ограниченным тиражом – 125 экземпляров – через три года после смерти двадцатилетнего автора44. «Свободные стихи» французского поэта, изданные на дорогой веленевой бумаге с водяными знаками, сопровождали двадцать семь скандальных эротических иллюстраций Рожана. Акварельные рисунки художника, в которых преобладали желтые и красные тона, наполняли всё пространство солнечным светом и полностью гармонировали с озорными текстами молодого писателя, воспевающими бесстыдную юную сексуальность, спонтанно возникающую в полях, лесах, на песчаных дюнах у взморья.

Другая книга с фривольными рисунками Рожанковского, вышедшая вслед за «Верлибрами», имела благопристойное название «Учебное пособие хорошим манерам для девочек из частного пансиона»45. Это сатиро-эротическое литературное произведение французского писателя Пьера Луи (Pierre Louÿs, 1870–1925), написанное в 1917 году и изданное посмертно в 1926-м, пародировало и критиковало современные уроки лицемерия и этикета в закрытых заведениях. Разумеется, это издание не рекомендовалось для использования в учебных целях.

Пройдет еще несколько лет, и двадцать откровенных акварельных рисунков художника дополнят историю парижского эротического кукольного театра в анонимном издании 1932 года46. Пикантные «взрослые картинки» сопровождались в сборнике текстами нескольких коротких пьес, которые были поставлены в период недолгого существования театра в парижском квартале Батиньоль в 1860-х годах. Одной из самых известных работ Рожана в области иллюстрации для взрослых стала «Весенняя идиллия»47 – серия из тридцати литографий, вручную раскрашенных им цветными карандашами. В интимном романе без слов, где чувственные и откровенные рисунки рассказывали историю знакомства и любовных отношений мужчины и женщины в Париже – на улице, в метро, на заднем сиденье автомобиля, в гостиничном номере, – наиболее полно раскрылся поразительный эротический талант художника Рожанковского. Не случайно, по мнению библиофилов, этот редкий альбом считается одним из самых красивых эротических портфолио XX века48. Еще через два года коллекции любителей и знатоков литературы «не для посторонних глаз» пополнились сборником стихов французского поэта Луи Прота (Protat, Louis, 1819–1881) «Экзамен Флоры на получение диплома путаны»49. Текст в этой книге сопровождали четырнадцать довольно вольных эротических композиций, исполненных Рожанковским в технике пошуара50.

В 1937 году издательство Éditions de la Belle Étoile обратилось к художнику с предложением проиллюстрировать памятник французской интимной поэзии – «Галантные песни» Пьера-Жана де Беранже51. Шестнадцать превосходных «взрослых» акварелей детского художника (звучит как оксюморон!) стали настоящим украшением этого раритетного издания.

Ко второй половине тридцатых годов относится и серия эскизов и акварелей, на которых в невинных и одновременно эротичных позах художнику позирует юная балерина по имени Настенька. Сестра Татьяна, получив письмо из Парижа с фотографией этой девочки, деликатно поинтересуется у брата: «Феденька, не слишком ли она молода?». Но опасения сестры были напрасными. Юные подростковые модели на грани детства и взросления интересовали художника исключительно своей чистотой и абсолютной неприкасаемостью52.

Любопытно, что Анастасия Минакова (впоследствии – Анастасия Григ (Anastasia Chassay Grieg, 1923–1987) в 1950-х годах тоже стала книжным иллюстратором53. Настя Минакова родилась в 1923 году в Норвегии, куда сразу после революции в России переехали ее родители. С четырех лет она начала учиться балету, танцевала в Норвежской опере и в середине тридцатых годов была отправлена во Францию на личную стипендию норвежской королевы. В Париже А. Минакова участвовала в балетных антрепризах с Л. Мясиным и С. Лифарем, одновременно занимаясь живописью в школе Андре Лота на Монпарнасе. С началом войны она вернулась в Норвегию, но вскоре из-за участия в движении Сопротивления была депортирована в Германию. В 1944 году чудом ей удалось бежать из лагеря Равенсбрюк в Швейцарию и с этого момента ее жизнь начинает всё больше походить на приключенческий роман (этому посвящена статья Л. Волгина «Анастасия» в газете «Русская мысль». 17.08.78). Она подолгу жила в разных странах, вернулась к балету и основала первую балетную школу в Йоханнесбурге (Южная Африка). Затем снова приехала во Францию и даже сотрудничала какое-то время с Анри Матиссом. С 1953 года Анастасия успешно выставляла свои произведения и иллюстрировала книги. Во время Алжирской войны за независимость она отправилась в Северную Африку в качестве сестры милосердия, а позже работала стюардессой на Ближнем Востоке и одновременно продолжала заниматься творчеством – создавала иконы, ткала ковры в восточном стиле, изготавливала и расписывала изделия из майолики, экспериментировала в самых разных техниках изобразительного искусства – живопись, рисунок, офорт. С 1967 года Анастасия жила в Лондоне, создавая хронику движения хиппи в цикле черно-белых рисунков из жизни «детей цветов». Возможно, Рожанковскому доводилось встречаться со своей бывшей моделью в 1960-х годах во Франции, но сведений об этом ни в его корреспонденции, ни в фотоархиве не обнаружено.

К великому сожалению, все эротические рисунки Рожанковского остались во Франции. Уезжая в Америку, художник не решился взять их с собой, опасаясь неприятностей на границе пуританской в те годы Америки. За год до этого (в 1940 году) американские власти сожгли около двух десятков откровенных ню австралийского художника Линдси Нормана (Lindsay Norman Alfred William; 1879–1969), рассматривая их как порнографию.

Со второй половины тридцатых годов разногласия между Рожаном и Фламмарионом перерастут в масштабное противостояние. В 1936 году после прихода к власти правительства Народного Фронта был принят пакет законов, в результате которых за три последующих года средняя зарплата парижан (мужчин) выросла на 60%. Однако доход Рожана оставался прежним. Не секрет, что французские издатели активно использовали трудное, а иногда и вовсе безвыходное положение художников-эмигрантов. Рожан же категорически отказывался мириться с тем, что гонорары были занижены, авансы задерживались, не проводилась своевременно индексация. В переписке с издателями он всё чаще поднимает вопрос индексации гонорара, размер которой он оценивает в 20 %, что, по его мнению, соответствует повышению гонораров художникам, трудившимся в области рекламы.

