Инна Киннер
Клязьма: Autumnus Altus
1.
с каждым шагом всё глубже глуше
заходить в осень
с каждым метром всё крепче воздух
шорохоносен
всё карминовей клены горче
нашатырь дыма
(отрезвляющие пейзажи
всплывают мимо)
с каждым вдохом всё жестче четки
прочнее морок
проступающего порока
и стылых горок
не садятся ко мне на строки
пропали птицы
до мороза срезаю розы
сквозь рукавицы
с каждым взглядом всё резче фокус
душевной призмы
я окукливаюсь в осеннем
минимализме.
2.
В последний раз на солнце выйти не в пальто, а в свитере –
в видавшем виды серо-бежевом объеме литеры –
рельефом кос, жгутов сопротивляться салкам холода,
шагами повторить асфальтовый рисунок города.
Не стряхивать с одежды тлен ни золота, ни слабости
чужой – нелепое пятно сомнительной тональности
на черном глянце луж и лужиц (утра проза дачная),
прищурясь, замечать – почти что вслух – вода прозрачная.
3.
Допустимые формы близости
облетевшие листья.
У порога остатки извести
и засохшие кисти.
Это осень ремонт затеяла –
краски хватит едва ли.
Многочисленные погрешности
превратятся в детали
Украшений и трезвой данности –
так ведь, правда, практичней?
Мне дизайнер кивает радостно,
интерьеров опричник,
Понимая привычки севера,
где так коротко лето,
На комод из массива дерева
прописал сухоцветы.
Листья станут канвой податливой
для дождя и прохожих:
Острой шпилькой, платформой, каплями,
проходя, их тревожат.
Просто времени ход естественный…
твердый шаг реконкисты…
Так зачем же нежность намерена
быть в ответе за листья?
Собирать их в букеты бережно
и вдыхать вплоть до лета,
И замалчивать правду, зная, что
в них нужды дольше нету.
4.
с переносицы полой по крыльям крыши
соскользну в декольте переулка взглядом,
в нервный визг электричек – посланниц свыше,
проносящихся рядом
в межвагонный лязг – гимн вокзалов столичных,
пассажиров замкадного круга братства;
суетливое в тамбурах чирканье спичек,
задымленье пространства
нахлобучена туча на мир капюшоном
в сладковато-цинковом привкусе неба
над поселком, где иномерным шпионом
чья-то тень реет немо
5.
Остатки охры климтовской дрожат
на тощих разветвлениях березы;
в клубки свернулся легион ежат;
над ним в анабиоз впадают розы.
Осенний воздух – звуковой админ –
преумножает капель ляп по крыше;
соседский дом за чередой рябин
прозрачнее становится и ближе.
Мне кажется или октябрь – пора
для автономного сниманья масок?..
Дает отмашку ноябрю – пора! –
дождем смывать слои любых окрасок.
6.
рёкуча в чашке,
речи реки текучи,
холодный ветер
срывает листья,
ветви зиме открылись,
кандзи пар вьется
над бледной кистью,
осени верной майко,
не ставлю точек
в тетради сердца,
рёкучи запятые
в рассказ впускаю
____________________________
рёкуча – японский зеленый чай, дословно «волнистый чай», листья которого в процессе обработки сворачиваются в форме запятых.
кандзи – китайские иероглифы, используемые в современной японской письменности.
майко – гейша-ученица, прислужница старшей гейши.
7.
Эта хлесткая, голая правда
проникает в тебя ноябрем –
аудиторского парада
не прервать чифирем.
Эти голые, сирые руки
не тебя заключают в круг –
распадающейся округи
всех частот острый звук.
Это сирое в мир оконце –
в подсознание неба люк;
пересохшей клавишей солнце
западает на юг.
Эта режущая палитра –
бирюза, сажа, ржа, свинец –
завершающим словом титра
оглашает конец.
8.
Времени осталось немного –
пара месяцев да половина,
выпросить событий у Бога –
наспех план набросать мастихином.
Клин утиный в ультрамарине,
отмирает октябрь понемногу:
в бронзовой горячке рябины
и подагрой разбиты дороги.
Ломаной строкой-шарлатанкой
стих хромает: размер нé дал маху –
селезнем из байки шаманской
заморочить пытается Раху*.
Кровь синкопой бьется о связки,
пляшут в радужках злые восьмушки,
музыка врывается в краски,
рифм случайных минуя ловушки.
Пятятся светила в эфире,
соскребая с небес позолоту:
выпадет победа ли Пиру?..
обернется на зов жена Лота?..
Путь к спасенью – тропка отлога…
поле боя окажется полым
мячиком в ладонях у бога,
Бог – ребенком: босым, звонким, голым.
____________________________________
* Раху – в индуизме демон, насылающий затмение, морок.
9.
Уже, казалось, поймана в силок
силлабо-тоники всех смыслов мякоть,
уже от расслоившихся дорог
не ожидали бóльшего, чем слякоть;
Уже непригодившиеся сны
на антресоль отправлены в картоне;
с цепочкой ржавых рифм – вплоть до весны –
снегам оставлен велик на балконе;
Сухих надежд стряхнули шелуху,
отгородились шарфом безразличий,
свою тщету признали – на духу –
двухфакторны, двуполы, дву-… безличны… –
Как вдруг щекú коснулся из-за туч –
улыбкой наднебесного ответа,
ремаркой Бога – предзакатный луч…
Мне показалось, или флейта где-то?..
А позже – к ночи – в мир вошел туман:
в него, как в исцеляющую кому,
проваливался город-меломан,
под мерные удары метронома.
