Елена Дубровина

 

Ленинградский ноктюрн

 

ГЛАВА 1

                       

                                                                 Человек начинается с горя…

                                                 Алексей Эйснер. «Надвигается осень»

 

В ту холодную январскую ночь Кира Артуровна долго не могла уснуть, прислушиваясь к ночной мелодии. Тяжелые хлопья снега прилипали к оконному стеклу, ложились слоями на хрупкие ветки, а они под тяжестью мокрого снега ломались и, подхваченные порывом ветра, метались за окном, будто в поисках спасительного убежища. Постепенно ночь поглощала сумерки, уходили в тишину дневные звуки. Только ветер не слушал указаний ночи и пел за окном свою тревожную зимнюю песню.

Теперь она часто думала о своей почти прожитой жизни, о тех ошибках, которые совершила и которые уже не могла исправить. Жизнь подходила к концу, и на этой финишной линии ей хотелось вернуться в прошлое, куда много лет она не разрешала себе заглядывать, чтобы не растревожить забытые чувства и не пережить заново давно ушедшую боль. 

Снег лежал на земле толстым пластом. Одинокий фонарь высвечивал узкую снежную дорожку, на которой застыл, будто неживой, большой красивый олень. Трудно было оторвать глаза от этой картины. Олень, видимо, потерял свою стаю, и, гордо подняв голову, стоял в ожидании чуда. Потом он вдруг опустился на снег, наклонил голову и замер, словно в ожидании смерти, уже не сопротивляясь ни холодному ветру, ни голоду, ни хлопьям мокрого снега, покрывавшего его одинокую, застывшую фигуру.

«Наверное, умереть можно и будучи живым», – пронеслось в мыслях у Киры Артуровны.

В доме стало прохладно. Она накинула на плечи теплый платок и снова посмотрела в окно – олень все так же неподвижно лежал на снегу, только его силуэт уже почти слился с белыми хлопьями снега, которые накрыли его легким пушистым саваном, едва мерцающим в приглушенном свете фонаря.

Кира Артуровна вернулась на кухню, поставила на плиту чайник и задумалась, наблюдая переход красок в темные тона глубокой ночи. Темнота бездонна – так же, как бесконечно время. Ночь погружает мир в неизвестность, в глубокий, таинственный сон, создавая вокруг тишину и покой. Тогда можно укрыться, спрятаться в своем одиночестве, в том маленьком карточном домике, откуда уже давно исчезли все мечты и надежды, рассыпались, как карты, и собрать их нет ни желания, ни сил.

Кира Артуровна зажигает настольную лампу. Свет от настольной лампы ровно рассеивается по открытой тетради, куда она лихорадочно заносит новые стихи.

 

                                    Как в комнате тихо. Смертельный покой

                                    Едва нарушает движение мысли.

                                    И тихо считает всю ночь метроном

                                    Часы и минуты – о жизни, о смысле...^[i]

 

«Счастье – это свет, за которым приходит тьма и наступает долгая ночь. Но с рассветом надо снова жить, двигаться, работать, на чем-то сосредоточивать свое внимание, на чем-то неважном, ненужном, незначимым», – думает Кира Артуровна. Не уснуть. Тени от лунных бликов ползут по ковру к кровати, от кровати на стену, причудливо изгибаясь на черном полотне ночи. Мысли приходят в полночь, такие же странные и причудливые, как эти лунные тени, мысли вчерашние и новые, странные и отчетливые… это воспоминания – об ушедшем и невозвратном, о жизни, такой же неясной, как неясна смерть. И она наспех записывает в тетрадь строчки, которые наплывают назойливо и неотвязно, одна за другой.

 

                                    Ночью съежилось время в комочек,

                                    только тень от луны на полу,

                                    будто кто-то оставил подстрочник

                                    на страницах судьбы. Поутру

                                    выползают минуты из норки,

                                    превращаясь в часы на стене;

                                    тени прошлого, будто осколки,

                                    бродят всё еще в утреннем сне.

 

Кира Артуровна пишет, слова опережают мысли, будто кто-то невидимый водит ее рукой, нанизывает их, словно рассыпанные бусы, на тонкую нить воспоминаний. И сейчас ей неспокойно, она не в ладу с собой, тревожно. Она закрывает тетрадь и прислушивается к тишине. Ей кажется, что она нашла ту точку соприкосновения с миром, когда ничто окружающее уже не волнует: ни шепот за окном тяжелых снежных веток, ни густой ночной мрак, ослепивший своим непроницаемым равнодушием, ни сердечная боль, которая беспокоит уже много дней. Именно теперь она может хладнокровно думать о том, что случилось почти полвека назад, там, в другом мире, другой стране, о которой остались только фрагментарные вспышки воспоминаний, – остальное Кира Артуровна спрятала в темном углу памяти, куда не разрешает себе наведываться.

И только один отрывок жизни всё еще четко высвечивается, словно наплывающий из густого тумана мерцающий огонек забытого времени. Сейчас как никогда ясно понимает она, что пришло время, когда можно спокойно окунуться в тот океан памяти, куда Кира давно забыла дорогу. Она пытается собрать осколки далеких воспоминаний в одно целое. Здесь, в Америке, – дом, в котором она нашла покой, равновесие, эмоциональный баланс. Там, в России, остались детство, юность, первая любовь…

 

                                    А жизнь проходит между строк,

                                    запутавшись в дыханье звука,

                                    слов недосказанных, дорог,

                                    не пройденных. И эта мука

                                    была давно предрешена,

                                    не знаю кем, возможно, Богом,

                                    что счастья нет, есть тишина –

                                    на миг, и к вечности – дорога.

           

Только под утро она забывается тяжелым сном. Наступает момент, когда в одной точке сходятся в ее гаснущем сознании настоящее, прошедшее и будущее.

 

ГЛАВА 2

 

20 декабря 1978 года. Кира улетает в Америку. Там, под тяжелыми ленинградскими облаками, оставались детство, юность, любовь, ненависть, страсть, страх, страдания, радость. В своем бегстве Кира искала силы подавить те чувства, которые с годами нарастали и превращались в безумие, горевшее внутри медленным, разрушающим пламенем. Она улетала с надеждой, что однажды сможет избавиться от прошлого, развеять его над океаном и начать жизнь сначала.

Но судьба – это не дорога, усыпанная цветами, а перекресток, на котором выбираешь свой путь. Ведь куда бы человек ни стремился уйти, прошлое все равно остается с ним. 

Самолет отправляется через два часа. Кира прощается с родными. Слез нет, есть только непонимание происходящего, будто она наблюдает со стороны за какой-то чужой драмой. Милая мама, когда снова она увидит ее? Папа старается подбодрить Киру, скрыть слезы. А она – будто окаменела: ни боли, ни радости отъезда. Кира машинально прощается, идет к самолету, но сердце ее остается. Она там, с любимыми, за чертой невозвращения.

Самолет медленно поднимается над белым заснеженным городом. В дымящемся тумане едва различимы крыши домов. Туман поглотил детство, юность, город, который она любила. Кира закрывает глаза, мысленно возвращаясь назад, стараясь удержать в памяти любимые места родного города: Летний сад, Эрмитаж, набережную Невы, Невский, дом, в котором она жила… Кира достает тетрадь и лихорадочно записывает набегающие строчки:

 

                                    А в сумерках тает янтарная лунность.

                                    Как в кадре из фильма, бледнеют виденья.

                                    Гуляет по Невскому старая юность,

                                    Обняв голубое свое привиденье.

 

                                    Прощаюсь навечно. И грустно, и горько.

                                    Пора просыпаться, но тянет обратно,

                                    Где память и юность, и детства осколки.

                                    Всё это куда-то ушло безвозвратно.

 

Ее окликает стюардесса – принесла лимонад. В салоне тихо, видно, что многие уже уснули. Рядом с ней спят муж и дочь, милая сероглазая девочка, уставшая, растерянная и затихшая. Что ждет ее впереди? Сумеет ли она сделать ее счастливой? Сможет ли она сама однажды сказать себе, что прожила свою жизнь правильно? Но Кира не готова сейчас размышлять о будущем. Она прощается с прошлым, которое проявляется снова и снова, как на старой засвеченной пленке: неясные образы, полузабытые слова, истлевшие, как зола, чувства. Но в этой золе есть маленький уголек, который может вдруг вспыхнуть и превратиться на секунду в огонь, вспышку мгновенной памяти. Кира поспешно записывает в тетрадь:

 

                                    Я вымощу улицу лунным свеченьем,

                                    Рассыплю по крышам я звездную пыль,

                                    И вспыхнет на небе всего на мгновенье

                                    Прошедшего счастья погасший фитиль.

           

Самолет летит плавно, разрезая густые серые облака, летит в неизвестность, в новый завтрашний день. В салоне гаснет свет. Кира не любит яркий свет, в нем есть какой-то излишек блеска – как в женщине, на которой много украшений. Она погружается в темноту, но и ночь имеет свой свет – это свечение естественно, как и тишина со своими звуками, их только надо уметь услышать.

Кира закрывает глаза – и погружается в вечность, в ту недостижимую для глаза глубину. Это и есть время, которое отсчитывает жизнь; оно проходит по кругу циферблата и возвращается снова туда, откуда начало свой ход.

Однажды в детстве Кира тонула. Она всё еще помнит это состояние беспомощности, когда тебя затягивает на дно, а ты борешься с неизвестной силой и не можешь всплыть на поверхность. И тебя затягивает всё глубже и глубже. Но Кире не страшно. Без борьбы идет она ко дну, ничего не ждет, ни на что не надеется. Вокруг – огромное, непостижимое пространство, а она – маленькая, никому не нужная точка, в нем затерянная. Кира делает попытку выбраться, но погружается всё глубже и глубже. Именно в таком состоянии находилась она все эти последние годы, пока не поняла, что пришло время бороться за себя, за свою жизнь и жизнь дочери.

Незадолго до отъезда Кира была в театре, где выступала молодая, но уже известная оперная певица. В конце выступления в переполненном зале зажглись люстры, и яркий свет, словно прожектором, осветил уставшее, но счастливое лицо женщины. Старый бархатный занавес цвета высушенной морковки плавно опустился, отгородив молодую, искрящуюся радостью певицу от взбудораженной толпы. В зале кричали «браво», и она снова выходила на сцену, взволнованная, бледная и недостижимая. Покидая Россию, Кира ощущала себя той певицей, последний раз вышедшей на знакомую сцену, чтобы попрощаться с теми, кто подарил ей часы радости, волнений и разочарований.

Самолет вошел в плотный слой облаков. Однообразная серо-белая масса пеной укрыла его продолговатое тело. Потом стало так темно, что за окном иллюминатора уже ничего не было видно. В салоне все уснули, и Кира тоже медленно погрузилась в сон…

 

ГЛАВА 3

 

После окончания института, когда ее дочке уже исполнился год, отец устроил Киру на работу в «Отдел научно-технической информации» (ОНТИ), не то научно-исследовательского, не то проектного института.

Первый рабочий день Киры начинался с пасмурного, промозглого утра. Низкое, нахмурившееся небо было завешено серыми тучами самых странных и причудливых форм. Но вот они расплывались в длинный овал, и сквозь их полупрозрачную пленку просвечивался кусочек бледно-синего неба. Просыпался город, по-февральски угрюмый, с завалами неубранного вчерашнего снега, все еще окутанный легкой дымкой утреннего тумана.

...Кира не торопится, до начала ее первого рабочего дня остается еще минут двадцать. Мимо бегут на работу прохожие, шуршат шинами проезжающие автобусы, из-под колес которых вылетают на мостовую грязные комья снега. Кира проходит мимо серого мрачного здания. «Вот он, известный Большой дом», – думает она с содроганием. Наконец она поворачивает за угол и останавливается у двери невысокого темного здания с массивной дверью. Кира с трудом читает залепленную снегом табличку: Гипрониикиностройполиграфпроект.

«Да, мне сюда. И кто только придумал такое название? Здесь, в этом здании, мне придется проводить длинные рабочие часы», – с грустью отмечает Кира.

Мимо нее равнодушно идут сотрудники. Входная железная дверь то открывается перед ней, то закрывается. Она ведет в пугающий, новый мир. Кира на минуту задумывается. Ей хочется повернуться и уйти. Жизнь напоминает ей сейчас поезд, несущийся куда-то вперед, в неизвестность, а она стоит на платформе и наблюдает, как он, постепенно набирая скорость, проносится мимо нее. Неожиданно пожилой мужчина в каракулевой шапке-ушанке и старомодном теплом пальто с меховым воротником прерывает поток ее мыслей и вежливо распахивает перед ней тяжелую дверь, пропуская вперед. Человек обгоняет Киру, оборачивается и, улыбнувшись, исчезает где-то в глубине полутемного, длинного коридора, по которому торопятся ее новые коллеги. Лица этих людей показались ей одинаково серыми и унылыми.