Восстановить ясность и последовательность событий последних лет пребывания Федора Рожанковского во Франции во многом помогла переписка художника с Полем Фоше, предоставленная архивом в Мезаке54. Благодаря же сохранившейся корреспонденции Рожанковского в фонде Осоргина в архиве города Нантера появилась возможность собрать воедино отдельные эпизоды его предотъездного периода и оценить помощь и участие М. Осоргина в отправке художника за океан55.

Первым, кто инициировал переезд Рожана в Америку, был французский художник, писатель и издатель Жорж Дюпле (1895–1985). Еще в 1919 году он эмигрировал в США, но продолжал часто приезжать во Францию. В 1926 году он женился в Париже на американке (Lily W. Wheeler, 1905–1997), а в 1928-м был участником Осеннего салона. В Америке он иллюстрировал детские книги и в 1935 году возглавил Гильдию художников и писателей (Artist’s and Writers Guild), входившую в состав издательства Western Publishing Company. Талантливого детского художника Дюпле заметил еще в Париже, сразу после выхода «Даниэля Буна». С тех пор он продолжал внимательно следить за карьерой Рожанковского. Жоржу Дюпле принадлежит идея создания американской серии книжечек маленького формата (Little Golden Books), которые деткам было удобно держать в руках. Каждая книга этой серии состояла из 42 страниц, 28 из которых были напечатаны в двух цветах, а остальные 14 – в четырех. Благодаря удобному размеру, увлекательным сюжетам и ярким иллюстрациям эти книги мгновенно стали бестселлерами. Первый тираж в 50000 экземпляров был распродан в 1940 году всего лишь за несколько месяцев. Дюпле, безусловно, был очень заинтересован в привлечении уже известного тогда как в Европе, так и Америке художника к совместной работе в Нью-Йорке.

С просьбой содействовать отъезду Рожана в США обратился в начале 1940 года к своему издателю Иосифу Ривкину и Михаил Осоргин56. Писатель ясно осозновал нависшую угрозу – над ним и над его другом. С установлением немецкого оккупационного порядка началось жесткое преследование французских масонов. Масонские ложи были распущены, их имущество конфисковывалось, около тысячи участников масонства были вывезены в концентрационные лагеря. Из масонских библиотек и архивов изымались книги и документы. Рожанковский, как эмигрант из Восточной Европы и как иллюстратор масонской литературы, в любой момент мог стать жертвой нацистских репрессий.

С тех пор, поскольку Иосиф Ривкин был одновременно агентом Жоржа Дюпле, связь между Нью-Йорком и Аржантьером происходила по цепочке – Дюпле–Ривкин–Осоргин–Рожанковский. Положительный ответ, который вскоре был получен от Ривкина, еще больше укрепил готовность Рожана, измученного усугубляющимися отношениями с издательством, «сниматься с якоря»:

 

«Я оставляю Флам[марион] в покое <…> Патрон не принимает так близко к сердцу мой отъезд. Хочу написать самому Charles’у Flam, минуя Лион, где сидит его племянник, который в контакте с Фоше. Рад буду беско-нечно заплатить деньгами, а не работой, да и нет сил найти те настроения, нужные в этой работе, зная, кому их делаешь. Ведь они метят на те %, кои работа моя им приносит, на повторение тиража, а не на ту номинальную стоимость, которая мне выплачивается»57.

 

Весной 1940 года при встрече с Шарлем Фламмарионом Рожан озвучивает свои окончательные «минимальные расценки», на кот-рых он настаивал. В тот же день он ставит в известность об этом и Поля Фоше:

 

«…Что касается оплаты, требования мои Вам известны: 2400 ежемесячно (2000 на руки и 400, т.е. 20% в счёт погашения долга). Со всех сданных работ удерживать 20% и не более (в этом году я вынужден платить 30% подоходного налога). <…> На днях мой друг Langelaan58 предложил мне работу по рекламе, которую я смогу окончить до отъезда. Он же заверил меня, что будут и другие заказы. Но от всего этого я откажусь, если возобновится контракт с Фламом. Вы легко можете себе представить, какие я несу убытки, работая исключительно на Вас. Содержание последней части моего выступления я мог бы зачитать для Вас вслух. Да, я отказываюсь подписывать контракт на год, два, три, и обязуюсь выполнять работу на сумму 150 тыс. [франков] (за вычетом 30 тыс. т.е. 20% в уплату долга), ибо само понятие срока работ потеряло свой обычный смысл – так я объяснил ему свое требование»59.

 

В ответ на эти требования издатели дали понять Рожану, что ни одна из серий Фламмариона не предусматривает выплаты роялти по авторским правам. Оставляя за собой исключительные права на любое иностранное издание своих альбомов, дирекция Фламмариона жестко ответила художнику – его участие в создании каких бы то ни было детских книг во Франции, кроме их собственных, категорически запрещено. Надеясь, что Фламмарион обеспечит ему хотя бы ежемесячные переводы (что уже, по мнению Рожана, было бы достаточно для его спокойной работы), он принимает любезное предложение семейства Фоше переехать к ним из Медона к Форженев60.

 

«Тут нас ничто не держит, напротив. Чувствую себя вымотанным, отношения с рекламщиками очень натянутые. Мои рисунки для воды Перье [Perrier] поедут на юг на смотрины тамошнего директора. Хотя всё уже было ими принято. Так что я сейчас кончаю последний и после этого – свободен. Материалы и книги собраны, два одеяла, немного одежды, (кошка!), и мы можем ехать»61.

 

С началом немецкой оккупации Франции (14 июня 1940 года) парижане массово перебирались на юг, в свободную зону, оттуда многие бежали в Марсель, чтобы потом уплыть в Америку. Из-за транспортного коллапса Рожан и Иветт были вынуждены преодолеть весь путь в Форженев на велосипедах. Покинули Париж и Осоргины. Они поселились в маленьком городке Шабри (Chabris) у реки Шер, оказавшемся за чертой оккупации.

