Кира Османова
ОСТРЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ
* * *
Пасечник умер. Такой у него
бас удивительный был –
похож на пчелиный гул – что любой
столбенел, впервые услышав.
Солнце цветёт медоносное здесь,
сладкая в воздухе пыль…
царит небывалый теплый покой,
говорить как будто излишне.
Кто истолковывал смерть: человек
чувствует – нет, ни о чем
действительно важном он рассказать
не способен, призван и назван.
Пасечник – тот распадается на
тысячи, тысячи пчел,
которые больше именно так
никогда не соединятся.
* * *
Бывает, горло страхом стиснуто –
никак не позовешь на помощь,
и вылетает птица сизая
из сна, которого не помнишь.
Проснешься резко, мысли спутаны,
догадка промелькнет – и только –
что в постоянстве есть как будто бы
спасенья маленькая доля –
не более брусничной косточки,
сокрытой в мякоти кровавой.
И оказаться сразу хочется
внутри картинки надкроватной.
Янтарный лес в предельной ясности
стоит, не изменившись за год,
и сойка, синим опоясана,
летит на запад.
* * *
В особенности сепия прекрасна:
лучи косые через расстекловку,
массивный стол, плетеная корзина,
открытая на середине книга, –
похоже, тот, кто делал этот снимок,
старался, чтобы было интересно.
Любая вещь таит в себе опасность,
и если на столе стоит солонка –
то это означает неизбежно,
что рано или поздно – соль рассыплют.
И эта соль – она уже повсюду:
на ободке большой блестящей лужи,
на шляпке на грибной, на черном небе,
в глазу, в глазу, не выморгать и щиплет.
Кусты густые – будто для защиты,
теперь их листья в мелких белых точках.
Спасти себя – да скрупулы мешают,
крупинки, крошки, зернышки на снимке…
* * *
Какой это смелый русский народ! <…>
А работники. Стоит на самой верхушку...
Я проходил мимо дома, так щекатурщик
штукатурит и не боится ничего.
Н. В. Гоголь
Взбрыкнёшь, бывало, в сильном раже,
но быстро вспомнишь: всё – тщета.
Теперь уже настолько страшно,
что и не страшно ни черта.
Наш дом – под снос, что мелочиться...
Какой тут, в сущности, ремонт?
Мы – бедолаги-очевидцы
больших уродливых времен.
Звучит классическая тема.
Невидимый вступает хор.
Как будто если что-то делать –
то повлияешь на исход.
В часы рискованной работы
остаться выйдет ли в живых.
Посмотришь вверх – и что там, кто там?
Ведь точно кто-то должен быть!
На сумасшедшей верхотуре
(нужда? повинность? хвастовство?) –
так щекатурщик штукатурит
и не боится ничего.
* * *
За чтением, возле воды, припомнится то еще,
что зло – победимо, но вдруг споткнешься об эту
догадку: под видом людей таятся чудовища.
И ты никогда не одержишь больше победу.
И ты никогда не узнаешь больше свободы,
и будешь – юродивым (хлеба сунут да выгонят),
а то и врагом (сообщат – опасным), в обоих
отмеченных случаях – роль твоя незавидная.
А в книге картинка, где двое смотрят на мельницы, –
какой актуальный сюжет, скажите на милость.
Мы жили и ждали: мол, скоро что-то изменится.
На самом же деле – оно уже изменилось.
Сквозь этот крепчающий фарс высматривай правду:
как солнце заходит, рассыпав блики на отмели,
как тоненький куст неучтённый держится прямо, –
сиди-наслаждайся, пока и это не отняли.
* * *
куст вырастает из мертвой землицы: чёрен, тощ,
такое упорство, характер такой – откуда бы…
дочь – на отца, у которого есть другая дочь,
Фарятьев, влюбленный в Бедхудова, – на Бедхудова –
так я смотрю на тебя,
как
выпростать тело, ломали бы пусть потом, секли,
прощение выпросить, не было – будет сделано…
раз не положено легкой любви, живой земли,
положено что-то другое, а чтó, а гдé оно –
больше тебя ничего
нет
* * *
После заката
по дороге на озеро
я заметила за деревьями
маленькую избушку,
прежде никогда
не виденную.
Пост лесника?
Жилище охотника?
Приют горожанина?
Из темного окна
кто-то смотрел на меня:
как будто отец,
ждущий с прогулки детей, –
а те
совершенно забыли о времени.
Папа сажал деревья,
не убивал ни зверей, ни птиц.
Любил
острые инструменты –
мог бы хранить
в домике-ларчике,
приезжать из города,
точить,
любоваться.
На обратном пути
я не увидела
никакой избушки.
Наверно, опять
перепутала место.
* * *
В детстве случался праздник: зеркальный зал, где наборный паркет староват,
где страх потеряться в пестрой толпе – огромен.
Это уже не елка – но хвойный лес разбегается по сторонам,
глазастые птицы прячутся в каждой кроне.
Голос, откуда он, деревянный скрип: выбирайся-ка, миленький, сам.
Такая игра – с тобой до сих пор играют.
Это потом не просто «увидеть вдруг в отдаленье фигуру отца» –
но радость, которой нет ни конца, ни края.
* * *
Луна блестит, намыта.
Ждать чуда – это выбор.
Не выпал снег, но мы-то
представим, будто выпал.
На нем, ненастоящем,
знакомый след оттиснут.
У входа в церковь – ящик
с фигурками из тиса,
добротен и увесист,
морозами испытан.
Тот след (как полумесяц) –
от крупного копыта.
Звон колокольный гулок,
ребенка взгляд восторжен,
и оживают куклы,
и люди с ними – тоже.
Кто думал, что несчастен, –
был счастлив в самом деле.
Огни мигают часто
на серебристой ели.
Теперь необходимо
прожить всё это с кем-то,
хотя привык один, но
как будто даже скептик
проникнется невольно
значением традиций –
такая ночь сегодня.
Господь родился.