Кира идет вместе с ними в потоке, ее несет по течению, как пловца, потерявшего ориентир. И сама мысль, что и она будет принадлежать этому незнакомому, странному миру, пугает ее. До сих пор она не может понять, чем занимались сотрудники этого огромного учреждения. В чем будет заключаться ее работа, она себе тоже плохо представляла, вернее, не представляла совсем. На ее вопрос, где находится ОНТИ, ответить никто не мог, пока Кира не догадывается спросить проходящего мимо уверенным шагом молодцеватого мужчину внушительного вида с увесистым портфелем в руках, – как потом оказалось, директора института. Он усмехается: «Вы новенькая?» – и указывает Кире на узкую лестницу, ведущую вниз, в подвал.

«Точно в комнату пыток», – думает Кира.

Лестница была длинная и плохо освещенная. Еще один узкий полутемный коридор вел куда-то в бесконечность. На первой полуоткрытой двери она прочитала табличку: «Отдел снабжения».

«Даже ‘Отдел снабжения’ запихнули в этот подвал. Интересно, чем они тут снабжают?» – усмехается про себя Кира.

Из комнаты кто-то выбежал и, не обращая на Киру никакого внимания, прошмыгнул мимо, громко сморкаясь на ходу. Кира посторонилась, прижавшись к стене, давая ему пройти. На следующей двери она заметила приклеенную бумажку, на которой крупными жирными буквами было криво выведено: ОНТИ. Кира расстегнула пальто, развязала теплый шарф, тяжело вздохнула. Неожиданно ей стало жарко и неспокойно от волнения. Постояв с минуту у двери, она, наконец, постучала и, осторожно ее приоткрыв, вошла в небольшую, квадратную, плохо освещенную комнату. Посмотрела боязливо по сторонам. В комнате было четыре стола, два грязных окна с решеткой выходили на улицу. Спиной к ней у окна стояла женщина в блестящей норковой шубке. Женщина повернулась к Кире лицом и приветливо улыбнулась, стягивая с себя шубу. Она была настолько красива, что Кира замерла в дверях, с любопытством ее разглядывая.

– Новенькая? – спросила женщина. – Вот ваш стол, у двери, а мой сбоку. Меня зовут Елена Анатольевна, будем дружить. – И она протянула Кире руку, на которой, как заметила Кира, красовался огромный золотой перстень с темно-красным рубином.

Елена Анатольевна, несколько полная, высокая, действительно очень красивая и нарядная дама лет сорока, была похожа на добрую фею из детской сказки. Как Кира позже узнала, она – жена не то генерала, не то какого-то известного партийного работника, живет в просторной отдельной квартире на Литейном проспекте и очень гордится своей 16-летней красавицей-дочкой. Кире она показалось приветливой, открытой, но несколько говорливой.

– А этот угрюмый старинный стол – нашей новой начальницы, – поясняет Елена Анатольевна, указывая на еще пустующий стол у окна, находящегося почти вровень с землей. Кира еще раз подозрительно взглянула на оконную решетку и вздрогнула, вспомнив о «комнате пыток». Елена Анатольевна перехватила ее взгляд.

– Не обращайте на эту решетку внимания, она для безопасности. И не беспокойтесь, Кира, сюда никто и не заходит. Да никто и не знает, чем мы тут должны заниматься. Отдел только что создали. Я его первый сотрудник. Скучно одной было, а теперь вы присоединились, – скороговоркой сообщает Елена Анатольевна.

«Присоединилась ничего не делать», – с горечью отмечает про себя разочарованная Кира.

Ровно в девять их беседу прервал телефонный звонок. Старый  черный аппарат, единственный в комнате, зло трещал на столе начальницы. Елена Анатольевна поспешно и как-то испуганно подняла трубку.

– Это вас, Кира, на ковер, к главному инженеру, на третий этаж. Его зовут Марк Захарович. Будьте осторожны, он, говорят, любит молоденьких девочек. А вы прехорошенькая. – Она усмехнулась и вернулась на свое рабочее место. 

Кира поняла, что ее вызывал к себе папин друг, заместитель главного инженера, Марк Захарович Рубенчик. Она поднялась на третий этаж по узкой лестнице. Кабинет Рубенчика находился в конце коридора. Небольшого размера комната была заставлена широкими книжными полками, на стене висела фотография симпатичного молодого человека в военной форме. От папы Кира знала, что Марк Захарович был в плену (в каком – папа не уточнил), перенес личную трагедию, но обладал жизнелюбивым характером, свободно говорил на пяти языках и прекрасно знал мировую литературу. Кира сразу узнала в нем того самого человека в каракулевой шапке, который утром вежливо открыл для нее дверь. Почему-то страх сразу пропал.

Марк Захарович произвел на Киру впечатление настоящего старого интеллигента: аккуратно одетый в хорошо отутюженный темно-синий костюм, высокий, худощавый, в массивных роговых очках. В глубине глаз – боль, а резкие складки вокруг губ выдавали перенесенное страдание. Редкие седые волосы были аккуратно разделены на косой пробор. Кире, обычно нелюбопытной до жизни других людей, захотелось узнать больше о Марке Захаровиче, но она понимала, что старые люди молчат. Молчали ее родители, прошедшие войну, молчали соседи по коммунальной квартире, пережившие блокаду и что-то еще, о чем говорить было нельзя.

Марк Захарович встретил Киру приветливо, с широкой доброй улыбкой, но Кира застыла в дверях, не зная, что делать. Представить-ся? Сказать, что это папа ее сюда устроил? Нет, будто бы неудобно. Она мялась у порога, как провинившийся ребенок перед строгим учителем.

– Проходите, проходите, садитесь, Кира. Как по отчеству-то? Ну да, конечно же, Артуровна. Будем знакомы. Много слышал о вас… хорошего, конечно. Ваши знания языков нам здесь пригодятся. Кстати, сегодня должна выйти на работу ваша новая начальница. Надеюсь, что она вам понравится. – При этих словах Кира заметила, как в его глазах промелькнула какая-то веселая искорка.

– Вот вам ваше первое задание, Кира Артуровна, – бодро произнес Марк Захарович и, внимательно посмотрев на притихшую Киру, протянул журнал. При этом в его чуть прищуренных глазах промелькнул насмешливый огонек. К ее ужасу, она должна была сделать перевод с немецкого длинной статьи из научного журнала. Дрожащей рукой Кира взяла журнал и жалобно посмотрела на Марка Захаровича. Папа, видимо, перепутал, когда просил устроить дочь сюда на работу: Кира хорошо знала английский, немного французский, но по-немецки – ни слова. Итак, свое первое задание она с треском провалила.

– Ничего, не расстраивайтесь, – утешил ее Марк Захарович, направляясь к двери, давая понять, что аудиенция окончена, – первый блин всегда комом. Найдем для вас что-нибудь поинтереснее. Можете идти, вас внизу, наверное, уже ждут.

Марк Захарович галантно открыл перед Кирой дверь и почему-то хитро подмигнул. Кира осторожно спустилась по узкой, почти винтовой лестнице, не встретив ни одного сотрудника. Было так тихо, словно здание пустовало. На втором этаже она заметила вдоль длинного коридора много дверей. Все они были плотно закрыты.

«Ghost town», – подумала она, вспомнив недавно прочитанный ею на английском роман Эдгара По «Убийство на улице Морг». – «А может, и правда бывшая тюрьма», – и она поспешила быстрее в «свою камеру».

По дороге Кира заглянула в библиотеку, которая примыкала к «Отделу информации». Там царил нелепый беспорядок. Журналы вперемежку с книгами и патентами были разбросаны на столе у входа, так называемые «новые поступления» трехмесячной давности. В библиотеке работали две Гали. Одна была шумная, высокая, почти рыжая, похожая на лису, с вкрадчивыми и обходительными манерами и ослепительно белой кожей в веселых веснушках. Она была библиотекарем. Другая – невысокого роста, неопрятно одетая, с темными распущенными волосами, круглым лицом и немного раскосыми глазами, занималась патентами. Кира постояла с минуту, поговорив с Галями, и вернулась в «свой» отдел.

Не успела Кира войти, как Елена Анатольевна тут же поведала ей историю двух Галь. Оказалось, что обе они были несчастны – первая Галя никак не могла найти себе мужа, а вторая Галя только что ушла от мужа, застав его в постели с первой Галей, при этом обе они оставались лучшими подругами. Эту подробность Елена Анатольевна успела сообщить Кире шепотом, нервно поглядывая на дверь.

– С этими девочками надо быть настороже. Преду…

Неожиданно она замолчала, оборвав себя на полуслове. За спиной Киры широко и с треском распахнулась дверь, и в комнату ввалилось что-то неопределенного возраста, с короткой мужской стрижкой. Полная, краснощекая, в мешковатом черном деловом костюме, она произвела на Киру впечатление важного партийного работника. Женщина сняла очки, протерла их рукавом жакета, угрожающим взглядом обвела комнату, наполненную тяжелым ароматом духов «Красная Москва», которыми щедро надушилась Елена Анатольевна, и поморщилась. Видимо, она собиралась представиться, но ее опередил влетевший вслед за ней маленький лысый человечек с красным взволнованным лицом, глава институтского парткома. Кира почему-то сразу обратила внимание на его галстук: он был слишком длинным и висел на шее, как петля у собиравшегося покончить жизнь самоубийством. Кира улыбнулась, но, поймав на себе неодобрительный взгляд вошедшей начальницы, уставилась в стол. Мужчина нервно посмотрел по сторонам и кивнул Елене Анатольевне, явно не замечая Киру. Во всей этой ситуации было что-то комическое.

– Разрешите представить, Татьяна Васильевна Деревянная, ваш новый начальник, партейная, – подчеркнул писклявым голосом секретарь парткома. – Работа эта ей хорошо знакома, до этого была начальником цеха на обувной фабрике. Прошу любить и жаловать. – Он как-то торжественно посмотрел на Елену Анатольевну, и, повернувшись ко всем спиной, исчез в полумраке коридора.

Взгляд Киры невольно упал на туфли новой начальницы. Похожие на изношенные галоши, примерно сорокового размера, туфли напоминали отплывающие от причала старые, видавшие виды лодки. А сама начальница походила на лагерную надсмотрщицу из какого-то военного фильма. С гордо поднятой головой она широким шагом промаршировала к своему рабочему столу и, вытащив из толстого новенького портфеля кипу бумаг и журналов, произнесла громовым голосом, как на партийном собрании, короткую, но значимую речь:

– Итак, товарищи! Задача нашей партии внядрить новую информацию в массы, чего мы тяперь и будям делать, то есть – внядрять!!! Понятно, товарищи?

Только сейчас Кира заметила стоявших в дверях двух хихикающих Галь, которые с интересом наблюдали прибытие нового командира. Кира перехватила смешливый взгляд Елены Анатольевны, но Деревянная строго посмотрела на них – смущенная и раздавленная под ее взглядом Елена Анатольевна стала что-то быстро записывать в увесистую тетрадь. Кира тоже открыла новую тетрадку, но писать было нечего. Она так и просидела до обеда с авторучкой в руке, изредка поглядывая на начальницу, которая молча разбирала старые журналы. Неожиданно Елена Анатольевна оторвалась от своего занятия и нервно взглянула на свои золотые часики. Подошло время обеденного перерыва, о чем известил громкий, как в школе, звонок, доносившийся со второго этажа.

Татьяна Васильевна открыла свой портфель и вытащила из него огромный, завернутый в газету бутерброд. Запах докторской колбасы почти заглушил аромат «Красной Москвы». Накинув пальто, Кира поспешно вышла на улицу, не зная, куда пойти. Шел мокрый снег, веселые хлопья кружились в воздухе и быстро таяли на асфальте, образовывая новые грязные лужи. Елена Анатольевна вышла сразу вслед за Кирой.

– Опять мокрый снег, – поежилась она, – а вы без головного убора, – совсем по-матерински проговорила она. – Если нет планов, хотите вместе пообедаем? Мы обычно идем в столовую Дома писателя. Она рядом, рукой подать, – потом, посмотрев по сторонам, добавила уже тише, – там питается всё наше начальство и обе Гали.

По дороге в столовую Елена Анатольевна неожиданно поведала Кире мрачную историю здания, в котором они работали.

– Кирочка, как вас наш подвал, не напугал? У этого помещения история, в общем-то, страшная. Эта улица называлась раньше, до революции, Шпалерной, а дом, в котором находится сейчас наша организация, был доходным домом полковника Дмитрия Полубояринова. В нем располагались паровая, скоропечатня, переплетно-брошюровочная мастерская, книжный склад, типография, где издавалась газета «Русское знамя», и что-то еще...

– Откуда вы всё это знаете, Елена Анатольевна? – удивилась Кира.

– Муж по секрету рассказал. Но это только между нами, Кирочка. Договорились? Вижу, что вам верить можно.

– Да, да, конечно. А что же дальше было?

Кира уже не могла дождаться конца этой истории в предчувствии ее страшного завершения.