В августе того же года Рожан с ними списался:

 

«…Я с женой всё тут же (Форженев. – Л.В.). Связь с Фламмарионом не устанавливается, с другой стороны, я кое-что сделал для Père Castor’а. Деньги иссякли, но мы питаемся, очевидно, в счет будущих благ. Работал в сенокос и увлекался этой работой (не люблю собирать бобы). Кроме того, начал писать с натуры и рад был посему катаклизмам, т.к. давно не было такого длинного периода, посвященного почти целиком настоящей работе без заказа. Кое-чем доволен. Напишите, что думаете делать? Меня тянет в Париж в покинутую фатеру, хочется приготовить написанное и, может, выставить. От Ривкина было одно письмо (два месяца тому назад). Я ответил, но ничего не получил от него в ответ – волынка, мало располагающая к работе. Он писал комплименты касательно того, что получил. Говорил, что, мол, агент уверен в продаже, что издатель смущен трудностями репродукции, что я должен буду упростить ее, уменьшив количество красок, что американские художники для каждой краски делают особо рисунок, на что я очень ругнул американскую беспомощность со всей их мощно развитой техникой и сказал, что мои вещи готовы к репродукции таковыми, какими были посланы, и я ни за какие коврижки не стану их переделывать. Спрашивал – сколько книг я мог бы сделать в год? Я ответил анекдотом про батюшку, которого спросили – сколько он может водки выпить (на что тот батюшка позадавал массу вопросов: из какой посуды, по какому случаю, с какой закуской и т.д., а в конце заявил ‘да сколько угодно!’) <…> Сейчас пишу третий детский портрет, но для друзей, поэтому без оплаты62. Сие не без надежды получить в один прекрасный день платное предложение (каковое как будто намечается: серия охотничьих сюжетов). Для местного мясника сделал пейзажик. Жена у него мясо для кошек наших породистых покупает. Местная aubergiste’ка[ii] устроит фестиваль за рисунок, на коем ее корчма фигурирует (меню по моему выбору – думаю о фарширов[анной] курице). Мы тут питаемся больше овощами, ну а я плохой вегетарианец <…> Вечерами за столом после ужина сотрапезники часто вспоминают разные удивительные блюда, парижские рестораны, китайскую кухню... Краски, привезенные из Парижа, кончаются, остается китайская тушь и плохая бумага – сие тоже меня выпихивает отсюда. Наш домишко в Argentière был выбран солдатами клубом. Ко сему замок взломали и неизвестно, что стащено там из вещей бывших. Если бы не нарушенная связь с Парижем, мог бы отправиться в Аржантьер и работать там63.

Как Ваша квартира в Париже?64 Есть ли вести от Александра Петровича Прокопенко?65 Целую Вашу ручку и жму руку Михаила Андреевича. Примите лучшие мои пожелания. Ф. Рожанковский»66.

 

Во время оккупации французское правительство покинуло Париж, городом управляли немецкие военные власти, и возвращение в столицу гражданских лиц, особенно иностранцев, стало невозможным. Для Рожанковского, как и его соотечественников, уехавших на юг, круг замкнулся. Тогда Фоше обратился к руководству Фламмариона с просьбой продолжить работу в свободной зоне, однако получил совсем иное предложение – возобновить работу в Париже. Узнав об этом, Рожан стал еще более склоняться к поездке в Америку. «…Тяжело говорить прямо с Фоше... приютили меня... на отъезд мой, пожалуй, посмотрят косо. Ну да это выяснится, надеюсь, полюбовно...», – писал он Осоргину из Форженев67. Через месяц он, наконец, объявил о своем решении Фоше и Лиде:

 

«…Было достаточно трудно заявить об отъезде, но пробурчав о тех чувствах, что сталкиваются во мне, принимая эдакие решения, в ответ не получил ожидаемых упреков и вообще заметил со стороны супругов дружеское отношение... Ну, я принялся за разные работы (иллюстративные), которые хотелось кончить ввиду возможной дороги. Одна из них декоративная – красил комнату старого дома. Комнатка очень стильная (XVIII в.), в окно вид на мельницу (она еще не развалилась, потому что из камня сделана), выкрасил ее в вялый розовый цвет и занялся писанием трех панно, что врамленны над дверями»68.

 

Будущий отъезд вызывал лавину хлопот – нужно было каким-то немыслимым образом вытянуть из Парижа вещи и переправить их в Форженев, заплатить часть долгов, продлить нансеновский паспорт. Приходилось много работать, чтобы не быть должником и в отношении Фоше. В октябре был закончен альбом для раскрашивания и сказка Андерсена «Гадкий утенок», которую Фоше захотел издать независимо от Фламмариона. «…Я по уши в работе для Flammarion’a – надо как-то обеспечить жену на первое время, а дальше, если не прервется связь, буду высылать оттуда. Будь иным наше времячко, было бы путешествие удовольствием, а сейчас едешь и не знаешь, сможешь ли встретиться...» – пишет он в ноябре Осоргиным из Форженев69.

 

«…Благодарю, Михаил Андреевич, Вас за присылку денег. Купили мы дров и печку топим, а то я, сидя и напялив на себя кучу одежды, рисовал в условиях мало способствующих работе. От сего мои пальцы, в юности отмороженные, стали пухнуть, зудеть и просто болеть. Очень хочется поехать в Аржантьер на Рождество, устроить там жену, побывать у нотариуса, чтоб утвердить ее как собственницу домика, и затем, ежели выгорит с визой, ехать оттуда в Марсель <…> Это всё время съели книжки и моя коллекция акварелей мало пополнилась. Я, будучи в Нью-Йорке, рассчитываю устроить выставку и продать из написанного немало70. Жаль, что не могу взять интересных вещей из того, что имею в Париже. Жена попытается мне выслать <…> Сделал две сказки – одну Гримма (Бременские музыканты) и Золушку Перро. Последняя пользуется большим успехом здесь. Вышла она милой книжечкой. И небанальной.»71

 

Тем временем переписка с Нью-Йорком продолжалась, хотя и шла медленно и с перебоями. К концу ноября 1940 года был назван предполагаемый годовой заработок – четыре тысячи долларов – «при условии упорства и прилежания» со стороны художника, и был подготовлен четырехлетний контракт, согласно которому 25% прибыли со всего, что должен будет создавать Ф. Рожанковский в Америке, получал И. Ривкин72. Предвидя уже неизбежный отъезд, Рожан, наконец, решился на крупный разговор с Фоше, который завершился категорическим ультиматумом «папаши Бобра» – Фламмарион наложит на Рожана эмбарго, если он не оплатит сумму в 20000 франков. Это было неприятным ударом для художника. О своей задолженности он знал; однако, по расчетам Рожана она должна была быть покрыта его работами73. В письме к Осоргину он признался:

 

«...Разговор мне много крови попортил, т.к. пришлось разочароваться во всяческих уверениях в дружбе, и выясняется истинная подоплека наших ‘relations’. Я вовсе не был наивным и смотрел на союз с Flam[marion] как на сделку коммерческую. Я был страдательной стороной и вот я ускальзываю из-под опеки Père Castor-а. Я не подписал фактически контракта, он не может, посему, располагать моей свободой, и он обвинил меня морально за отказ подписать контракт теперь, который, мол, был заключен на словах моим отъездом из Парижа. Из всего явствует – мой отъезд бьет по его карману и он зол на меня.

