Книжная полка Юлии Баландиной

 

Lesley Chamberlain. The Mozhaisk Road. Russian Heart of Darkness (Лесли Чемберлен. «Можайская дорога. Русское сердце тьмы»). London: Austin Macauley Publishers Ltd. 2025. – 412 р.

 

It was written I should be loyal to the nightmare of my choice.

Joseph Conrad

We thought Russian suffering could teach humanity to the whole world.

Lesley Chamberlain

 

Более полувека Россия была и остается для Лесли Чемберлен пространством притяжения и интеллектуального поиска – журналистского, философского, культурологического. Солидный академический бэкграунд в области изучения немецкой философии и русской литературы, подкрепленный опытом работы в качестве журналиста, позволили ей сформировать свой уникальный взгляд на природу общественно-политических процессов в России. Наблюдения и размышления автора нашли отражение в серии книг, различных по жанру, но наполненных общей искренней любовью к русской культуре, сочувствием и тревогой за судьбу страны и ее людей. Роман «Можайская дорога. Русское сердце тьмы», о котором пойдет речь ниже, завершает российский цикл ее творчества.

Повествование ведется от лица Джелс, приехавшей на стажировку в московский офис агентства London Global News, принадлежащего ее отцу. Ей двадцать шесть; у нее за плечами университет с фокусом на изучение русского языка и литературы и практика в Вильнюсе, в активе – желание понять загадочную русскую душу и надежда найти ответы на свои мировоззренческие вопросы. Еще находясь в Лондоне, она прочитала статью Говарда Уайлда, журналиста LGN, о признаках приближения новой русской революции и хочет увидеть всё своими глазами. На дворе 1978 год – разгар холодной войны, противостояние идеологических и экономических моделей развития. Джелс придерживается гуманистических идеалов равенства и справедливости и искренне надеется увидеть их воплощение там, где они провозглашены основой государственного строя. В ее мировоззренческом поиске есть доля противостояния отцу-капиталисту, чьими привилегиями она продолжает время от времени пользоваться, несмотря на декларируемую независимость.

Говард Уайлд, к которому Джелс приставлена в качестве ассистентки, воспринимает ее скорее как досадную помеху, избалованную дочь босса, имеющую роскошь тратить время на поиски себя вместо того, чтобы зарабатывать деньги на оплату счетов. Джелс отчаянно пытается завоевать его расположение, ведь для нее Говард – проводник в настоящую русскую действительность (любопытно, что автор почти нигде не определяет ее как советскую, а именно русскую).

С самого начала герои оказываются свидетелями политической акции, получившей, благодаря Говарду и другим иностранным журналистам, аккредитованным в Москве, международную огласку. Информатор Говарда, профессор Александр Разумовский, активный борец с карательной психиатрией, созывает своих сторонников на митинг, посвященный памяти декабристов. Протестующие собираются у памятника Пушкину; Джелс они кажутся исполнителями рождественских песен, словно предвещающими новую эру человеческих отношений. Группа диссидентов надеется привлечь внимание западной общественности к ситуации с правосудием и нарушением прав человека в стране, декларирующей продвижение к коммунизму семимильными шагами. Разумеется, митинг продолжается всего несколько минут; вскоре участников заталкивают в машины и вывозят на окраину города до дальнейших распоряжений.