– Так вот, после смерти в 1905-м владельца здания домовладение перешло к его жене. Она же была активным членом черносотенного движения. В своей типографии, называвшейся «Отечественная», она печатала газету. А теперь самое интересное: в 1909 году Полубояри-нова была обвинена в том, что поселила людей в подвале своего дома, не приспособленного для жилья. Её оштрафовали, а несчастных людей выселили. А вот теперь мы там обитаем. Понятно? В подвале, не приспособленном для жилья, – повторила Елена Анатольевна, улыбнувшись загадочной улыбкой. – А в девятнадцатом – кстати, 15 февраля, сегодня годовщина, – даму эту расстреляли,– добавила она, будто даже торжественно, и с сожалением посмотрела на испуганную Киру. – А вот мы и пришли. Да не бойтесь, Кирочка, с нами ничего не случится. Не расстреляют.

 

ГЛАВА 4

 

В Дом писателя на улице Воинова пускали не всех, но сотрудникам института почему-то разрешали пользоваться писательской столовой. Раньше этот дом, похожий на дворец, принадлежал графу Шереметьеву, но от прежнего величия и красоты убранства остались только воспоминания. Кира слышала, что в Доме писателя была прекрасная библиотека, однако попасть в «Дом Маяковского», как его называли, можно было только членам Союза писателей, людям, имевшим пригласительный билет или пришедшим в сопровождении членов Союза. После скандала в конце января 1968 года^[ii], о котором Кира слышала от отца, атмосфера когда-то оживленного места встреч стала мрачной.

Скучная очередь в столовую тянулась вдоль длинного коридора. «Не успеем», – подумала боязливо Кира, осматриваясь, будто пыталась увидеть здесь тени прошлого, но Елена Анатольевна прервала ход ее мыслей.

– Не беспокойтесь, Кира, здесь обслуживают быстро. Столовка ведь для писателей, и еда неплохая.

За большим круглым столом они оказались вместе с двумя Галями и главным архитектором института, Арамом Георгиевичем Акопяном, как он сам представился.

Вместо того чтобы назвать свое имя, Кира растерянно промолчала. Акопян сделал вид, что не замечает ее, повернулся к одной из Галь и, близко наклонившись к той, что-то прошептал. Она смущенно покачала головой. Кира поймала себя на том, что открыто разглядывает главного архитектора. На вид ему было лет 37-40; черные, как смоль, вьющиеся волосы спадали почти до плеч. Легкие очки в тонкой металлической оправе, казалось, только увеличивали большие светло-карие, выразительные и несколько насмешливые глаза на смуглом, утонченном лице. В его взгляде Кира отметила и странное, обволакивающее сияние, и тепло, идущее откуда-то из глубины. Арам Георгиевич был одет в серый вязаный свитер и темные брюки, что сразу выделяло его из числа посетителей столовой. Почти все сидящие за столиками «писатели» были в темных костюмах и красных галстуках, как если бы они собрались на очередное партийное собрание.

– Кира ее зовут. Кира Артуровна, – выручила ее Елена Анатоль-евна, – наша новая сотрудница, только институт окончила, родила дочь – и к нам, в «Отдел информации», – бойко заключила она.

Это всё, что она знала о Кире, да и знать особенно было нечего, так обыкновенна жизнь ничем не примечательной 23-летней сотрудницы ОНТИ.

Разговор за столом затянулся. Обсуждали напечатанный в «Иностранке» роман Франсуазы Саган «Немного солнца в холодной воде». Арам Георгиевич, видно, в этой женской компании чувствовал себя уютно. Кира отметила, что он умел создать вокруг себя атмосферу какой-то доверительности. Все расслабились и стали быстро пережевывать только что принесенные официанткой котлеты с макаронами.

– А вы знаете, что в название романа вошла строка из стихотворения Поля Элюара «И я вижу её, и теряю её, и скорблю, / И скорбь моя подобна солнцу в холодной воде»? Почему писательница так назвала свой роман? – повернулся к двум Галям Арам Георгиевич, не обращая внимания на Киру, которая без всякого удовольствия жевала остывшую котлету и прислушивалась к разговору за столом.

Но обе Гали молчали, молчала и Елена Анатольевна. Пауза неловко затянулась. Кира аккуратно отодвинула тарелку с недоеденной котлетой, сделала глоток чуть теплого чая и, заикаясь, попыталась встрять в разговор.

– Я... я считаю, что автор пытается в заголовке передать такую мысль: никакой холод не может остудить скорбь несчастливой любви, ибо любовь – вечна. Или, может быть... – Кира на минуту задумалась, – даже солнце настоящей любви не может согреть холодную воду, в общем, как-то так. Ведь главная героиня романа в конце умирает, понимая, что любовь Жиля к ней прошла, – здесь Кира запнулась и мельком взглянула на Арама Георгиевича.

Он чуть наклонился вперед, пристально разглядывая ее, будто только сейчас заметил.

– Я... я, между прочим, очень люблю стихи Элюара, его верлибры. Он много писал об одиночестве, – выпалила вдруг Кира и процитировала, всё еще заикаясь от волнения, любимые строки – и название символично: «Наша жизнь».

 

                                    Не в одиночку мы к цели идем а вместе с любимой

                                    Понимать научившись любимую мы научимся всех понимать

                                    Все мы друг друга полюбим наши дети будут смеяться

                                    Над черной легендой о человеке который был одинок.^[iii]

                                              

Все молчали. Елена Анатольевна на минуту перестала стучать вилкой по тарелке. Гали удивленно переглянулись между собой, пока, наконец, Арам Георгиевич, взглянув с любопытством на притихшую Киру, продолжил:

– Да, он писал много о любви, посвятив целый ряд стихов своей жене. Она умерла внезапно от эмболии. Поэт очень тяжело переживал ее смерть. Вот одно стихотворение из этого цикла. Его считали сюрреалистом, но я бы назвал его, скорее, поэтом-экспрессионистом. Почувствуйте всю горечь его утраты:

 

                                    Я закрыл глаза чтобы больше не видеть

                                    Я закрыл глаза чтобы плакать

                                    Оттого что не вижу тебя

                                    Где твои руки где руки ласки

                                    Где глаза твои прихоти дня

                                    Всё потеряно нет тебя здесь

                                    Память ночей увядает.

 

Кира слушала внимательно, подперев рукой подбородок. Ей нравилось, как он читал, – тихим голосом, без надрыва, без пафоса, словно строчки лились из самой глубины его сознания.

Темненькая Галя доела свой обед и открыто зевнула.

– Ну, это же не поэзия, а проза… Скучно и непонятно. То ли дело Эдуард Асадов. Он тоже пишет о любви, но, по крайней мере, у него все ясно.

Слова ее не произвели впечатления, и все молча вернулись к своим тарелкам. Тишину прервала Елена Анатольевна, обращаясь к Араму Георгиевичу:

– Завтра же попрошу мужа достать мне этот журнал с романом Саган. Вы, кажется, говорили, что роман был опубликован в 69 году? – при этом она сделала ударение на слове «роман». – Звучит очень заманчиво. Люблю романы про любовь, – кокетливо прощебетала Елена Анатольевна, надевая шубку и первой направляясь к выходу.

За ней поспешно последовали обе Гали. Та, что была пониже ростом, оглянулась и позвала Арама Георгиевича присоединиться.  Но он то ли не услышал, то ли сделал вид, что не слышит. Неожиданно он подхватил Киру под локоть, давая понять, чтобы она немного отстала от сотрудниц.

– Вы любите читать?

Его вопрос озадачил. Кира растерялась, ей казалось, что читать любят все.

– Да, люблю, конечно, очень люблю.

– Читали «Черного принца» английской писательницы Айрис Мердок, который только что вышел в той же «Иностранке»? Мне было бы любопытно узнать ваше мнение об этой книге, – поинтересовался Арам Георгиевич, застегивая теплую куртку.

Кира радостно на него посмотрела и замедлила шаг.

– Да, я как раз в выходные этот роман читала. Папа достал журнал на два дня. Мое мнение... – переспросила она, на секунду задумавшись: – Если честно, то роман меня просто поразил. Я его за одну ночь проглотила. Он задел какие-то новые, незнакомые струны, взволновал необычайно! До сих пор нахожусь под впечатлением – и не потому, что этот роман о любви, о разрушительной, почти шекспировской, страсти. Меня потрясло другое: как мастерски писательница сумела передать состояние главных героев, их такие сильные эмоции. Наверное, хороший писатель, создавая образы, не только перевоплощается в каждого из героев, но и сам как бы умирает вместе с ними. Знаете, на мой взгляд, настоящее произведение искусства может глубоко воздействовать на наше подсознание. А здесь ведь именно так и случилось. Помните, что всё начинается с разговора о «Гамлете»? – Кира говорила оживленно, эмоционально, забыв, что рядом идет совершенно незнакомый ей человек.

– Да, конечно. Согласен. Роман непростой, многослойный, философский. Меня же впечатлило совсем другое: как переполняющие главного героя чувства гнева, обиды, страсти полностью подчиняют его своей стихии. Разве это не есть трагедия человека, жаждущего быть счастливым? Разве не шквал разрушительных эмоций порой делает человека несчастным?..

Они пересекли Литейный проспект, когда Арам Георгиевич забеспокоился. Он вдруг прервал себя, посмотрел на часы и заспешил.

– Кажется, вам надо торопиться. Я слышал, что у вас очень строгая новая начальница. Давайте продолжим наш разговор завтра. Мне не хочется его заканчивать. Вы ведь будете здесь опять обедать? И, кстати, поздравляю с первым рабочим днем в нашей замечательной организации, – он сделал ударение на слове «замечательной». Кире показалось, что он произнес это с иронией

Послеобеденный звонок уже прозвенел, только несколько человек, опаздывая, спешили занять свои рабочие места. Кира быстро сбежала вниз по лестнице, с опаской приоткрыла дверь и вошла. Елена Анатольевна уже сидела за столом, несколько смущенная. Видно, что ей досталось за опоздание. При виде Киры Татьяна Васильевна взглянула на часы и произнесла низким, угрожающим голосом:

– Вы опоздали на семь минут. На нашей фабрике вас тут же уволили бы, так как из-за вас задержался бы весь обувной конвейер. Вы видите, как я уже завалена работой. В первый же день я вся завшившись, – добавила она серьезно и даже несколько печально.

Произнося эту тираду, Татьяна Васильевна демонстративно переложила все принесенные из дома бумаги справа налево. Вскоре и Кира переняла этот трюк. Каждый раз, когда неожиданно начальница входила в комнату, Кира начинала лихорадочно перекладывать первые попавшиеся бумаги справа налево, слева направо. Работала эта тактика безотказно.

Остаток дня тянулся невероятно долго. Татьяна Васильевна после обеденного перерыва где-то пропадала, а Кира не знала, чем заняться. Елена Анатольевна вышивала под столом какой-то платочек и при этом что-то оживленно рассказывала. Кира была погружена в себя, и щебетание Елены Анатольевны едва доходило до нее. Она рассеянно просматривала принесенный из дома журнал «Крокодил», мысленно возвращаясь к разговору в столовой. Поток ее мыслей прервала вошедшая в комнату одна из Галь – та, что темненькая, с длинными распущенными волосами. Она пришла узнать, где начальница, но Кира почему-то решила, что Галя пришла из-за нее. Было в ее поведении что-то театрально-наигранное, манерное, неестественное. Наконец, перебросившись несколькими словами о погоде с Еленой Анатольевной, Галя выплыла из комнаты, бросив Кире на ходу притворно ласковым голосом:

– Будет время, заходи, Кирюша, в библиотеку, поболтаем, посплетничаем, введем тебя в курс дела. – В коридоре глухо застучали ее каблучки.

Только что с нежностью смотревшая на нее Елена Анатольевна  прошипела негромко, но так, чтобы Кира могла услышать:

– Терпеть ее не могу – актриса-комсомолка, черт знает, какую роль она здесь играет! – И снова достав свое вышивание, хладнокровно принялась за работу.

Наконец, прозвенел долгожданный звонок об окончании рабочего дня. Ровно в пять часов, со звонком, как послушная школьница, Елена Анатольевна вскочила с места, убрала в ящик несколько лежавших на столе бумажек, засунула в сумку вышивание и подала Кире знак собираться. Начальница, или «надсмотрщица», как они ее между собой теперь называли, неожиданно шумно появилась в комнате и, тяжело плюхнувшись на стул, стала что-то записывать в лежащую перед ней тетрадь.

– Наверное, строчит на нас донос. Завтра уволят, – подумала Кира с облегчением.

– Когда так много работы, то можно и не бежать домой, – укоризненно покачала головой начальница, продолжая писать.

На секунду Кира остановилась, как вкопанная, в дверях, но Елена Анатольевна подтолкнула ее вперед и, делая вид, что они не слышали замечания, с важным видом вышли из комнаты, влившись в поток спешащих домой сотрудников.

Кира задержалась у выхода на улицу, вдохнув свежий морозный воздух. Вечерело. Напротив здания уже зажегся уличный фонарь, тускло отражаясь в замерзших лужах. В желтом его освещении Кира заметила Арама Георгиевича. Он стоял несколько в стороне и курил папиросу. Она заторопилась к метро, когда, завернув за угол, услышала, как кто-то позвал ее по имени. Сердце почему-то на минуту дрогнуло. Это был Арам Георгиевич.