Памятуя его слова (сладкие), я рассчитывал, что он как главный винов-ный в происхождении этого долга (это он, из года в год был грешен против пункта нашего договора (обязывавшего его давать мне тексты не позже месяца марта), создал балласт (может быть, с умыслом), на который, как на последнюю возможность задержать меня здесь, он надеялся. Сейчас, после разговора, выясняется, что его роль – не защита моих интересов (как он уверял меня все время) перед Flam[marion], а очень крепкий союз его с Flam[marion]. Против меня...»74.

 

С тех пор противостояние между художником и издателями в союзе с Фоше набирало новые обороты. Рожан отказался подписывать контракт, известив Фламмарион о том, что хотел бы заключить соглашение о погашении его долга и готовности продолжать с ними сотрудничество из Нью-Йорка.

Поль Фоше спешит сообщить в докладной записке Шарлю Фламмариону: «…У меня на руках выполненная [им] работа на 15 тыс. франков, которая списывается с его общего долга. Несмотря на неприятный осадок от его поведения, считаю разумным поручить ему создание других иллюстраций (которые он, в принципе, должен сделать в Аржантьере еще до отъезда), чтобы серия получилась как можно более полной...»75.

К этому времени Рожан уже переедет из Форженев в Аржантьер и продолжит работать в ожидании нансеновского паспорта и получения испанской и португальской виз, поскольку трансатлантический рейс должен был следовать транзитом через эти страны. В последние дни уходящего 1940 года он напишет Осоргиным уже из Аржантьера:

 

«…Рад бесконечно быть здесь. Снег по горло. Лыжи не украдены. Домишко на месте. Пропало не бог весть что. Жена оплакивает одеяла. Я – палки для лыж (стальные). Сохранилось – греч[невая] каша в жестяной коробке! <…> Завтра еду в Chamônix подать прошение. Боюсь, что потребуют как в Лиможе визу американскую, без чего откажут в продлении (вернее, в возобновлении) моего нансенов[ского] паспорта. Буду настаивать.

<…> Что меня очень ободрило (сюда мы выехали с небольшими деньгами) – по приезде сюда письмо жены моего знакомого (сам он в плену). Его 2 книжки (Легенды Новой Каледонии) она устроила у Stock’a и просит прислать 8 рисунков76. Я их сработал сейчас же по приезде и вчера послал первые 6. Буду ждать денег. Не глядя на трудности всякие, рад этой связи с парижским издательством77. Сотрудничать с Флам[марионом] не хочу после всего, что произошло…»78.

«...Ясно, что придется из кожи лезть (далее неразборчиво) – как только долги заплачу, моему сотрудничеству с ним (Фоше. – Л.В.) и с Флам[марион] конец, совесть не позволит, а живот заставлю молчать – буду игрушки делать, писать портреты детей и крестьян – там видно будет», –

 

– продолжит он в следующем письме:

 

«Написал в Paris-soir, напоминая о себе. Может быть, ответят. Мы еще не у себя в домике (Рожан и Иветт временно снова живут у Куттэ. – Л.В.), но скоро переберемся <…> Приобрели плиту (маленькую) и печку (еще меньше). Комнатушки такие маленькие наверху, что две обогреваются маленькой этой печкой с легкостью и очень скоро. Пахнет это сосной и напоминает мне (неразборчиво), север родной и много хорошего. Последние два дня построил 2 кровати и наделал полок для книг и документов (кои привез из Парижа для работы в Forgeneuve). Буду думать о детской книжке, вернее – об ее иллюстрациях, т.к. уверен, что в один прекрасный день у Вас родится ее тема и тогда я смогу быть полезным. Если бы тема книги была реальной, то я бы, может, и надумал что-нибудь, но в области фантазии и феерии я вряд ли могу быть создателем (интерпретатором – да). Я хоть и обладаю даром в известной степени романтизировать или поэтизировать реальные образы (жаль, что не могу Вам с Татьяной Алексеевной раскрыть своего плоского ящика, в котором лежат мои работы за это лето и осень, и устроить выставки), а то бы доказал. Я их тут просматривал и вижу, что если за что и есть благодарить Фоше, так это именно за то, что он мне не давал обещанных работ и таким образом дал мне возможность поработать для себя. Некий M-r Robert, будучи в Forgeneuve, был у меня и по поводу моих работ много говорил со мной79.

Мне были чрезвычайно интересны его замечания, его критика, да и вообще его взгляды на живопись. Сам он работал как переводчик в издательстве NRF, писал кроме сего полицейские романы и занимался живописью. В Париже знает все и всех, и на горизонте форженевском был единств[енным] интересным гостем. Предполагалось приглашение его в качестве секретаря к Фоше, да сие не состоялось, и они холодно расстались. Теперь могу легко объяснить сие, т.к. Фоше стал мне ясен после нашего разговорчика...»80.

 

Так прошел еще один месяц непрерывной работы, благодаря чему долг постепенно таял, но отношения с Фоше и издателями не улучшались.

 

«Месьё, – обращается Рожанковский в феврале 1941 года к Арману Фламмариону, – в третий раз меня уведомляют о состоянии моего счёта, и каждый раз указанные суммы противоречат одна другой и принимают угрожающий вид арифметической прогрессии (Поль Фоше мне пишет: ‘Я уже вообще ничего не понимаю’ и советует обратиться к Вам, Месьё). Наиболее соответствует моим собственным записям лишь первое уведомление, полученное от г-на Шарля Фламмариона в мае 40-го года. Я не привожу цифр, поскольку Вы, по словам г-на Фоше, не в курсе моего дела.

А посему я прошу Вас, Месьё, предоставить мне официальную выписку о состоянии моего дебитного счета, начиная с 1936/37 (первая задержка текстов для коллекции ‘Папаши Бобра’) и по настоящее время, дабы изучить её и сравнить с моими подсчётами.