Так выглядит завязка романа. Что же касается действующих лиц, то они распределены в романе по трем группам: иностранные журналисты, оппозиционеры и некий Прогрессивный Союз (Progress Group), возглавляемый высокопоставленным чиновником Владимиром Корсаковым. Журналисты, несмотря на различные идеологические платформы, имеют общие цели – освещение событий, прорыв информационной блокады. Внутренние связи между ними держатся на профессиональных, романтических и социальных взаимодействиях. Представители британского пула с интересом и тайной надеждой наблюдают за экспериментом по построению государства «нового типа». По мнению автора, такая мотивация объясняется тем, что Англия исчерпала воодушевление, порожденное индустриальной революцией, и нуждалась в новом стимуле, способном вновь объединить общество и нацию. Американец Артур Циммерман – сексист, хорошо знает свою работу, но демонстративно игнорирует профессиональные вопросы Джелс, перенаправляя ее к своей жене обсуждать бытовые мелочи. Его супруга, Гарриет Циммерман, транслирует государственную идеологию, утверждая, что коммунизм есть однозначное и безусловное зло и делится с Джелс опытом проживания иностранца в России. Полли, работающая на прокоммунистическую итальянскую газету L’Unità, искренне считает, что коммунизм достижим, нужно только быть честным и последовательным в достижении целей; ее настораживают нарушения прав в Советском Союзе, но из идеологической солидарности она не акцентирует на этом внимания. Между Говардом, Полли и Джелс автор намечает любовный треугольник, но лишь контуром, ровно настолько, чтобы держать интригу, не смещая фокус с главных задач героев: карьера, становление личности, самоопределение.

Среди оппозиционеров, кроме опытного и последовательного борца за права человека профессора Разумовского, следует выделить принципиального и решительно настроенного студента Марлинского. Его образ резко контрастирует с сомневающейся во всём Джелс и становится символом надежды на обновление России.

Группа Разумовского отражает идеологию диссидентского движения: они любят Россию, но считают, что «в процессе электрификации всей страны произошло замыкание и страна погрузилась во мрак». Позволю себе сделать здесь некоторое отступление относительно приведенной метафоры. В романе Лесли Чемберлен описывает историю «спасения» картины художника Мундта «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны», поразившую Джелс своей глубиной и множественными контекстуальными трактовками. «Картина представляла собой многослойную рельефную поверхность, густую, черную, маслянистую, из-за под которой пробивался свет; ярким, мощным, властным огнем он разливался под черным покровом ночи, – передает автор впечатления героини. – Ее можно было трактовать и как декларированную Лениным электрификацию, и как пожар, распространяющийся в результате короткого замыкания.» Эпизод блестяще обыгран и с литературной точки зрения. Лесли Чемберлен предлагает широкую перспективу его прочтения: на первом уровне она подчеркивает не только талант художника, но и его изобретательность в донесении посыла в подцензурном государстве. Далее следует еще один подтекст: неужели рождение  таланта должно быть сопряжено с насилием и запретами, разве свобода не есть необходимое и достаточное условие для его появления и раскрытия? Наконец, автор использует этот эпизод для того, чтобы обозначить ментальную разницу героев. «Я думаю, хорошо, что Мундт уехал. Здесь бы он не выжил», – говорит американка Гэрриет. «Но Гэрриет, если все порядочные, честные, талантливые люди покинут эту страну, что от нее останется?» – вопрошает Джелс. «Эта страна умрет, и мы победим в холодной войне», – спокойно отвечает рациональная, патриотически настроенная Гэрриет. «Да, но мне не хотелось бы, чтобы эта страна умерла, мне бы хотелось, чтобы она выздоровела», – оппонирует Джелс. Какое ясное и точное разграничение ожиданий, столкновение рациональности и гуманизма! И какая блестящая отсылка к современности, к различному вúдению перспектив современной России.

Третий блок персонажей – Прогрессивный Союз Корсакова, он  представляет собой разношерстную группу ситуативных партнеров – номклатов (nomklat) – понимающих, что страна находится в концептуальном тупике. Каждый из них в отдельности недоволен затянувшимся правлением старцев, но все вместе они не имеют единого и четкого плана по изменению ситуации. Более того, имея доступ к государственным ресурсам, номклаты заинтересованы не столько в изменении системы, сколько в закреплении за собой рычагов власти. На словах они декларируют любовь к России, но к народу относятся презрительно, не видя в нем потенциала для развития. Джелс изумляет абсолютное отсутствие стыда в заимствовании латинского термина nomenclatura, символизирующего коррупцию в позднеримской империи; позднее она обнаруживает отсутствие стыда и в других сферах жизни номенклатуры. В представлении Джелс фигура Корсакова воплощает собой государственную структуру, виновную в уничтожении живого зерна социализма. Журналистский азарт гонит ее на поиски лица, ответственного за извращение благородной идеи равенства и справедливости.