– Вы на метро?

Кира кивнула, не отвечая.

– Я вас провожу, мне в ту же сторону. Просто хотел продолжить наш разговор о «Черном принце». Вы же не торопитесь, правда?

 

ГЛАВА 5

 

Кира всегда жила в своем мире, нереальном, чаще прислушиваясь к подсознанию, чем включая сознание. Такое переплетение рассудочного и иррационального помогало ей уйти от собственных бед – болезни ее девочки, несчастливого брака. Понимать людей умом Кира не умела, не умела анализировать их поступки, но интуитивно могла отличить ложь от правды. Так и в книгах. Она шла по наитию за мыслью автора, поддавшись эмоциям и чувствам его книжных героев, становясь частью чужой, книжной жизни. Кира понимала весь драматизм своего существования. С помощью книг она разделяла судьбы других людей, узнавала их тайны, оставляя свою личную жизнь в стороне, нетронутой, неприкосновенной. Она понимала, что человек появляется на свет, чтобы познать мир, который его окружает. Однако вместо этого Кира погружалась в мир книжный, уводящий ее от реальности.

В «Черном принце» она улавливала неистовые страсти, почти по-Достоевскому, – как в «Идиоте», «Неточке Незвановой» или «Преступ-лении и наказании». На время Кира сливалась с этими героями; они оживали и поселялись глубоко в ее душе, и в такие моменты, когда она перевоплощалась в эти книжные образы, она становилась то Настасьей Филипповной, то Неточкой Незвановой. И тогда глубина чужой трагедии заглушала ее собственные переживания.

Но эта ее внутренняя жизнь была тайной, куда она никогда никого не впускала. И вот рядом с ней шел совсем незнакомый человек, казавшийся ей в то же время странно близким. Кире вдруг захотелось разделить с ним свои мысли, слушать его спокойный, приветливый голос. Они дошли до метро «Станция Чернышевская», потом свернули на соседнюю улицу, вышли на какой-то бульвар. Кира уже не следила, где они и куда идут. Ей было хорошо идти рядом с ним, говорить о любимой книге, делиться мыслями, зная, что ее слушают и понимают. Ведь самое близкое расстояние между двумя людьми возникает тогда, когда есть понимание. Вот и между ними установилась эта еле ощутимая связь, будто начало какого-то нового взаимного познания.

Арам Георгиевич первым вступил в разговор, продолжая начатую днем тему.

– Признаюсь вам, Кира, что эта книга подействовала на меня, как наркотик, а в Брэдли Пирсоне я увидел самого себя.

Она удивленно на него посмотрела, поражаясь его откровенности, но он продолжал, словно не замечая ее удивления.

– Ведь его история – это история творческих исканий несчастного человека, поиска любви и правды. Представьте, как часто творческие люди несчастны в жизни. И только в творчестве они находят спасение. Брэдли погубила любовь, он стал рабом своих страстей. У Джулиан осталась только память. И все-таки всё ею пережитое привело ее к творчеству, к поэзии. Не странно ли это?

Кира задумалась над его словами.

Ей было только 23, а ему?.. Почему он так откровенно выражает вслух свои мысли? Или он тоже улавливает какую-то неожиданно возникшую между ними связь? Или он сравнивает себя и ее с главными героями романа? И опять вопрос – почему? А ведь он был действительно прав. Эта мысль об уходе от трагедии в творчество прослеживается в книге – мысль, которую поняла и пережила она вместе с героями романа. Кира вспомнила вдруг фразу, которую часто повторяла ее учительница английского, цитируя строчку из Т.С. Элиота: «Poetry is not a turning loose of emotion, but an escape from emotion; It is not the expression of personality, but an escape from personality»^[iv].

– Нет, вовсе и не странно. Горе заставляет человека видеть мир глубже, чувствовать тоньше. Человек начинается с горя, как, на мой взгляд, и настоящая поэзия, в которой должна преобладать душа, познавшая всю глубину страдания. Мы ведь часто говорим «дух творчества». А почему? Я это понимаю как «божественная душа, которая водит рукой творца», то есть что-то данное свыше. Да, и вы, конечно, были правы, заметив, что роман философский. Однако для меня в этой книге важна еще и психология человеческих отношений, – Кира остановилась, пытаясь подобрать нужные слова. – Даже не знаю, что важнее здесь – сам запутанный сюжет, который так затягивает, или мысли автора, которые заставляют размышлять о собственной жизни. Ведь и в жизни всё так же сложно и запутанно… Мы живем будто в зимней спячке, которая затягивает всё глубже и глубже, и нам кажется, что это и есть жизнь, пока не случится что-то страшное… или…

Кира не закончила фразы, запутавшись в своей собственной откровенности, и замолчала. Он слушал ее внимательно, чуть наклонившись вперед, будто хотел всмотреться в ее лицо, понять ход ее мыслей.

– Мне кажется, что вы слишком эмоционально принимаете жизнь, Кира. Смотрю на вас и удивляюсь: в вас есть какая-то открытость и даже незащищенность. Вы, наверное, иногда теряете связь между реальностью и иллюзией, построив между ними стену. Попробуйте сломать ее, войти в жизнь, как бы страшно вам ни было.

Кира молчала; не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Я хорошо понимаю, что вы имеете в виду, – теперь он старался говорить медленно, почти растягивая слова. Голос у него был низкий, ласковый, немного певучий. – Мы принимаем этот длинный сон, это наше, так называемое внутреннее бытие, за реальность, а потом вдруг нежданно нахлынет поток страстей, как у Черного принца, и мы просыпаемся, понимая, что прошло полжизни и мы ее просто проспали. – Он сделал длинную паузу, будто что-то вспомнил. – Уже поздно, вас, наверное, ждут дома – муж, семья?

Кира не ответила. Улица уходила куда-то вдаль, едва освещенная появившейся на черном небе бледной, просачивающейся сквозь тучи луной. Он поднял голову, и лунный свет упал на его лицо – задумчивое, одухотворенное, ставшее ей до боли близким в этой странной вечерней подсветке. Еще никто не относился к ней как к взрослому, зрелому человеку. Родители считали ее еще ребенком, муж ею не интересовался вовсе. Подруг было мало да и все они были ее ровесницы, занятые собственными проблемами. И только Арам Георгиевич сумел понять, что она умеет мыслить, сопереживать жизням ее книжных героев, осязать чужую боль. Говоря с ним о творчестве, она думала о том, что именно творчество может стать тем лечебным бальзамом, который прикладывают к  ране, чтобы успокоить боль. Искусство задает ритм человеческой жизни, драматизирует ее, замечая самое важное – то, что может захватить воображение, увести в дебри чужих переживаний, как в «Черном принце». Однако многое в клубке страстей героев романа оставалось ей до конца непонятным – как и он, человек, идущий рядом, был для нее еще таким далеким.

 

ГЛАВА 6

Уже совсем стемнело. Луна постепенно уходила вглубь тяжелого неба. Рассыпанные по его полотну мелкие звезды стали гаснуть, и густые зимние сумерки поглотили их свет, заволокли небо. Холодный ветер налетел неожиданно и начал моросить дождь вперемежку с мокрым снегом. Легкие снежинки светились, словно маленькие светлячки, в сетке электрического света, падающего от уличного фонаря. Кира открыла зонтик, но порывом ветра его вырвало из рук. Они остановились, посмотрели вслед летящему по дороге зонтику, и оба рассмеялись.

– Вот так и в жизни, – сказал Арам Георгиевич, – один порыв ветра может ее полностью изменить.

Они подошли к станции метро, пора было прощаться. На малолюдной платформе, ожидая поезда, Кира размышляла о сказанных им словах, о том, что она ничего еще не знала ни о нем, ни о его жизни, планах, работе. Кира ехала в полупустом вагоне, и на душе было светло, в ней звучала тихая, счастливая музыка. Никто не обращал на нее внимания – кто-то читал газету, кто-то мирно похрапывал, уронив голову на грудь, и только одна женщина, сидящая напротив Киры, почему-то изредка с любопытством на нее поглядывала.

«Наверное, я не могу скрыть, что творится внутри меня. То, что случилось сегодня, и есть счастье». – Кира на минуту забыла о скучной работе, о тревоге за дочь, о нелюбимом муже. Душа ее будто парила над ней, полная неизведанной доселе пронзительной радости, и в этот момент в нее пускало корни, словно врастало, новое «я».

На остановке автобуса под ледяным дождем еще стояло несколько человек. Толстая женщина в старом потертом пальто, маячившая прямо перед Кирой в очереди, та самая, что сидела напротив в метро, повернувшись к ней лицом, презрительно осмотрела Киру с ног до головы: серое клетчатое пальто с широким поясом, кожаную черную сумку, высокие сапоги. Кира увидела ее злые, полные ненависти глаза, когда женщина закричала громким срывающимся голосом –  так, чтобы услышали все, кто ожидал автобуса:

– Вот такие, как эта, и крадут наших мужей. Только посмотрите на нее. – И она рассмеялась мелким, хриплым, почти гортанным смехом, широко расставив ноги в старых стоптанных туфлях.

Люди в очереди зашевелилась. У безликой и безмолвной толпы появился голос: кто-то ей посочувствовал, кто-то встал на защиту Киры. А Кира стояла как вкопанная. Ей стало вдруг стыдно за себя, за свое нарядное пальто, импортные сапоги, и в то же время обидно до слез.

«Почему я, что я ей сделала? – мысль вдруг стала лихорадочно работать.– Ну а что, если она права?»

– Видно, что сумасшедшая, – посочувствовал пожилой, хорошо одетый мужчина и с сожалением посмотрел на Киру. – Не расстраивайтесь. Жизнь сейчас такая… – серая. Люди стали обозленными.

Кира кивнула, вышла из очереди и, не оборачиваясь, быстро перешла на другую сторону улицы. Она брела по ночному, вымершему городу. В окнах горел свет, а за окнами жили счастливые люди – их ждали, их любили. Кира шла, не обращая внимания на холодный дождь, мокрый снег. Под ногами блестел обледенелый асфальт, в мелких, замерзающих лужах отражалась тень засыпающего города. Волосы покрылись мокрой коркой льда. Постепенно она выходила из состояния оцепенения, будто ветер, подхвативший тот зонтик, нес и ее, Киру, в неизвестность, оставляя за собой лишь руины ее прежней жизни. И опять, как бред, слагались в строчки слова:

 

                                    Брожу по улицам.

                                    Тупое одиночество разлук

                                    в прищуре сумерек. Вокруг

                                    проходят тени по холодным лицам,

                                    безликим лицам города чужого.

 

                                    Я думаю – в чем зыбкость наших чувств,

                                    о невозвратности,

                                    и в чем ее основа.

                                    Шаги, шаги –

                                    след в каждой клетке слова…

                                  

Не успела она мысленно дописать последние строки, когда увидела подъезжающий к следующей остановке автобус. Кира села на первое сидение, стряхнула с волос мокрый снег, вспоминая со стыдом недавнюю сцену.

Когда она вернулась домой, было уже почти девять вечера. Мужа дома не было. «Ну и слава богу», – сказала она вслух, потушив свет и забираясь под теплое одеяло.

 

ГЛАВА 7

 

Порою жизнь делает щедрые подарки, когда ты этого совсем не ожидаешь, но так же быстро забирает их из твоих счастливых рук. То, что когда-то было фантазией, становится реальностью, но лишь на короткое время. Счастье, как воздушный шар, подхваченный ветром. Он лопается в воздухе, и в руке остаются только маленькие лоскутки и нитка, на которой он держался. И человек снова погружается в свой замкнутый мир иллюзий, полусна-полуяви. После встречи с Арамом Георгиевичем, этим уже познавшим жизнь человеком, Кира вдруг увидела мир глазами не книжной героини, а настоящей, уже повзрослевшей Киры. На следующий день она торопилась на работу без страха, но с надеждой снова его увидеть, продолжить прерванный разговор.

Татьяна Васильевна появилась только перед обедом, объяснив им, что ей еще надо было разобраться с делами на старой работе. Назначение на эту должность партийным комитетом было для нее несколько неожиданным.

Во время ее отсутствия две Гали и Елена Анатольевна судачили о событиях в институте.

– Это же бомба! – кричала рыжая Галя. – Эллочка завела роман с главным инженером, а у нее муж, а у него жена да еще двое детей. Я сама видела, как они шли сегодня на работу, открыто, представляете, открыто взявшись за руки.

Вторая Галя понимающе кивала головой.

– Весь институт о них только и говорит, а им хоть бы что. Давно к этой Элле приглядываюсь. И что он в ней нашел?

– По-моему, она хорошенькая, к тому же умная. Ну и что в этом такого – два человека полюбили друг друга, – рассудительно заметила Елена Анатольевна, – да, да, два человека полюбили друг друга. При чем здесь брак? Любовь не подвластна бумажке из ЗАГСа. Зачем вы их осуждаете, Галочка? И с вами такое могло бы случиться. За его жену переживаете? Понимаю... – добавила она, явно намекая на измену бывшего мужа Галочки.