Как только ситуация между нами окончательно прояснится, надеюсь предоставить Вам мои предложения по погашению этого долга. Желание урегулировать счета никоим образом не связано с моими планами отъезда в США, ибо если отъезд состоится, я не буду там связан контрактом, запрещающим мне сотрудничество с европейским издательством, и таким образом смогу выполнить все мои обязательства [перед вами].

Вынужден заметить, что если сегодня я и в долгу перед Вашим издательством, то причина этой ситуации, по большей части, кроется в задержке предоставления мне исходных текстов. Так, во время моего полугодового пребывания в Форженёв, текст для иллюстраций я получил лишь за шесть недель до отъезда, и тем не менее смог выполнить работу на 19 тыс. фран-ков…»81

 

В середине февраля 1941 года Рожанковский, наконец, получил нансеновский паспорт и так называемую visa de sorti (выездную визу). Теперь он торопится не только закрыть все долги перед издательством, но и оставить как можно больше рисунков Иветт, чтобы после его отъезда она могла продать их при необходимости в Париже. Время от времени он собирает и отправляет посылки Осоргиным, вырезает для них деревянные ложки, пишет зимний пейзаж на память о себе.

Получив из Нью-Йорка известие о том, что билет уже куплен и ехать предстоит через Марсель, «где всё дорого и негде остановиться», также узнав неожиданные подробности недавно заключенного контракта с Ривкиным, Рожан спешит поделиться с ними своими опасениями:

 

«…Ривкин заключил контракт на 4 года вместо 2-ух. Это против моих намерений и сего надо будет избежать. С новыми условиями (авторепродукция на камне) это приближается к условиям Флам, от которых я рад был избавиться здесь. Если Р[ивкин] думает (и он думает об этом) главным образом о рекламной работе, как более выгодной – надо было подумать и о времени, которое при новых условиях будет съедено работой (кропотливой) перенесе-ния моих книжек на камень или цинк <…> Я работаю – иллюстрирую ‘Давида Гольдера’ для одного знакомого библиофила – это обеспечение, которое хочу оставить жене. Будучи в Париже, она сможет вручить по назначению эту работу (насилую себя, т.к. тема меня мало трогает)»82.

 

Измученный бесконечными волнениями и туманными ожиданиями, он пишет вдогонку:

 

«...Не будь здесь перед домом ручейка, японского садика, разбивкой которого я занимаюсь сейчас с остервенением, дров, кои пилить надо, пейзажа Вашего (для него мне нужна специальная погода и освещение – почему и двигается он медленно), и всего другого приятного для души – я бы, вероятно, стал неврастеником, кричал бы по ночам, потерял бы аппетит и т.д.»83.

 

И вот, наконец, 13 мая 1941 года в Лионе Рожан получил долгожданную американскую визу. Ривкин торопил его поспешить, уверяя, что поездка в Америку – единственный способ спасти жизнь. Однако художник не собирался уезжать надолго и рассматривал свой отъезд как вынужденный и временный – дождаться окончания войны и подзаработать денег. Из письма Осоргину еще за полгода до получения визы: «...Я тут с женой, она меня провожает, я с ней прощаюсь, но не спасая свою шкурку любимую, а еду подработать… хорошо бы с кошельком вернуться в Аржантьер...»84.

Рожан всей душой привязался к домику в горах, с гордостью и нежностью он рассказывал о своем архитектурном проекте в письмах друзьям. В дом к ним часто наведывались дети, среди них была девочка по имени Альберта, внучка соседского фермера Куттэ, потерявшая в раннем возрасте своих родителей. В 2014 году она поделилась своими воспоминаниями с Беатрис Михельсен (Béatrice Michielsen), французской исследовательницей творчеста Рожана. В свои 85 лет Альберта всё еще хорошо помнила «маленькую пухлую женщину» по имени Иветт, и Рожана, дарившего ей рисунки с белками и обезьянками. «Он всегда рисовал, – рассказала внучка Куттэ – листы бумаги с изображениями животных в доме лежали повсюду.» Маленькой девочке на всю жизнь запомнилось и то, как в голодный 1941 год Рожанковские всегда угощали ее чем-нибудь вкусненьким.

Однако Рожану не пришлось долго жить в их новом уютном шале. Оказавшись в Новом Свете, он сильно скучал по своей альпийской «избушке» и не раз потом воспроизводил любимый горный уголок и его деревенских жителей в разных детских изданиях85.

В начале лета Рожанковский покинул любимый Аржантьер и дорогую его сердцу Францию, отбыв из Марселя в испанский портовый город Кадис (Cadiz), откуда должен был отправиться следующим рейсом до конечного пункта назначения – Нью-Йорка. Тогда он и не предполагал, сколько времени займет этот долгий и изнурительный путь, как и не догадывался, что в Париж он вернется теперь не раньше, чем через десять лет – к тому времени у него будет новая семья: русская жена и маленькая дочь. Жизнь прошлая была отрезана.

 

(продолжение следует)

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

Автор приносит благодарность за помощь в процессе работы над текстом и предоставление материалов семейного архива Татьяне Федоровне Рожанковской-Коли, а также выражает большую признательность сотрудни-кам французских архивов, чьи фонды задействованы в настоящей публикации: Франку Вейрону (Franck Veyron, responsable du département des archives de La contemporaine, head of the archives department in La contemporaine Nanterre, France); Роксане Штеркман (Roxana Sterckman, directrice de la médiathèque du Père Castor à Meuzac, France, manager of the Père Castor media library in Meuzac, France); Надежде Спивак (Amherst Center for Russian Culture, USA, MA). Отдельное спасибо за помощь Беатрис Михельсен (Béatrice Michielsen); за переводы с французского – Максиму Макарову.

 

1.                   Сосинский Владимир Брониславович (наст. Владимир-Бронислав-Рейнгольд Брониславович Сосинский-Семихат. 1900–1987), писатель, мемуарист. В годы Гражданской войны гимназистом ушел в Белую армию, в 1920 г. эвакуировался с ней в Константинополь из Крыма. В эмиграции жил в Болгарии, Германии, Франции. В начале Второй мировой войны служил в Иностранном Легионе, попал в плен, затем, освободившись, принимал уча-стие в Движении Сопротивления. После войны принял советское гражданство, работал в ООН, в 1960 г. переехал в СССР. Скончался в Москве.