Помещая своих героев в далекий 1978, Лесли Чемберлен выстраивает множественные временные пересечения, соединяя прошлое и настоящее России. Так, участники митинга видят в месте и времени встречи исторический символизм: конституция, на принятии которой настаивали декабристы полтора столетия назад (а к моменту издания романа – и все два!), – остается лишь формальностью, а демократическая форма правления, также входившая в число их требований, существует только на бумаге. Равным образом автор перебрасывает мостик и в будущее, в котором конституция как будто бы существует, но при необходимости переписывается в угоду главе государства, стремящегося удержать власть. Автор подкрепляет перекличку времен пассажем о языке: в какой-то момент митингующие ловят себя на том, что, стремясь дистанцироваться от своих политических оппонентов, узурпировавших право распоряжаться их жизнями, мыслями и устремлениями, они говорят между собой на латыни. «Они отняли у нас наш русский язык», – с горечью замечает один из героев. Но сегодняшний читатель легко увидит прямую отсылку к настоящему, к началу полномасштабной войны в Украине, которая привела к «культуре отмены», ассоциации русского языка с языком войны и диктатуры, а также появлению абсурдных законодательных инициатив путинского режима, предлагающих запретить использование русского языка за пределами России. Вместе с тем Лесли Чемберлен демонстрирует тонкую работу с подтекстами: «Leave the door open so we can breathe <...> Let us breathe!» – требует Наташа, жена профессора Разумовского. Прямой смысл тесно переплетен с фигуральным, нехватка воздуха символизирует отсутствие свободы, закрытая дверь – железный занавес. И тут же, чтобы вернуть читателя в настоящее, крик Джелс, обращенный к Говарду: «Но что ты, что мы (представители западного общества) теперь предпримем?» – «Напишем рапорты, опубликуем в газетах», – отвечает Говард. – «И как мир отреагирует?» – «Выразит озабоченность.» В том далеком крике Джелс слышится и отчаяние юной Лесли Чемберлен, которая несомненно является ее прототипом, и сегодняшняя боль автора за несостоятельность международных институтов, призванных служить высоким целям защиты человеческого достоинства.

Плотность исторических итераций такова, что порой возникает вопрос: не остановилось ли время? Или временная спираль лишь закручивается всё плотнее и плотнее, повышая ставки и усиливая напряжение в системе? История противостояния двух систем полна открытых угроз, тайных сговоров, подковерных интриг и прямых подкупов, где способ решения проблемы одной стороной со временем обращался против нее самой. Сегодня холодная война трансформировалась в гибридную, но она никогда не прекращалась, была лишь иллюзия перемирия.

Лесли Чемберлен не случайно помещает усадьбу Корсакова, которая является одновременно и штаб-квартирой Прогрессивного Союза, на Можайском шоссе. Западный форпост Московского княжества в далеком прошлом, Можайский тракт всегда был амбивалентным символом для России. С одной стороны, это был путь культурного, идейного, технологического обмена, а с другой – источник угрозы, откуда приходили войны и вторжения. Можайская дорога (тракт) есть часть культурно-исторического архетипа, и автор использует ее образ в метафорическом контексте: «Что есть эта страна сегодня, и в чем должно состоять наше понимание ее?» – спрашивает Джелс сама себя. И тут же отвечает: «На пути из Фив в Дельфы, из древности в современность («On the road from Thebes to Delphi? On The Mozhaisk Road»)», соотнося тем самым Можайскую дорогу с инструментом национального самопознания, дорогой, на которой Россия сталкивается с вопросами о собственных ценностях, целях и направлениях развития.

В романе можно выделить несколько ключевых сюжетообразующих моментов – публикация материалов Разумовского о психушках, провалившаяся попытка завербовать Марлинского в члены Прогрес-сивного Союза и показательный суд над ним, – но в целом повествование нельзя назвать динамичным – автор сосредоточен на мыслях и переживаниях героев, философских диалогах, в которых раскрывается характер персонажей и их мировоззрение.