– Что за глупости, Елена Анатольевна! Ну уж нет, я-то замуж теперь точно не выйду. Мне хватило одного брака, – глубокомысленно взглянув на Елену Анатольевну, взбунтовалась обманутая Галя и – быстро переведя тему. – А что это за кольцо у вас на пальце сияет? Новое опять? – и она с завистью уставилась на маленькое бриллиантовое колечко на левой руке у Елены Анатольевны.

Та, в свою очередь, побледнела, и на лице появились отчетливые красные пятна, выдававшие ее волнение.

– Забыла снять. Да, муж вчера подарил. У нас была годовщина свадьбы. Он теперь редко дома бывает – работы, говорит, много. Мы с дочкой в основном вдвоем. – Она опустила голову, пытаясь скрыть смущение.

Разговор не клеился, и каждый вернулся к своей работе: Кира – читать журнал «Нева» с новой повестью Даниила Гранина «Дождь в чужом городе», Елена Анатольевна – вышивать очередной носовой платочек, а две Гали отправились в библиотеку обсуждать Кирину прическу и новое колечко Елены Анатольевны.

В обеденный перерыв опять всей компанией отправились в писательскую столовую, но Арам Георгиевич не пришел. Напрасно Кира смотрела по сторонам в надежде, что он где-то здесь, за другим столиком. Ее нервозность не осталась незамеченной. Елена Анатольевна вдруг громко сообщила, что утром видела главного архитектора, он шел с какой-то сотрудницей, кажется, из «Строительного отдела», очень привлекательной молодой женщиной. Две Гали между собой переглянулись – новая тема для разговоров вдруг всплыла сама собой.

– Говорят, что первая жена ушла от него к соседу по коммунальной квартире. Представляете? Он очень переживал ее уход, ее предательство, мечтал о детях, а потом встретил на старой работе какую-то Наташу, чертежницу, она ему дочь родила. Говорят, что она очень некрасивая, но любит его без памяти. Они так и живут не расписавшись, – пояснила темненькая Галя, видимо, хорошо осведомленная о личной жизни Арама Георгиевича.

– Откуда такие познания? Девочки, вам не надоело целыми днями сплетничать? Займитесь своей личной жизнью. А вам, Галя, – обратилась Елена Анатольевна к темненькой Гале, – кажется, и самой нравится Арам Георгиевич? Да, и не удивительно – мужчина интересный, обаятельный; как посмотрит своими томными глазами, так голову и потеряешь, – она хитро посмотрела на Галю. – Ну вот, надо рассчитаться и бежать, обеденное время себя исчерпало.

Кира медленно и с неохотой доедала суп.

– Вы идите, а я доем суп и вас догоню, – сказала она.

Кире хотелось хоть несколько минут побыть одной. Гали переглянулись и хихикнули. Отношения с ними у Киры явно не складывались.

Прошло еще несколько рабочих недель. Кира заставляла себя забыть о нем. Мысль о том, что кто-то узнает, поймет ее состояние, приводила в ужас. Внутри было полное смятение, новое таинственное чувство переполняло, мешало сосредоточиться на чем-то важном, на работе, на быте. Она потеряла счет времени – всё слилось в один длинный, скучный, нескончаемый поток каких-то мелких дел, суеты.

За это время Кира успела познакомиться и даже немного подружиться с Эллочкой, у которой был роман с главным инженером. Эллочка была миловидная, стройная, ярко-рыжая, улыбчивая и, как Кире показалось, очень умная женщина лет 35.После работы ее часто встречал муж, с которым она познакомила Киру. Маленького роста, не в меру полный, он выглядел лет на двадцать старше Эллы.

– Элла, что тебя с ним связывает? – спросила ее как-то раз Кира.

– Ничего, но он добр, заботится обо мне и любит, очень любит.

– А ты, ты его любишь?

– Не знаю. Скорее всего, что нет. Я сейчас влюблена в другого. Ты ведь, наверное, уже слышала разговоры в институте? Но влюбленность – это лихорадка, состояние  скоротечное. Пройдет, – усмехнулась Эллочка.

Через несколько месяцев, заглянув однажды к Кире, она призналась: они оба вдруг поняли – роман их пришел к концу, исчерпал себя.

– Ты переживаешь?

– Вовсе нет. Я почувствовала облегчение. Да и дома, видно, у него начались неприятности. Любовь не вечна; чтобы по-настоящему глубоко полюбить, нужно время, а потерять – одно мгновение, – произнесла она задумчиво.

 

ГЛАВА 8

 

Вскоре Марк Захарович сам принес Кире новую статью для перевода. На сей раз это была статья на английском, за которую Кира взялась с энтузиазмом. Надсмотрщице приход Марка Захаровича к Кире не понравился, и она с неудовольствием посмотрела сначала на нее, а потом на журнал с красочной блестящей обложкой.

– Отрывают от работы всякой ерундой, когда мы и так сидим тут все завшившись. О чем статья-то? – поинтересовалась она, убирая в ящик журнал «Работница» и приглаживая рукой растрепавшиеся от беготни по коридору жидкие волосы.

– О новых полиграфических машинах, переходе на офсетную печать и внедрении электронной верстки, – проговорила Кира, не отрываясь от статьи.

– Зачем нужны эти новые, когда и старые хорошо работают. У нас вон на фабрике поставили новое оборудование, так никто и пользоваться толком не умел. И что из этого вышло? Вернули старое, – проворчала Татьяна Васильевна, обращаясь к Елене Анатольевне, но та ничего не ответила, делая вид, что очень занята.

Пробормотав что-то невнятное себе под нос, недовольная начальница вышла, энергично хлопнув дверью. При этом все бумаги на столе Киры подпрыгнули и плавно опустились на пол.

– Опять на месте ей не сидится. Кирочка, бросьте бумаги собирать с пола и складывать на столе. Отправьте сразу в мусорную корзину, – посоветовала сквозь смех Елена Анатольевна, – завтра принесу из дома еще какие-нибудь старые журналы, разложим на столах для рабочего вида.

Кира тоже весело рассмеялась и, последовав совету, с радостью избавилась от ненужного бумажного хлама, оставив только журнал со статьей и толстую тетрадь. Статью закончила она только к концу рабочего дня. К ее радости, Марк Захарович переводом остался доволен, и на следующий день отправил Киру на международную полиграфическую выставку за каталогами и плакатами, чем вызвал новое нарекание надсмотрщицы.

Полиграфическая выставка разместилась в нескольких огромных залах Дома печати. Стенды украшали яркие плакаты, на столах были разложены толстые каталоги. Повсюду слышалась чужая речь. Кира попала в какой-то новый для нее красочный мир. В одном из павильонов она разговорилась с представителем швейцарской фирмы, который похвалил ее английский язык и предложил уехать с ним в Швейцарию. Он подарил ей несколько красивых плакатов и каталоги своей фирмы.

Поездка на выставку отвлекла Киру от мрачных мыслей, подняла настроение, пока она не наткнулась у одного из стендов на секретаря парткома, Павла Павловича (кажется, и фамилия у него была Павлов). Он внимательно рассматривал каталоги известной английской фирмы. Вид у него был потрепанный, мрачный, будто только что вышел пораженцем из уличной драки.

– А, Кира Артуровна, вот и хорошо, что вы здесь. Можете у него спросить, сколько стоит у них издать такой каталог? Вы только посмотрите, какая бумага, какие краски, – рассуждал, будто сам с собой, Павлов. Но, вдруг спохватившись, что рядом стоит Кира, изменил тон. – У нас и правда лучше издают. Это они для выставки пыль в глаза пускают. Пойдемте, Кира Артуровна. Пора возвращаться на работу,– приказал он начальственным тоном.

Кира улыбнулась, заметив, что портфель его растопырился от набранных каталогов и брошюр.

Уходить не хотелось, но пришлось подчиниться. На работу возвращалась с Павлом Павловичем. В тесно переполненном автобусе Киру постоянно толкали раздраженные пассажиры, но Павлов, не обращая внимания на толпу, почему-то всю дорогу аккуратно расспрашивал Киру о Елене Анатольевне, о чем она рассказывает на работе, какие у нее отношения с сотрудниками и с новой начальницей. Однако Кире этот разговор был неприятен, и она отделалась тем, что новенькая, и сотрудников пока еще знает плохо. Из автобуса их почти вытолкнули на остановку раньше. Кира должна была еще целый квартал тащить сумку с каталогами и плакатами, наблюдая, как Павел Павлович, тяжело вздыхая, с трудом нес свой нагруженный портфель. Уже у самого входа в институт, придерживая массивную дверь, он вдруг догадался предложить Кире взять ее сумку.

«Какой галантный», – усмехнулась про себя Кира, спускаясь по лестнице к себе в отдел. 

Там ее уже ждала раздраженная начальница.

– Ну и набрала же ты мусора! И кому это всё надо, – ворчала Татьяна Васильевна, внимательно перелистывая яркие страницы каталогов, которые вытащила из сумки Киры.

После обеда Кира поднялась наверх к Марку Захаровичу, захватив с собой весь принесенный с выставки «мусор». Один, самый большой, плакат был репродукцией с картины Модильяни, на которой была изображена женщина с красивой лебединой шеей.

– Спасибо, Кира, за Модильяни. Похоже, что это портрет Анны Ахматовой. Вы знаете, что у них был недолгий роман?

Кира кивнула.

– Приходилось ли вам, Кира, когда-нибудь видеть портрет поэтессы работы Натана Альтмана? Если нет, как-нибудь я обязательно приглашу вас к себе домой. Ваш папа говорил, что вы любите читать, а у меня прекрасная библиотека, включая альбом работ Альтмана, изданный в 1916 году обществом «Бубновый Валет». Придете?

Кира растерялась.

– Да, спасибо за приглашение, Марк Захарович. Я уже видела потрет Анны Ахматовой работы Альтмана, когда случайно несколько лет назад набрела на него на малоизвестной выставке в Доме Союза художников на Герцена.

Он улыбнулся широкой улыбкой, похлопал Киру одобрительно по плечу и проводил до двери, немного сутулясь, старчески шаркая по потертым половицам паркетного пола. В компании Марка Захаровича Кире всегда было как-то очень неловко, и даже его галантность вызывала у нее только смущение.

На обратном пути на лестнице она столкнулась с Арамом Георгиевичем. Он был, как всегда, аккуратно одет – серый вязаный свитер оттенял копну вьющихся черных волос. При виде Киры он резко остановился, приветливо улыбаясь.

– А, Кира, добрый день. Я как раз собирался к вам наведаться. Был утром в библиотеке, заглянул в ваш отдел, но вас не было, только Елена Анатольевна. Хотите сегодня после работы пройтись по набережной? Погода чудесная, потеплело вдруг, весной запахло.

Они вместе спускались в подвал. Он ждал от нее ответа. Но Кира молчала, в голове плотно засели слова Гали о женщине, с которой он жил, о его долгожданной дочери, слова Эллочки, потом молниеносно вспомнила крики женщины на остановке. Кира с трудом пересилила желание согласиться и, спокойно посмотрев ему прямо в глаза, через силу улыбнулась.

– Спасибо за предложение, Арам Георгиевич, хотела бы, да не могу. Как-нибудь в другой раз.

Возможно, в ее глазах он прочитал другой ответ, потому что вдруг взял Киру за руку. От прикосновения его горячей руки она вздрогнула. Глаза его потемнели, в них сейчас не было солнечных искорок. Кира увидела в них разочарование, даже какую-то неприязнь. Он словно понял ее состояние, заметил неуверенность в ее словах.

– Ну что ж, Кира, пусть будет «как-нибудь в другой раз». Я в библиотеку, посмотреть новые журналы по архитектуре. Увидимся.

Когда она вошла в комнату, зазвонил телефон. Татьяна Василь-евна сняла трубку и молча, долго кого-то слушала. Лицо ее медленно бледнело, теряя обычную краску. Она повесила трубку и быстро вышла из комнаты.

– Что это с ней? – удивленно поинтересовалась Елена Анатоль-евна и вытащила из сумки новое вышивание. – На ней лица не было. Сегодня утром раздраженно сделала мне замечание, что вся комната пропахла моими духами. Кстати, а вы знаете, Кира, что делать надо, чтобы запах духов долго сохранялся? Нет, конечно. А женщина должна такие вещи знать. Вы кладете ватку, пропитанную духами, себе в лифчик. – И она вытащила из выреза серого шерстяного платья ватку, смоченную духами, отчего запах «Красной Москвы» стал в комнате еще резче.

– Что с вами, Кирочка, я вижу, вы не в настроении. Что-то случилось? Марк Захарович вас обидел? Все последние дни вы какая-то мрачная, – и неожиданно перевела тему. – Вот и мой муж ходит мрачнее тучи, меня будто не видит и с дочерью разговаривает сквозь зубы. А я, между прочим, дочке такие сапожки достала – красные, высокие. Могу и вам. Хотите?