2.        История о публичной пощечине и несостоявшейся дуэли между поэтом Ю.Терапиано и В. Сосинским, считавшим своим долгом защитить литературную честь Марины Цветаевой, не раз была рассказана на киноэкране и в литературе. После смерти писателя в Москве вышла книга его мемуарных рассказов и очерков, подготовленная сыновьями – Алексеем и Сергеем Сосинскими (Сосинский, Владимир. Рассказы и публицистика. – М.: Рос. архив, 2020).

3.       При формате in folio размер страницы равен половине размера традиционного типографского листа. Рожанковский любил писать длинные письма на бумаге такого формата – чтобы всегда оставалось достаточно места для нового рисунка.

4.            Папчинская Наталья Александровна, внучка старшей сестры Рожанковского, Александры Папчинской, родилась в 1937 году в Ленинграде, музейный работник, похоронена там же, точная дата смерти не установлена. Из письма Н. Папчинской к сестре Ф. Рожанковского (Т. Романовской). 29.03.80: «Сосинский отдал сначала часть писем Нине (Вдове художника. – Л.В.), остальная была на руках у друзей, а может и у Чуковского, но теперь они все у меня»).

5.       Сосинский, В. «Встречи с Рожанковским». М.: Детская литература, № 5. 1972. С. 77-78.

6.       Резников Даниил Георгиевич (1904–1970), поэт, журналист, в эмиграции с начала 1920-х годов; Андреев Вадим Леонидович (1902–1976), поэт, прозаик, старший сын писателя Леонида Андреева. В эмиграции с октября 1917 года. Участник Сопротивления.

7.        Вместе с Андреевым еще в Берлине (1923–1924) Сосинский входил в литературную группу «Четыре плюс один» (четыре поэта – Анна Присманова, Вадим Андреев, Семен Либерман, Георгий Венус и один прозаик – Владимир Сосинский). Об этом В. Андреев позже расскажет в автобиографической повести («История одного путешествия», 1966). Вскоре все четверо (кроме Г. Венуса ) переехали в Париж. В рядах Сопротивления они работали на оккупированном острове Олерон в Бискайском заливе. Книга

«Герои Олерона», 1965, с дарственной надписью В. Сосинского (одного из трех авторов) бережно хранится в семейном архиве Ф. Рожанковского. После войны почти одновременно с Сосинским Андреев получит советский паспорт – которым не воспользуется («не хочется с ним умирать» – так, по свидетельству Н. И. Кривошеина, скажет он ему в Женеве вскоре после высылки А. Солженицына. См.: Кривошеин, Н. «Последний репатриант». Новый Журнал. 2009. № 254. С. 343).

8.       Бенуа, А. «Художественные письма». Последние новости. 5 янв., 1935.

С.2.

9.        «Кочевье» – объединение молодых литераторов, созданное в Париже в

1928 году под руководством М.Л. Слонима.

10.       Поплавский, Б.Ю. Снежный час: Стихи 1931–1935. Париж: Cooperative Etoile, 1936.

11.        Об этом факте упоминается в книге: Поплавский, Б.Ю. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма. Сост. и коммент. А. Богословского и Е. Менегальдо. М.: Христианское издательство, 1996. С. 417.

12.       Осоргин Михаил Андреевич (1878, Пермь – 1942, Шабри), русский писа-тель, был выслан из России в 1922 году на «Философском пароходе».

13.                   Гурвич, Г.Д. «Михаил Андреевич Осоргин. Памяти друга». Новый Журнал. 1943. № 4. С. 358.

14.                   Булатович Ростислав Федорович (1906–1945), член Совета ложи

«Гамаюн» в Париже в 1934–1935 годах.

15.                 Татищев Николай Дмитриевич (1896–1985), поэт, прозаик, мемуарист, друг и душеприказчик писателя Бориса Поплавского.

16.                Из письма Николая Татищева к Дине Шрайбман (сестре художницы Иды Карской), возлюбленной Бориса Поплавского, которая впоследствии стала женой Татищева. Цит. по: Вишневский, Анатолий. Перехваченные письма: Роман-коллаж. М.: ОГИ, 2008. С. 254-255. Дружба Ф. Рожанковского с Н. Татищевым началась еще в 1920-х годах и не прерываясь в течение всей жизни художника. В 1937 году он стал крестным отцом Бориса, младшего сына Татищева, а в годы войны помогал Николаю Дмитриевичу, оставшемуся после смерти жены с двумя маленькими сыновьями, пережить голод, регулярно отправляя продуктовые посылки из Америки во Францию. Старший сын Татищева Степан (1935–1985), атташе по культуре посольства Франции в СССР, участвовал в передаче рукописей А.И. Солженицына на Запад.

17.                 Осоргин, М. Свидетель истории. Роман. Обл. работы худ. Ф. Рожанковского. Париж: Pascal, 1932.

18.                 Бакунина Татьяна Алексеевна (по мужу Осоргина, 1904–1995), историк масонства, жена писателя М. Осоргина.

19.                Бакунина, Т.А. Знаменитые русские масоны. Париж: Свеча. 1935.

20.                 Гойер Лев Викторович (1875–1939). Бывший министр финансов правительства А.В. Колчака (август-ноябрь 1919 г.). С 1926 года жил в Париже.

21.                  Гойер, Л.В. «Семилепестковый лотос. Тибет – Корея – Монголия –

Япония – Китай – Индокитай – Индия». Париж: Возрождение, 1936.

22.                Осоргин, М. Вольный каменщик. Париж: Наш труд, 1937.

23.                 Письмо Ф. Рожанковского к А. Ремизову от 25 октября 1937. Архив А. Ремизова и С. Ремизовой-Довгелло. Amherst Center for Russian Culture. Box 2. Folder 7. P. 40.

24.                Amherst College, университет в штате Массачусетс, США.

25.                  Thomas P. Whitney (1917–2007), американский дипломат, журналист, писатель, переводчик. Президент корпорации «Нового Журнала». Впервые перевел на английский язык романы А.И. Солженицына «В круге первом» и

«Архипелаг Гулаг». Т. Витни приятельствовал с семьей Рожанковских на протяжении долгих лет.

26.                 Элен Гордон-Лазарева (Helen Gordon-Lazareff, 1913–1988), французская журналистка русского происхождения, жена медиамагната Пьера Лазарева, главного редактора вечерней парижской газеты Paris-Soir, отвечала в те годы в газете за детскую рубрику. В 1945 году основала журнал о моде Elle.