Текст разворачивается не спеша, словно течет рекой по гладкой равнине (к слову сказать, одна из книг Лесли Чемберлен, посвященная России, называется «Волга, Волга. Путешествие по великой русской реке», 1995). Из подмеченных тут и там мелочей складывается мозаичная, часто окрашенная сатирическими замечаниями картина жизни если не страны, то ее столицы, а также времени, словно застывшем на огромных просторах замороженного континента, где люди кутаются в темные бесформенные одежды, чтобы защитить себя не то от холода, не то от пренебрежения со стороны государства. Здесь отсутствие товаров в магазинах маскируется пирамидами однотипных консервных банок, фигурно расставленных на пустых полках; разговоры с иностранцами не приветствуются (привет от «иноагентов» путинской России), достижения западной науки замалчиваются, а память и идентичность – стираются. Так, например, Борис Марлинский, вспоминая свою встречу с научным руководителем, размышляет: «На двери не было ничего, кроме номера 52. Продуктовый магазин № 84, профессор № 52. Таков наш мир: никакой личной идентичности. Мы не граждане. Мы – автоматы в белых халатах, пациенты и заключенные под нашими потрепанными одеждами». Анонимность и белые халаты пациентов психиатрической клиники – еще один пример двойного кода автора. Он отсылает не только к методам давления и контроля со стороны государства, воплощенным в практике принудительной психиатрии, но и к ответным стратегиям граждан, приспосабливающихся к навязанным правилам игры. В добровольном уходе в тень, отказе от имени, существовании под номером проявляется попытка психологической самозащиты, стремление сохранить хотя бы осколки собственной идентичности и оградить внутренний мир от внешнего вторжения.

Лесли Чемберлен – мастер деталей, образных сравнений и ироничных наблюдений. Ее Москва глазами иностранца открывается читателю с неожиданного ракурса и всё, чем гордилась столица в эпоху развитого социализма, становится вдруг зловещим или карикатурно-смешным. Так, железный лифт напоминают Джелс движущуюся клетку тюремной камеры («представьте, они помещают вас внутрь, и вы двигаетесь всю жизнь с первого этажа на пятый и обратно с миской каши и стаканом чая, просовываемых сквозь прутья»), расположение Центрального Детского мира рядом с подвалами Лубянки кажется ей извращенным издевательством («это их чувство юмора, Джелс»), а гигантомания в строительстве воспринимается ею как компенсация за подавленную индивидуальность («Another giant in a world of individuals forced to be pygmies»). Унылое однообразие людей в одинаковых одеждах грубого покроя, лиц, лишенных радости, маленькие фиаты («которые они называли ‘жигулями’»), создававшие своим редким мельканием иллюзию наличия частного транспорта, дома картофельного цвета… – перечисляет автор приметы страны. Дома картофельного цвета! Что может быть банальнее картофеля? И это – про предмет гордости каждого москвича и всего советского народа – сталинскую архитектуру!

Хочется привести и несколько цитат, которые слишком хороши, чтобы оставить без внимания изящный, полный иронии стиль автора: «…как торжественно он произнес ‘да’ по-русски! Как четвертая нота Пятой симфонии Бетховена» (…how solemn he made Russian for yes sound! Like the fourth note of Beethoven’s Fifth Symphony); «…отечественные автомобили и грузовики ездили на самом дешевом бензине, и весь город вонял так, как будто Бог подчеркивал, что это топливо из ада» (…domestic cars and lorries ran on the cheapest possible petrol and the whole city stank as if God were underlining this was the fuel of hell); «Она взяла фляжку – самый популярный вклад маоистского режима в экономику стагнирующей России 1970-х годов» (She took a flask – the most popular contribution of Mao’s China to the economy of stagnant 1970s Russia); «Мимо прошла женщина с крошечной собачкой на поводке, со спичечными ножками-палочками. Аристократ среди собак… Почему бы не купить себе аристократа на четырех лапах, если вы больше не можете иметь аристократа на двух»? (A woman passed with a tiny dog on a lead, with matchstick legs. Canine aristocrats… Why not buy yourself an aristocrat on four legs if you can no longer have them on two?).