Говорила она очень много, без остановки, так густо, что Кира даже не пыталась вступать в разговор. Лицо у Елены Анатольевны было доброе, ласковое, холеное. Гордо посаженная голова, царская поступь – всё выдавало в ней аристократическое происхождение, и вместе с тем было в ней что-то бабское, домашнее.

– Все-таки она милая, – подумала Кира, но не ответила, погрузившись в свои мысли.

Увидев, что Кира всё еще чем-то расстроена, Елена Анатольевна, наконец, замолчала и снова вернулась к своему вышиванию.

В конце дня в комнату вбежала раскрасневшаяся, взволнованная Галя. Обычно распущенные темные волосы были перехвачены сзади яркой розовой лентой.

– Елена Анатольевна, у вас есть с собой «Красная Москва»? Дайте подушиться. У меня свидание.

Елена Анатольевна вытащила из сумки флакон «Красной Москвы» и многозначительно посмотрела на Галю. Хотела что-то сказать, но промолчала. Галя обильно прыснула духи себе на волосы и выбежала из комнаты.

Начальница вернулась за десять минут до конца рабочего дня. Она казалась чем-то раздраженной.

– Господи, нечем дышать. Я же просила не душиться. У меня на запахи нехорошая реакция, вроде этой, как ее – аллерхии, – и она не то укоризненно, не то с жалостью взглянула на Елену Анатольевну.

Наконец наверху прозвенел «школьный» звонок. Кира поспешно вышла из здания, домой идти не хотелось. За тускло горевшим уличным фонарем она заметила силуэт Арама Георгиевича. Он как всегда курил и, видимо, кого-то ждал. Она завернула за угол и пошла медленно в надежде, что он ее окрикнет. За углом обернулась, но его не было.

«Человек должен себя наказывать, чтобы не повторять одни и те же ошибки. Моим наказанием будет одиночество. Лучше одиночество, чем страдание», – размышляла Кира, вспоминая последние дни.

Ей снова захотелось уйти в свою «зимнею спячку». Кира понимала, что это наилегчайший способ существования – отгородиться от действительности, подавить в себе ту энергию, которая толкала ее окунуться с головой в жизнь, проходящую параллельно с ее детскими, наивными иллюзиями. Она могла страдать за других, испытывать их боль, жалеть, но только при этом Кира должна была сохранять душевный покой, а покоя не было. Если бы она могла познать такую философию, которая научила бы ее жить в гармонии с окружающим миром! Не ведая того, он оставил ожог в ее душе, и боль эта дала росток новому чувству – не унижению, нет, напротив, – гордости и отчужденности.

Кира всегда считала, что всё, что происходило с ней в жизни, было только ее виной: брак не по любви, непонимание и равнодушие со стороны мужа, тяжелая болезнь ее девочки. В чем-то Кира была еще сама ребенком, выброшенным в водоворот жизни из счастливого детства. Было сознание того, что жила она не по своим законам, а по какому-то плану, начертанному для нее кем-то другим, и с этой заранее подготовленной дороги Кира не должна и не могла свернуть. Но иногда внутри нее возникал бунт, хотелось всё перечеркнуть: законы, правила, долг – и просто жить, беззаботно, как в детстве. Работа стала новым пунктом в кодексе кем-то прописанных для нее законов.

 

ГЛАВА 9

 

Весенние дни не принесли облегчения. Последние снежные заносы усугубляли и так плохое настроение. И все-таки это была весна, воздух наполнился запахом первых цветов, потеплело. Вся жизнь Киры состояла теперь из двух половинок: одна – это дом, в котором росла ее девочка, другая – работа, где она ждала встречи с ним. Выходу из состояния внутреннего разлада, постоянного беспокойства, неуверенности в себе, неожиданных наплывов чувств, страхов за дочь – помогало ночное творчество. И ей опять казалось, что она тонет, не может найти под ногами твердую почву, и ее несет в неизвестность тяжелая волна.

Восьмого марта, в пятницу, неожиданно выдался теплый, почти летний день. Таял снег. Лучи солнца переливались в лужах, растапливали последние сугробы. На углах продавали первую мимозу. Люди как-то повеселели, прихорошились, особенно женщины. Кира тоже постаралась выглядеть в этот день красивой, хотя муж и забыл поздравить ее с праздником. В четверг она, наконец, решилась отрезать свои длинные косы, и теперь волосы спадали тяжелой волной на плечи. Кира купила по дороге цветы и конфеты. Их мрачная комната в этот день выглядела по-особому нарядно.

– Кира, ты подстриглась? Где твои роскошные волосы? Будешь потом жалеть, уверяю тебя, – воскликнула вошедшая в комнату Эллочка.

Даже начальница удивленно посмотрела на Киру и неодобрительно покачала головой, запивая пирог с грибами чаем из термоса. Елена Анатольевна одобрительно кивнула Кире и кокетливо поправила выбившуюся из прически прядь светлых волос.

Перед обедом заглянул Арам Георгиевич поздравить всех женщин с праздником.

– Наверное, он пришел ради меня, – решила Кира, но он ушел, едва на нее взглянув, будто избегая встретиться с ней взглядом. И всё же в этот день она угадывала в себе какую-то перемену, словно покинуло ее на короткое время обычное состояние угнетенности и, переживая какое-то трепетное волнение, она включилась в общее праздничное настроение. Была где-то в глубине мимолетная надежда, что сегодня ее детская фантазия, иллюзия станет реальностью, как в сказках со счастливым концом, и ничто не испортит ее весеннего настроения.

Обед решили устроить на рабочем месте. Пришли обе Гали, нарядные и шумные. Кто-то из сотрудников подарил им по букету цветов. Они принесли с собой печенье и пирог, начиненный яйцами, рисом, изюмом и сухим творогом, который приготовила темненькая Галя. Особенно хвалили пирог, ибо, как выяснилось, Галя была хорошей хозяйкой, знала много татарских блюд. Она была явно польщена.

– Этот пирог называется по-татарски губадия. Мама научила. Она у меня из крымских татар.

«Вот откуда эти темные волосы и раскосые глаза, – отметила про себя Кира, – а ведь у нее внешность необычная, есть в ней какая-то экзотика».

Елена Анатольевна красиво разложила на большом старинном блюде принесенные из дома пирожные: эклеры, трубочки с кремом, корзиночки и «картошку».

– Кушайте, девочки! Я сама их приготовила. В следующий раз вам такой торт испеку! Обожаю готовить, – сообщила она, доставая из сумочки ажурные бумажные салфетки.

Кира открыла к чаю коробку конфет «Белочка» и положила на круглую пластмассовую тарелку бутерброды с сыром. Татьяна Васильевна, в новом платье и новых блестящих сапожках, была особенно оживлена.

– Кавалер мой вчерась принес мне в подарок вот эту брошь и цветы, – вдруг разоткровенничалась она, указывая на маленькую, в виде цветка, брошку, прикрепленную к новому платью.

В комнате наступила внезапная тишина, пока рыжая Галя воскликнула неестественно радостным голосом:

– Боже, какая прелесть, Татьяна Васильевна!

«А ведь она – не командир в синем мундире, а такая же, как мы все, женщина, желающая простого женского счастья». – Кира приветливо улыбнулась Татьяне Васильевне, вдруг сознавая, что она уже не испытывает по отношению к ней никакого страха. Сразу после обеда все куда-то разошлись. Кира осталась в комнате одна, когда зазвонил телефон.

– Кира? – услышала она в телефонной трубке. – Я как раз хотел с вами поговорить. Если вы после работы не заняты, можете уделить мне один час вашего времени? – Голос Арама Георгиевича был теплый, вопрошающий. Кира молчала, собираясь с мыслями, а потом, сама не отдавая себе отчета, радостно согласилась.

– Я буду ждать вас на набережной, возле аптеки. Придете?

– Приду, да, да, приду, – поспешно ответила Кира и повесила трубку. В комнату входила Татьяна Васильевна и, видимо, услышав последние слова Киры, многозначительно на нее посмотрела.

– Кому это вы встречу назначаете, Кирочка? Будьте осторожны. Вы еще не знаете, какие мужчины сейчас коварные. Молодая вы слишком, – вздохнула начальница, видно, что-то припоминая из своей собственной молодости.

Она села за рабочий стол и уставилась в решетчатое окно, видимо, что-то вспоминая. Наверху прозвенел звонок, извещая о конце рабочего дня. Кира хотела посмотреть на себя в зеркало, чтобы поправить новую прическу, но застеснялась начальницы.

– Подождите меня, Кира, я тоже иду. Хотите, пройдемся немного? – предложила появившаяся вдруг Елена Анатольевна.

– Нет, нет, не могу, к сожалению, – испуганно запротестовала Кира, – я домой тороплюсь.

И ей вдруг стало стыдно за свою ложь. На минуту пришло сомнение – а может быть, действительно, лучше поехать домой... Но там Киру никто не ждал. Дочка находилась в будние дни с родителями, и Кира забирала ее только на выходные.

– До свидания, Татьяна Васильевна, хороших праздников, – пожелала она уже в дверях.

Однако начальница не ответила, она всё еще сидела, уставившись невидящими глазами в окно.

 

ГЛАВА 10

 

К аптеке на набережной Кира подошла пять минут шестого. Почти стемнело, за рекой садилось белое весеннее солнце, вспыхивая серебряными лучами на темной глади Невы. Прошло полчаса, но его не было. Редкие прохожие поглядывали на одинокую фигуру Киры с удивлением. Подул с Невы холодный ветер, растрепав волосы, забираясь за воротник пальто. Кира покрепче обвила вокруг шеи длинный шерстяной шарф и медленно направилась в сторону метро. Настроение резко испортилось. Она ругала себя за бесхарактерность, за ту ложь, в которую она сама себя загнала. Мечты о чем-то невозможном, может быть, желание быть любимой, опять стали для нее иллюзорными. Теперь ее тревожила мысль, как она посмотрит завтра ему в глаза, что скажет. Покажет, что она обижена, разочарована, или сделает вид, что ничего не случилось?

Арам Георгиевич догнал ее за углом.

– Кира, милая, ради Бога, простите меня, заговорился на работе, мы там праздновали, и я чуть было не забыл.

Он ласково посмотрел на нее и протянул маленький букетик фиалок.

– Давайте пойдем куда-нибудь, посидим. Или, хотите, просто погуляем?

Он взял ее под руку и потянул за собой, не дожидаясь ответа.

– Вы сегодня очень красивая, Кира, только какая-то другая. Мне жаль, что вы подстригли свои роскошные волосы. Хотя вы еще очень молоды, отрастут, надеюсь. – И он засмеялся тихим, искренним смехом. Рассмеялась и Кира, поправив спадающие волной густые волосы. И – тотчас забыв об обиде:

– Нет, не отрастут. Я долго не решалась. Для меня этот поступок – как шаг вперед, из детства – к взрослению. Понимаете?

– Конечно, понимаю. А все-таки жаль. Может быть, перейдем на «ты», Кира? Так я буду лучше чувствовать твою близость. Замерзла?

В этом простом вопросе она уловила заботливые ноты. И Кира поверила. Мысленно собирала она сейчас воедино разбитые осколки жизни, блуждала в запутанном лабиринте чувств, словно в это мгновение жизнь становилась именно такой, какой она представляла ее себе: все ее мечты, желания сходились в одной исходной точке, которую она называла любовью.

Они шли по Литейному проспекту в сторону Невского. Арам Георгиевич любил архитектуру города, хорошо ее знал и, показывая Кире на каждое здание, рассказывал его историю. Он мог часами говорить о каждой пройденной ими улице, о подъезде, украшенном золотыми львами, о резных оконных рамах на старых, обшарпанных домах, о маленьких магазинчиках, которые когда-то славились своими винами, о книжных лавках, в которые захаживали именитые писатели. Кира никогда не обращала внимания на то, что окружало ее, не задумывалась, что было здесь раньше. Вместе с ним она стала теперь частью этого города, увидела город его глазами. Она шла с ним в ногу, подчиняясь его ритму, словно загипнотизированная, окуналась в ранее неведомую ей историю.

– Здесь каждый камень, каждая улица, подъезд, хранят свою тайну. Петербург – мистический город, загадочный. Например, знаете ли вы, чем был знаменит Литейный проспект? Удивитесь – книжными магазинами, в которых сейчас, между прочим, не достать книг, – пошутил он. – А знаешь ли ты, что в 1852 году в этом доме под номером 12 жила графиня Зинаида Юсупова, славившаяся своей красотой. Над постройкой особняка работали лучшие архитекторы, отделка интерьера была из редких материалов, особенно красив был зеленый малахит, который придавал комнатам особый шарм. Внутри здания находился зимний сад с подогревом. В конце жизни Юсупова очень напоминала героиню повести Пушкина «Пиковая дама». Даже существует легенда о том, что Пушкин списал с нее старую графиню. Однако, увы – к 1852 году «Пиковая дама» давно была уже написана, а Пушкина не было в живых.