27.                  Ф. Рожанковский помогал А. Ремизову договориться с Э. Гордон-Лазаревой опубликовать сказку писателя о Мышке-морщинке, сопроводив ее своими иллюстрациями. Сказка была напечатана в 1938 году (Париж: Paris-Soir, 4 июня 1938. С. 6).

28.                 Письмо Ф. Рожанковского к А. и С. Ремизовым. 5 января 1937. Архив А.Ремизова и С. Ремизовой-Довгелло. Amherst Center for Russian Culture. Box

2. Folder 7. P. 37.

29.                  Цитируется по: Макаров, М. Русский холм. La Favière (1920–1960). История русской колонии на юге Франции в воспоминаниях, дневниках и письмах. Т. II. 2024. Второе издание (дополненное). Письмо Рожанковского к Г. де Сент-Круа. Аржантьер. 29 января 1935. C. 477. Перевод М. Макарова.

30.        Фотография воспроизведена в книге: Корляков, А. Русская культура в изгнании. 1917–1947. Париж: Имка-Пресс, 2012. С. 318.

31.       Саши Черного не стало 5 августа 1932 г., т.е. с большой долей вероятности можно предположить, что снимок был сделан в августе-сентябре 1931 года.

32.       Plouf canard sauvage du Père Castor. Paris: Flammarion. 1935.

33.       Некоторые из сохранившихся постеров Ф. Рожанковского хранятся сегодня в Музее Виктории и Альберта и в Музее Транспорта (Лондон), а также в Музее Транспорта в Йорке.

34.       ABC du Père Castor. Paris: Flammarion. 1936.

35.       Порт де Клиньанкур – станция парижского метро в XVIII округе.

36.       Порт-де-Лила – окраина Парижа. Далее речь идет о трех новых альбомах серии Père Castor, изданных в 1936 году с иллюстрациями Рожана: «Азбука» (ABC du Père Castor ), «Бурый медведь Буррю» (Bourru l'ours brun) и «Тюлень Скаф» (Scaf le Phoque).

37.       Письмо Ф. Рожанковского к Эстер Аверилл из Плесси Робинсон в Нью-Йорк. 14 апреля 1936. Цит. по: Phaedrus, An International Annual of Children’s Literature Research V. II, 1985. Feodor Rojankowsky – Averill Correspondence. P.1. Vermont, Northlight Studio Press. Идея с созданием «Путешествий капитана Кука» так и не была реализована.

38.       Из письма Ф. Рожанковского к П. Фоше. Плесси Робинсон. 22 сентября 1936. 1J446. Archives Maison du Père Castor, Meuzac, France. Перевод М.Макарова.

39.        Из письма Ф. Рожанковского к П. Фоше. Аржантьер. 28 января 1937. 1J446. Archives Maison du Père Castor, Meuzac, France. Перевод М. Макарова.

40.       Письмо П. Фоше к Ш. Фламмариону. 4 марта 1937 года. 1J446. Archives Maison du Père Castor, Meuzac, France. Перевод М. Макарова.

41.       См.: Книга тысячи и одной ночи. (М.-Л.: Academia, 1929–1939), в восьми томах с переводами Михаила Салье и иллюстрациями Николая Ушина, за которые петербургский художник получил Золотую медаль на Всемирной выставке 1937 года в Париже.

42.         Письмо Ф. Рожанковского к А. Ремизову. 26.8.1937. Медон. Архив А.Ремизова и С. Ремизовой-Довгелло. Amherst Center for Russian Culture. Box

2. Folder 7. P. 48-49.

43.        Raymond Radiguet, 1903-1923, французский писатель-модернист, автор романа «Дьявол во плоти» и нескольких сборников стихов. Ученик Ж. Кокто, приятель Э. Сати, С. Дягилева, П. Пикассо, М. Жакоба.

44.        Radiguet, Raymond. Vers libres. Paris: Champigny, au Panier Fleuri, 1926.

45.        Louÿs, Pierre. Manuel de civilité pour les petites filles or Young Girl’s Handbook of Good Manners. Paris: Simon Kra, 1926.

46.       Le Théâtre érotique de la rue de la Santé. Paris. [анонимное издательство], 1932.

47.       Idylle printanière. Paris: Henri Pasquinelli, 1933.

48.        Роскошное факсимильное издание «Весенней идиллии», напечатанное в Лондоне в 1993 г., сегодня также можно отнести к библиофильским раритетам.

49.        Protat, Louis. Examen de Flora, à l’effet d’obtenir son diplôme de putain.

Paris, 1935.

50.       Пошуар – способ создания произведений при помощи трафаретных форм, через которые художником вручную наносилась краска. Во Франции подобная техника использовалась для эксклюзивных малотиражных изданий.

51.       Béranger, J. Chansons galantes. Paris: Editions de la Belle Etoile, 1937.

52.                  Еще одной юной моделью Рожанковского была дочь его соседей по Плесси Робинсон – Ruth Sandemann. Она часто приходила в мастерскую художника, брала у него уроки рисования, сопровождала на пленэрах, иногда позировала. Семья Сандеманн в 1941 году переехала в США и Рут сохранила дружбу с художником до конца его жизни.

53.                Об этом упоминается и в книге о Ф. Рожанковском американских исследователей Ирвинга и Полли Аллен, но фамилия девочки указана там не совсем верно – Anastasia (Nastenka) Minsekova.

54.                Archives Maison du Père Castor, Meuzac, France.

55.                Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, Nanterre. France.

56.                  Иосиф Александрович Ривкин (Josef Riwkin, 1909, Одесса, – 1965, Париж), переводчик, журналист, редактор. В 1915 году вместе с семьей он переехал из Белоруссии в Швецию, в 1932–1935 гг. руководил издательством

«Спектрум» и был редактором одноименного модернистского интеллектуального журнала в Стокгольме. Вместе с женой (Эстер Петерсон) был переводчиком множества рассказов советских авторов, в т.ч. книги Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», а также романов М. Осоргина на шведский язык. С 1939 года И. Ривкин и Э. Петерсон жили в США.

57.                 Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 16.02.1940. Аржантьер. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre (Bibliothèque de documentation internationale contemporain)

58.                 Жорж Ланжелан (George Langelaan, 1908–1972), французский и британский писатель-фантаст. Автор дважды экранизированного научно-фантастического романа «Муха» (The Fly). Вероятно, знакомство Рожанковского с Ланжеланом началось еще во времена Lecram Press, где неоднократно печатались его книги.