Двухуровневое присутствие автора в тексте – в образе главной героини и в образе нарратора – наполняет его внутренней перспективой. Эмоциональная, чувственная, обремененная утопическими иллюзиями о справедливом мироустройстве, Джелс сталкивается с реальными фактами жестокости и абсурдности жизни в обществе «развитого социализма» (в романе много концептуальных перекличек с произведениями Джозефа Конрада). Книга в определенном смысле является романом взросления, освобождением от иллюзий: если на момент появления в Москве Джелс хотя и насторожена, но полна надежд, то по мере развития сюжета ее внутренний голос переформулирует задачу от абстрактно-бесформенного «я хочу понять эту страну» до скованного ужасом, почти безнадежного «что удерживает этих людей вместе?» Джелс уверена – их держит вместе идея, вера в возможность построения справедливого общества, и как любая идея, она мотивирует сильнее, чем материальные блага. В свою очередь рассказчик, подбрасывая те или иные эпизоды для размышлений, задается вопросом: любой ли ценой должна быть достигнута цель? Унижение человеческого достоинства, невозможность открытой дискуссии по проблемным вопросам, угрозы и изощренная месть оппонентам – неизбежные ли это этапы построения «справедливого общества»? Замечу, сегодня все эти вопросы остаются по-прежнему актуальными и не только на постсоветском пространстве.

Эмоциональным ключом к пониманию времени служит многократная апелляция к музыкальному символу эпохи – All You Need Is Love, провозгласившего любовь простым и универсальным способом решения всех проблем. Герои много говорят о любви к России, но каждый из них понимает ее по-своему. Одни используют словосочетание в качестве пароля, чтобы попасть в круг номенклатов, другие считают проявлением подлинного патриотизма честный взгляд на действительность, критический анализ ошибок и желание способствовать духовному и нравственному оздоровлению общества. Судьба оппозиционера в России – в центре внимания автора. Дилемма времен брежневского застоя эхом откликается в современной России: покинуть страну, чтобы сохранить свободу и творческую независимость или остаться, лишившись гражданских прав, но сохранив внутреннюю честность и моральную сопричастность судьбе своего народа. И – возможно ли изменить судьбу страны, находясь за ее пределами? 

Этот вопрос далеко не абстрактен для студента Марлинского, восходящей звезды оппозиции, которого за участие в митинге выгоняют из университета накануне защиты диссертации. «Свобода – это пространство, в котором человек определяет себя через обязательства и действия. – обращается Борис Марлинский к матери в присутствии иностранных журналистов. – Здесь нам не дают этого пространства». Родители Марлинского полностью поддерживают сына, но сколько людей находятся в заложниках «поколенческого» шантажа, когда каждое поколение отказывается от борьбы, боясь причинить вред детям или родителям?! Это была и есть система, основанная на самовоспроизводящемся страхе. Марлинский принимает решение отстаивать свое право на свободу, это и есть его действие: академическое будущее перечеркнуто, совет старшего товарища Разумовского уехать решительно отвергнут, великодушное предложение Корсакова стать частью номенклатуры яростно отметено (ведь «став частью системы, ты не сможешь с нею бороться»).

Но номенклатура не прощает подобного к себе отношения. Марлинского ждет не просто суд. Советское правосудие – самое справедливое в мире – находит изощренный способ заставить несостоявшегося героя испытывать чувство вины. Его другу, Алеше Герасимову, выносят существенно более тяжелый приговор за моральную поддержку товарища, одновременно распространяя слухи о возможном сотрудничестве Марлинского со следствием. Это кульминационный момент нарратива и момент окончательного расставания с иллюзиями для Джелс. Со свойственной ей ироничностью и сарказмом Чемберлен так характеризует состояние героини в этот момент: «У Джелс был талант разрушать собственное счастье. Она выбрала для этого правильную страну. Что касается России, то она приняла вызов: ‘Тебе нужно страдание? Я доведу тебя до края пропасти’».