– Пушкин создал «Пиковую даму» предположительно за двадцать лет до этого, в 1832 или 1833 году, в Болдино, – вставила Кира, радуясь, что вспомнила дату.

Проходя мимо Дома офицеров, они прочитали афишу об открытии через неделю выставки художника Ильи Глазунова.

– Всегда хотел посмотреть его картины. Кстати, а у тебя есть мечта, Кира?

– Посмотреть выставку Глазунова, – рассмеялась Кира.

– Тогда пойдем. Я приглашаю.

Кира радостно кивнула.

– Но ты не ответила на мой вопрос, есть ли у тебя мечта?

– Не знаю, не думала об этом. Наверное, просто хочу быть счастливой.

– А что для тебя счастье?

– Любить и быть любимой. А у Вас? – потом, спохватившись: – То есть, у тебя?

– Твоя мечта может сбыться, Кира, ты еще молодая. А моя? Спроектировать новую Армянскую церковь, которую будут посещать все желающие, не оглядываясь назад, не боясь никаких репрессий. Знаешь ли ты, что Армения в 301 году стала первой страной в мире, принявшей христианство как государственную религию? Религия всегда была неотъемлемой частью армянской идентичности. Ты была когда-нибудь в армянской церкви? – и, не дожидаясь ее ответа, продолжал. –Интерьер армянского храма отличается от православного простотой убранства и тем, что снаружи и внутри храма нет позолоченных куполов, нагромождения росписей и иконостасов. Там важны только два элемента: туф и свет, лучи которого удивительно преображают храм.

Кира слушала его внимательно. Он сделал паузу, словно подбирая нужные слова:

–Ты когда-нибудь была в таком храме?

– Нет, никогда не была. Только один раз няня водила меня в Никольский собор.

Оба долго молчали. Небо окрасил холодный бледный закат; улицы почти опустели. Расставаться не хотелось.

– Кира, давай купим что-нибудь перекусить и поедем ко мне. Я очень проголодался. У меня есть комната в коммунальной квартире, здесь, недалеко. Мы оба уже замерзли, да и сегодня праздник. Никуда уже не попадем. Или тебя ждут дома?

Этот вопрос – ждут ли ее дома – застал Киру врасплох. Она не ответила, ведь дома ее никто не ждал. Муж заранее предупредил, что на работе будут праздновать, и он вернется очень поздно. Что же, она будет одна дома, когда все отмечают женский день? Первый раз в жизни Кира ощутила свою слабость и его власть над ней, но сейчас ей хотелось быть слабой, подчиниться его воле. Бессознательно, полностью доверившись, шла она навстречу новому, неведомому до сих пор чувству. В нем она находила убежище от повседневных забот, с ним пребывала в другом мире, где разговоры о творчестве, книгах, музыке стали для нее толчком к более глубокому познанию не только искусства, но и жизни.

На улице было уже совсем темно, когда они приехали к нему домой, прошли вдоль закрытых дверей по длинному коридору, заставленному какой-то рухлядью, мимо маленькой кухни, в самый конец. Он распахнул дверь, приглашая Киру войти в новый для нее, загадочный мир его жизни. В комнате почти не было мебели – стол, два стула, кровать, окно без занавесок, смотрящее в колодец двора, и больше ничего, но на стенах висели необыкновенные, словно светящиеся, акварели. Это были в основном пейзажи, от которых Кира не могла оторвать глаз. Дух света и надежды, поэтическое цветовое освещение доминировали в этих работах. Пейзажи походили на фантазии художника, а не на точное восприятие виденного. В них она уловила присутствие чего-то мистического, какой-то тайны. Они были близки ей по духу, близки ее поэзии. Он заметил ее восторженный взгляд.

– Это мои ранние работы. Сейчас уже некогда заниматься живописью. Тебе, кажется, понравились мои акварели?

– Да, очень. Особенно освещение, будто свет льется откуда-то из вечности; потусторонний свет, какое-то, я бы сказала, фосфорическое свечение, от которого невозможно отвести взгляд.

– Спасибо, Кира. Я рад, что ты оценила мое творчество. Для меня та черта, которая проходит между миром земным и миром призрачным, как мы его называем, «потусторонним», очень тонка. Поэтому то свечение, которое Бог посылает на землю, художнику удается увидеть или, скорее всего, почувствовать невооруженным глазом. Если ты когда-нибудь обращала внимание на работы голландских мастеров, то отметила бы, как меняет картину освещение, особенно небесное, придавая живописи ощущение какой-то неразгаданной тайны.

Он явно старался втянуть Киру в разговор: – Придет время, и я покажу тебе свои другие работы.

Он помог ей снять пальто, ласково посмотрел в глаза. Она опустила голову – ей стало неловко. Неясный, непонятный страх тонкой каплей просочился на лбу. Она потянулась за пальто, сделала спасительный шаг к двери. «Зачем я сюда приехала?»

– Мне нужно домой, – сказала Кира, будто разговаривая сама с собой.

Он сделал вид, что не слышит, взял пальто из ее рук, притянул к себе. Она осторожно высвободилась, подошла к окну. В отражении, из черного пролета ночи на нее смотрела чужая, незнакомая женщина. Ей почудилось, что она осуждающе рассматривает Киру, изучает. Кира отошла от окна, тень исчезла, и она снова вернулась к его картинам. Свет, льющийся с полотен, словно освещал, согревал комнату теплом. Покой, струившийся с картин, легкими мазками ложился на душу. Страх отпустил – словно его поглотил этот легкий, потусторонний свет.

Он незаметно вышел из комнаты, однако вскоре вернулся, неся тарелки и чайник с горячим чаем. Ловко накрыл на стол, поставил бутылку вина, разлил его в тонкие фарфоровые чашки, сделал бутерброды. Только сейчас Кира поняла, как голодна. Он смотрел на нее как-то по-особому внимательно, расспрашивал о ее жизни, сам не говорил, больше слушал, а ей казалось, что вот этот момент, рядом с любимым, и есть настоящее счастье. Он слушал ее серьезно, вникал в ее правду, старался увидеть мир ее глазами.

Всем своим существом понимала Кира, что он еще видел в ней ребенка, что ему нравилась ее искренность, нравилось быть старшим. В нем даже появилось что-то отеческое в разговоре с ней. И эта его порой неожиданная надменность, его знания, эрудиция, влекли к нему еще сильнее. Кира окунулась в его мир, умело плыла в нем по течению навстречу опасности. Ей было всё равно, потому что впервые в жизни она ощутила, что она желанна, любима. Кира потеряла себя во времени, будто будильник возле кровати не отсчитывал минуты ее короткого счастья. Чувства поглощали мысли, переполняли, уводили ее от реальности в новый, неведомый мир. В какие-то мгновения лихорадочного непокоя Кира будто пробуждалась ото сна, но снова волна его желаний накрывала ее, и она задыхалась от нахлынувших чувств.

Было уже поздно, когда он проводил ее до остановки такси. Расстались молча. По дороге домой Кира вспоминала этот вечер – его глаза, полные нежности, тепло его тела, его горячие руки, согревающие ее холодные ладони. Ей было хорошо и мучительно страшно. В голове крутилась заученная цитата из какого-то произведения Тургенева: «Тайны человеческой души велики, а любовь – самая недоступная из этих тайн».

Теперь она знала о нем больше, чувствовала глубже, понимала тоньше. Снова и снова переживала она тот момент, когда исчезла связь с реальностью. Весь мир, вся жизнь сошлись только в одной точке соприкосновения с нереальным, едва ощутимым сознанием полета в бесконечность, когда сердце перестает биться, и только тишина режет слух, а пустое пространство комнаты отделяет от завтрашнего дня, серых забот, ненужной суеты. Возможно, что через много лет сможет она, наконец, осмыслить, что именно иллюзии сделали ее слепой, не видящей и не ощущающей того страха, который всё еще подсознательно не покидал ее.

Однако сейчас Киру обуревало чувство вины – не перед мужем, перед самой собой. Она не могла и не умела лгать. Она понимала, что именно сейчас возникла дистанция между ней, Кирой сегодняшней, и Кирой вчерашней, будто приобрела она новый опыт, другое понимание счастья, увидела и восприняла всю красоту и утонченность духовной и телесной близости, но в этот вдруг нахлынувший поток новых чувств примешивалась ложь. И это было страшно и жестоко.

Домой Кира вернулась около полуночи. На цыпочках вошла она в спальню, боясь разбудить мужа. Он крепко спал поперек кровати, не раздеваясь. В комнате стоял запах перегара. На полу валялся пиджак от его нового костюма. Кира осторожно подняла его, чтобы повесить на спинку стула, когда заметила выпавший из кармана листок бумаги с телефоном: «Позвони завтра. Алла». Кира положила записку обратно в карман и ушла спать в комнату дочери. Она еще долго лежала с открытыми глазами, стараясь избавиться от настойчивых строчек, мешающих ей уснуть.

 

                                    Устала до боли. До точки бездушья.

                                    Спускаемся ниже – от солнца в отчаянье.

                                    Излучины счастья – неверно случайны.

                                    И ночь задыхается в вечном удушье,

                                    Как вечная тайна.   

 

ГЛАВА 11

 

За ночь опять выпало много снега, на улице стало скользко, ветрено, по-зимнему неуютно. У входа в здание Кира поскользнулась и чуть не упала. Чьи-то сильные руки вовремя подхватили ее. Она подняла голову – доброе, улыбчивое лицо Марка Захаровича было совсем близко. Впервые Кира заметила на его лице глубокий шрам – знак пережитого. Марк Захарович задержал Киру в дверях, стряхивая с пальто и шапки тяжелый снег.

– Ну кто же в такую погоду надевает сапожки на высоких каблуках? Впрочем, вы моя должница, Кира, я спас вам жизнь. Приглашаю вас сегодня в «Дом кино» на просмотр нового фильма Кончаловского «Романс о влюбленных». Хотите пойти, Кира? Не отказывайтесь, – улыбнулся Марк Захарович.

Кира поблагодарила его. Нет, она не могла, надо было торопиться домой к дочке. Однако предложение Марка Захаровича ее озадачило и расстроило. Зачем он так? Она вспомнила слова Елены Анатольевны…

– Как там у вас на работе, всё в порядке? – спросил он уже серьезным тоном, но Кире показалось, что он хотел что-то еще добавить. Однако промолчал.

Когда Кира вошла, в комнате было полутемно. Горела только настольная лампочка на столе у надзирательницы. Рядом лежал ее портфель, на стуле было брошено, видно впопыхах, ее пальто. Кира обвела комнату испуганными глазами. Только сейчас заметила она, что Елена Анатольевна уже сидела на своем рабочем месте, обхватив голову руками, и плакала. На ней было надето старенькое черное пальто, которое она еще не успела снять. Обычно гладко зачесанные назад волосы были наспех, неопрятно собраны в пучок.

– Милая Елена Анатольевна, что случилось, почему вы плачете?

В этой полутемной, полупустой комнате было какое-то зловещее затишье, будто перед страшной грозой. Елена Анатольевна ничего не ответила, только стала еще громче всхлипывать. Кира стояла рядом, растерянная, не зная, как успокоить, какие слова подобрать, чтобы ее утешить.

Ровно в девять в комнату влетела взъерошенная надзирательница, за ней быстрым шагом шел сам директор института, за ним – с расстроенным лицом Марк Захарович, заключал эту процессию взмокший и красный секретарь парткома.

– Кира, подождите, в коридоре, а вы оставайтесь, Елена Анатольевна, – велела Татьяна Васильевна.

Кира только мельком успела увидеть испуганное лицо Елены Анатольевны.«Вот оно, началось.» Кира внутренне содрогнулась, проникшись невероятной жалостью к жертве «надзирательницы». Она стояла в пустом полутемном коридоре, прислонившись к стене и машинально прислушиваясь к голосам за дверью. Рядом приоткрылась дверь «Отдела снабжения», откуда появилась голова любопытного начальника.

– Что там у вас происходит? Кажется, вот-вот взорвется бомба, – неуместно пошутил он, затем что-то прошипел себе под нос и, не дождавшись от Киры ответа, помчался наверх, смешно подпрыгивая на каждой ступеньке для ускорения.

От страха Киру била мелкая дрожь. Она почему-то вспомнила, что Елена Анатольевна предупреждала ее о начальнике этого отдела. – «Обходи его стороной, Кира, стучит на всех.» Тогда она не поняла, о чем это и зачем ему на кого-то «стучать». Теперь Кира старалась подавить вдруг охвативший ее липкий, неприятный страх, понять, что же произошло и происходит за закрытыми дверьми. Какой суд свершается сейчас? Вспомнилось на минуту, как забирали ночью из коммунальной квартиры соседа, дядю Ваню. Все жильцы, еще сонные и озадаченные шумом, высыпали в коридор. Они стояли, словно тени, боясь привлечь внимание. Плакали только его жена, тетя Нюра, и Кира, совсем еще маленькая, разбуженная криком за стенкой. Плакала громко, растирая рукавом ночной рубашки бегущие по лицу слезы. Плакала, потому что любила этого уже немолодого и доброго человека, читавшего ей страшные сказки про колдунов. Проходя мимо Киры, он подмигнул ей и горько улыбнулся. В глазах его не было страха, но Кира впервые в жизни увидела страшную боль. С тех пор она никогда не видела ни дядю Ван., ни его жену тетю Нюру. Они исчезли той ночью, а соседи о чем-то шептались вечерами на кухне, только маленькая Кира не знала, о чем. Вот и сейчас ей хотелось плакать от предчувствия, что должно произойти что-то страшное. Сострадание к беде другого, постоянно мучившее ее с детства, с той ночи, когда уводили дядю Ваню, не оставило ее и сейчас.