59.                Ф. Рожанковский к П. Фоше. 2 мая 1940. Медон. Archives Maison du Père Castor, 1J446. Meuzac, France. Перевод М. Макарова.

60.                Forgeneuve – местечко недалеко от Лиможа. Там в своем доме Фоше организовал школу для парижских детей-беженцев.

61.                Ф. Рожанковский к П. Фоше. 16 мая 1940. Медон. Archives Maison du Père Castor, 1J446. Meuzac, France. Перевод М. Макарова.

62.                 Когда Рожан и Иветт впервые нашли убежище у Фоше в Форженеве, их поселили под крышей, где художник смог устроить что-то вроде студии в маленькой комнатке. По просьбе Фоше Рожанковский во время пребывания в Форженев написал портреты его детей – Колетт, Жана Поля и Франсуа, а также их кузена Даниэля.

63.                Выехать из оккупированной зоны в свободную было чрезвычайно трудно, требовались специальные разрешения, которые выдавались крайне редко.

64.                Через полгода Осоргины узнают, что их парижская квартира разграблена, а книги и архив вывезены. Во время оккупации они сильно бедствовали. Писатель жил на крошечные гонорары от «Нового русского слова». «Конечно, необходимо устроить в Нью-Йорке литературное дело; в Европе больше нет ни газет, ни журналов, ни издательств для русских. Эта счастливая полоса кончилась. Я живу вашей нью-йоркской газетой (НРС. – Л.В.), платящей мне гроши, но печатающей обильно, да шведскими изданиями моих книг. Пишу сейчас детские книжки, которые иллюстрирует Рожанковский; он скоро уедет к вам.» (Письмо М.А. Осоргина к В.М. Зензинову. 17 января 1941. Цит. по: Глушанок, Г. «М.А. Осоргин». Новый Журнал. 2012. № 268. С. 224); Издание детских книг, о которых М. Осоргин пишет в письме, так и не состоялось.

65.       А.П. Прокопенко (1886–1954), поэт, писатель, врач-офтальмолог. Родился в Харькове, после революции жил в Париже. Коллекционер и знаток искусства.

66.       Ф. Рожанковский к Т. Осоргиной. 18 августа 1940. Форженев. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

67.       Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 22 сентября 1940. Форженев. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12. BDIC – Nanterre.

68.       Ф. Рожанковский к М. Осоргину. Октябрь 1940. Форженев. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12. BDIC – Nanterre.

69.        Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 09.11.1940. Форженев. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12. BDIC – Nanterre.

70.       Для будущей выставки в Нью-Йорке Рожанковский планировал перевезти через океан около двадцати больших акварелей. Для этого у местного столяра им был заказан специальный ящик.

71.        Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 26.11.1940. Форженев. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

72.       Об этом Ф. Рожанковский сообщает в письме к М. Осоргину от 30.11.1940 из Форженева. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12 2 ff, BDIC – Nanterre.

73.        Дальнейшая переписка это подтверждает – свой долг Рожанковский значительно уменьшил исполненными и оставленными у Арманда Фламмариона работами.

74.        Ф. Рожанковский к М. Осоргину. Форженев. 09.12.1940. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

75.         П. Фоше к Ш. Фламариону. 15.12.1940. Докладная записка № 27. Форженев. Archives Maison du Père Castor, 1J446. Meuzac, FRANCE. Перевод М. Макарова.

76.       Речь идет о французском писателе Jean Mariotti (1901–1975) и его жене Людмиле Каржинской. Жан Мариотти родился в Каледонии, в 23 года приехал в Париж и с 1929 года печатался в «Фламмарионе». В 1940 году на линии Мажино он попал в плен и был заключен в немецкий лагерь Фаллинг-бостеле (Fallingbostel). В 1942 году Мариотти был освобожден. В 1943-м участвовал в Сопротивлении.

77.        Stock Delamain et Boutelleau – парижское издательство, для которого Рожанковский иллюстрировал книги в 1941 году. Одна из них: Mariotti, Jean. Les contes de Poindi. Paris: Stock. 1941.

78.       Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 29. 12. 1940. Аржантьер. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre. Письмо это начиналось с милого черно-белого рисунка тушью – изображения рождественской елки в уютном доме у окна с видом на заснеженные горные вершины.

79.       Robert O. Saber (настоящее имя Milton K. Ozaki, 1913-1989), американский писатель японского происхождения, автор множества популярных детективных романов середины 20-го века, написанных как под своим настоящим именем, так и под псевдонимом Роберт О. Сэйбер.

80.       Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 10. 01. 1941. Аржантьер. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

81.       Ф. Рожанковский к А. Фламмарион. 8 февраля 1941. Archives Maison du Père Castor, 1J446. Meuzac, FRANCE. Перевод М. Макарова.

82.         «David Golder» (1929) – первый роман Ирен Немировски (Ирины Немировской), французской писательницы еврейского происхождения. Родилась в 1903 году в Киеве; с 1919 года семья Немировских жила во Франции. Писательница погибла в Освенциме в 1942 году. Из письма Ф. Рожанковского к М. Осоргину. 8 апреля 1941 года. Аржантьер. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

83.                  Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 11 апреля 1941 года. Аржантьер. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

84.                   Ф. Рожанковский к М. Осоргину. 17. X. 1940 года. Аржантьер. Collections La Contemporaine, Fonds Ossorguine, F Δ res 841/4/12, BDIC – Nanterre.

85.                 Это горное местечко можно увидеть в одной из последних книг серии Père Castor с иллюстрациями Рожана: Cigalou. Paris: Flammarion. 1939, а также в американских изданиях The Tall Book of Nursery Tales. Harper and Row. 1944 и All Alone. Viking Press. 1953. Об этом говорится и в книге Ирвинга и Полли Аллен (Allen, Irving, Allen, Polly and Rojankovsky-Koly, Tatiana. Feodor Rojankovsky: The Children’s Books and Other Illustration Art. Wood Stork Press. С. 61.

 

 

i. Продолжаем публикацию глав из новой книги Л. Вульфиной, американского исследователя истории культуры эмиграции, о Ф.С. Рожанковском (1891–1970), известном франко-американском художнике, русском эмигранте. См. НЖ, №№ 318, 319, 320, 2025.↩

[ii] трактирщица, владелица гостиницы (фр.)↩