Среди героев второго плана следует отдельно упомянуть профессора Балабина – типичного конформиста, недовольного системой, но не имеющего достаточно крепкого внутреннего стержня, чтобы отстаивать свои убеждения; вице-президента Академии наук Наумова, живущего воспоминаниями о своих заграничных командировках, рассуждающего об искусстве, полагая, что именно это и делает его интеллигентом; а также несколько женских персонажей, на которых стоит остановиться чуть подробнее.

Один из них – Ирина Корсакова, урожденная Бове, дочь выдающегося специалиста в области истории искусства, получившего признание и уважение в западном научном сообществе. Красивая, умная и воспитанная в традициях европейской культуры, она некоторое время жила и работала во Франции, где познакомилась с Владимиром Корсаковым. Ради карьеры мужа Ирина была вынуждена вернуться на родину, где у нее постепенно накапливались разочарование и чувство отчуждения. Дом на Можайском шоссе – ее наследство от отца, получившего усадьбу в дополнение к многочисленным медалям и наградам, которыми его отметило советское правительство. К моменту начала повествования Ирина уже испытывает к Корсакову глубокое отвращение, а суд над Марлинским становится для нее последней каплей: она понимает, что именно ее муж стоит за несправедливым приговором. В день суда Ирина вместе с сыном отправляется по Можайскому тракту  к границе – этот путь становится своеобразной репетицией ее будущего бегства из страны, символическим жестом протеста и попыткой обрести утраченные свободу и достоинство.

Ее подруга Галя Оболенская – член группы сопротивления Разумовского. Ее переводы Диккенса – канонические, но она понимает, что с их помощью изменить систему невозможно. Это благодаря ее смелости и настойчивости статья Разумовского о психушках появляется на страницах Новосибирского журнала социологии. Образ Гали Оболенской вмещает в себя судьбы сотен диссидентов, рисковавших своей свободой ради того, чтобы правда, запрещенная на территории страны, всё же доходила до читателя.

В предисловии к роману автор пишет: «Люди в этой истории настоящие. Пожалуйста, помните об этом». Это не только и не столько литературный прием автора. Герои ее романа настоящие в том смысле, что отражают судьбы реальных людей, их взгляды и мысли, историю их борьбы за свободу самовыражения; они имеют множество прямых и собирательных прототипов. Смысловой посыл Лесли Чемберлен состоит в апелляции к базовым принципам гуманизма: путь к цели не должен разрушать человеческие судьбы. «Дорога тоже настоящая, – продолжает автор, – и конца ей нет.» И здесь не только обращение к современному состоянию России, где Можайский тракт, воспринимаемый испокон веков как путь, по которому в Россию приходит экзистенциальная угроза с Запада, становится дорогой, по которой лучшие люди бегут на Запад, отчаявшись найти в ней возможности для личностной самореализации. В понимании автора бесконечность Можайской дороги – and it just goes on and on – есть ментальное состояние страны, еще в девятнадцатом веке подменившей лозунг «свобода, равенство, братство» на «православие, самодержавие, народность». «Запад всегда с надеждой смотрел на Россию, – пишет Чемберлен в комментариях к своей предыдущей книги о Сергее Уварове Ministry of Darkness, – потому что видел в ней возможность слома системы». Для прогрессивного Запада появившийся в результате Октябрьской революции Советский Союз не имел ничего общего с царской Россией, которую он оставил позади. По той же причине предполагалось, что постсоветская Россия станет новой страной в 1991 году. Запад купился на уловку советских идеологов, записавших «православие» и «самодержавие» в атрибуты мрачного прошлого. Между тем, в России ничего не изменилось по существу. «Православие» – буквально «правильное вероисповедание» было заменено на марксизм-ленинизм, «самодержавие» на Генерального секретаря ЦК КПСС, а «народность» отныне равнялась партийности. Трюк сработал и вводил в заблуждение весь мир почти 75 лет. А в 1991 году все повторилось и с Россией, и с Западом. «Аnd it just goes on and on», – предостережение Лесли Чемберлен нынешнему поколению западных аналитиков, с надеждой смотрящих на возможные перемены в стране.

 

Юлия Баландина