«Почему они допрашивают Елену Анатольевну? В чем ее вина?» – размышляла Кира в недоумении. Неожиданно в коридоре откуда-то появилась рыжая Галя и поманила Киру зайти в библиотеку. Там уже сидела с испуганным лицом вторая Галя и чем-то расстроенная Эллочка.

– Вы слышали новости? Елену Анатольевну собираются уволить.

– Как уволить? Но почему? – вырвалось одновременно у Киры и у Гали-второй.

– Говорят, что в четверг, пока она была на работе, арестовали ее мужа, якобы по какому-то серьезному обвинению. Дома был обыск, забрали много вещей и собираются выселить ее с дочерью из квартиры. Приказ якобы сверху был – ее уволить.

Кира ощутила, как мороз прошел по коже, язык прилип к нёбу. Сердце переполнила невероятная жалость и к Елене Анатольевне, и к ее мужу, и к дочке.

– Откуда ты это узнала? – поинтересовалась побледневшая вторая Галя.

– Конечно же, от секретарши директора, нашей ходячей газеты. Весь институт только об этом и говорит. После обеда будет общее собрание. Всех сгоняют в актовый зал.

– Жаль ее, – грустно произнесла Эллочка.

– А чего жалеть. Нечего было приходить на работу в таких нарядах. Будет теперь такая же, как мы все, – выпалила темненькая Галя. Глаза у нее были совсем безжалостные, узкие и злые.

– По-моему, самое страшное, что может быть в человеке, – это ненависть. Почему у людей отсутствует чувство добра, справедливости, милосердия, почему их разум вдруг ослепляет зависть? – произнесла громко вслух Кира, ни к кому не обращаясь.

Наступила гробовая тишина. На ее вопрос никто не ответил, только слышно было, как рыжая Галя шуршит страницами журнала, будто ничего не случилось.

 

ГЛАВА 12

 

Зал, в котором обычно проходили институтские собрания и вечеринки, был узкий, продолговатый. В ряд аккуратно расставленные, уже повидавшие виды стулья, наверное, могли бы поведать много историй, похожих на сегодняшнее представление. Так как зал был небольшой, то он едва вместил всех сотрудников института. На сцене стоял длинный стол, покрытый красной мятой скатертью, за которым председательствовали директор института, секретарь парткома Пал Палыч, как его называли между собой обе Гали, и надзирательница. Кире показалось, что именно эта красная скатерть и портрет вождя на стене были предзнаменованием того, что должна разыграться на сцене какая-то старая, давно забытая пьеса с трагическим концом.

В первом ряду, укутавшись в черный шерстяной платок, сидела с заплаканными глазами Елена Анатольевна. С ней рядом – Марк Захарович, потом главный инженер, секретарша и кто-то еще, кого Кира не знала. Арама Георгиевича Кира заметила не сразу, он сидел недалеко от нее, рядом с сотрудницей его отдела, с которой о чем-то переговаривался. Многие в зале тоже в недоумении перешептывались, поэтому вокруг Киры стояло какое-то странное шуршание, похожее на шелест листвы перед ураганом.

Слово взял Пал Палыч. Он медленно поднялся со своего места. Серый, повидавший виды пиджак нелепо свисал с плеч, делая рукава длиннее, – так, что почти не видно было его рук. Павлов постоял несколько секунд в нерешительности, подтянул мешающий рукав, зачем-то поправил явно давящий шею длинный галстук, достал из кармана носовой платок и вытер вспотевшие ладони. Он всё еще стоял, бессмысленно уставившись в зал, пока директор недовольно приподнялся, давая ему понять, что пора начинать. И только тогда, собравшись с духом, Павлов начал тихим, неуверенным голосом читать заранее подготовленную речь:

– Товарищи, скоро в Москве будет проходить двадцать пятый съезд КПСС с участием многочисленных гостей из разных стран мира. И мы должны, товарищи, быть особенно бдительны, так сказать, на чеку. И мы не допустим в нашем институте присутствия людей, чье поведение недостойно того, чтобы находиться в стенах нашего учреждения… – По мере чтения голос его креп и постепенно переходил в писклявый крик, словно в зале все оглохли, а он пытался докричаться, донести до них смысл своей бессмысленной речи.

Кира почему-то вспомнила, что когда Пал Палыч звонил начальнице, он всегда представлялся так: «Звонит секретарь парткома – мужчина». Вот и сейчас его тонкий, почти женский голос совсем не соответствовал его угрожающей речи, и только бегающие по рядам белесые глаза внушали страх. Елене Анатольевне ставились в вину ее знатное происхождение, недостойное поведение по отношению к сослуживцам, нарушение трудовой дисциплины, использование рабочего времени в личных интересах и т.д. Оказалось, что в связи с этими нарушениями, а также с арестом ее мужа, бывшего генерала Остапенко, была создана специальная комиссия. Комиссия спешно собрала заявления сотрудников, заслушала различные показания и вынесла резолюцию – уволить!

Зачитывая приказ директора об увольнении Елены Анатольевны, секретарь парткома явно нервничал. Лицо его покраснело, на лысине выступила испарина. В зале стояла гробовая тишина.

– Надо еще по протоколу провести голосование. Кто «за» – прошу поднять руки, – пропищал Павлов.

Один за другим люди поднимали руки. Кто-то стыдливо опустил глаза, кто-то осматривал зал, будто ища поддержки. Кира обвела глазами комнату. Марк Захарович сидел в первом ряду, руки его были скрещены на коленях. Он что-то говорил Елене Анатольевне, видимо, успокаивал. Рядом с Кирой сидела Элла с заплаканным лицом. Кира заметила, что во время речи Павлова Арам Георгиевич вышел из зала.

– Кто-нибудь хочет выступить? – поинтересовался директор, но никто не отозвался. Люди поспешно расходились: одни – мысленно жалея Елену Анатольевну, другие – осуждая.

Когда Кира вернулась, в комнате были только начальница и две Гали. Они о чем-то шептались. Через минуту вошла растерянная и подавленная Елена Анатольевна. Она молча начала собирать вещи, повторяя, словно в лихорадке:

– Моего мужа посадили по ложному доносу. Он ни в чем не виноват. Завтра его отпустят. Галя, – обратилась она вдруг к рыжей Гале, – мы давно работаем вместе, вы же верите мне?! Не правда ли?! Напишите письмо в мою защиту. Помогите мне, Галя! Татьяна Васильевна, за что это мне? За что? Как я теперь жить-то буду?

Галя ничего не ответила и вышла из комнаты. Татьяна Васильевна сидела прямо, будто окаменевшая, только лицо ее преобразилось. Она беспомощно и жалостливо смотрела на Елену Анатольевну.

– Идите домой, милая, – посоветовала она сочувственно, – Бог в помощь. Авось образуется. Дочка ведь ждет вас, наверное. Будет другая работа. Свет клином на этой не сошелся.

В дверях Кира молча обняла Елену Анатольевну, слова будто застряли в горле. Вспомнила рассказы папы о начале 50-х, когда его уволили с работы. И стало не по себе. Остаток дня никто не работал. Это событие потрясло всех сотрудников института.

– Может быть, ей надо завтра позвонить? Ей ведь, наверное, очень тяжело, – сказала Кира, ни к кому не обращаясь. Но в комнате их было только двое – начальница и она, Кира.

– Я считаю, что сейчас ей лучше побыть одной, а в понедельник решим, что делать и как ей помочь. – В голосе начальницы звучало искреннее сострадание.

«Я совершенно не умею разбираться в людях, – подумала Кира, – а ведь у нее, кажется, есть сердце.»

Институт в этот день был действительно похож на «ghost town». Весь следующий день, пятница, прошел для Киры как в тумане. Вечером она отправилась к родителям, муж уехал к своей сестре на день рождения. У дочки поднялась температура, она сильно кашляла, боялись воспаления легких. В восемь вечера Кира с трудом уложила ее спать и собиралась рассказать родителям, что произошло на работе, когда мама позвала Киру к телефону.

– Какая-то женщина тебя просит. Голос незнакомый.

Кира сняла трубку. Звонила Елена Анатольевна. Она говорила быстро, почти скороговоркой. Голос был тревожный, взволнованный.

– Кира, Кирочка, умоляю вас, напишите письмо в мою защиту. Дайте на работе людям подписать. На вас моя последняя надежда. Я в отчаянье, все от меня отвернулись. Боятся. Вы сделаете это? Да? Сделаете?

Она почти кричала в трубку. Видно, плакала. Но что Кира могла ей обещать, зная, что уже ничего не поможет ни ей, ни ее мужу. Рядом с Кирой стоял папа, прислушиваясь к разговору. По его побледневшему лицу Кира поняла, что ему не по себе. В глазах мелькнул страх за дочь.

– Елена Анатольевна, я не знаю, как я могу написать такое письмо. Я же пока никого не знаю, но я обязательно постараюсь. Позвоните мне в понедельник.

Но в понедельник утром, придя на работу, Кира узнала, что Елены Анатольевны больше нет. В воскресенье она покончила с собой, выбросившись из окна квартиры.

 

ГЛАВА 13

 

«Человек горит вместе с горем», – размышляла Кира, вспоминая последние дни, проведенные с Еленой Анатольевной. В ту ночь она не спала, и еще много последующих ночей не могла спать. Эти события терзали Киру каждый раз, она возвращалась к мысли о том, была ли она до конца честна сама с собой, было ли у нее достаточно мужества протянуть руку помощи человеку, стоящему над пропастью, был ли ее ум затуманен так, что она не могла видеть и четко понимать происходящее. Кира даже не пыталась оправдать себя, потому что страх завладел ею, осел где-то глубоко, на самом дне сознания. Еще долго не могла она от него избавиться. Каждый раз, когда она заходила кабинет, ей чудилась сидящая за своим столом Елена Анатольевна. Она смотрела на Киру с укоризной: «Что, струсила, – шептали ее губы, – может быть, ты будешь следующей...»

Вскоре на место Елены Анатольевны пришла новая сотрудница, Оля. На вид ей было лет тридцать, ничем не примечательная, невысокая, с вьющимися светлыми волосами, тоненькая, она в детстве переболела полиомиелитом, теперь хромала и носила специальную обувь. С Кирой они быстро нашли общий язык, подружились. Оля была простая, приветливая, открытая и очень несчастная. Как и Кира, Оля много читала, проводя всё свободное время над книгами. Жила она бедно, в густонаселенной коммунальной квартире: мать на пенсии, старшая сестра и Оля. Вскоре она поделилась с Кирой своей бедой. Ее лучшая подруга недавно вышла замуж за человека, которого Оля тайно и долго любила. Она молча страдала, боялась, что кто-то узнает о ее чувствах. С ней Кира могла бы поделиться своими проблемами, однако она замкнулась, замолчала. Первое время ей было тяжело видеть другого человека за столом, где раньше сидела Елена Анатольевна. Самоубийство Елены Анатольевны и собственная слабость стали той червоточиной в жизни Киры, которая шаг за шагом разрушала душу, ум, сердце. Наплывающие минуты раскаяния были невыносимы. И все-таки она не могла ни с кем говорить о том, что так волновало ее. Она понимала, что рассказать – значит, пережить всё заново. А это было выше ее сил. Неожиданно жизнь перестала казаться сном, где можно было забыться, быть героиней книжных романов. Теперь она стала реальностью, жестокой и несправедливой.

О случившемся все вскоре забыли, имя Елены Анатольевны никто не произносил – то ли потому, что каждый чувствовал свою вину в ее смерти, то ли потому, что осуждали за слабость, то ли из страха, что такое может случиться и с ними. Институт будто умер. Сотрудники, как тени, двигались по темному коридору, избегая, не замечая друг друга. В ОНТИ никто не заходил, обходили стороной. Кире казалось, что и ее все избегают. Рабочие часы стали невыносимой пыткой. Чтобы как-то убить время, она начала сама составлять никому ненужную картотеку статей по тематике института. Начальницы почти никогда не было на месте, да ее и не интересовало, чем занималась Кира.

Так прошла еще неделя после смерти Елены Анатольевны. Арама Георгиевича Кира видела несколько раз в писательской столовой, где они только перекинулись несколькими словами. Кира ясно понимала, что и он избегает ее, словно она была виновата в смерти Елены Анатольевны. И это его равнодушие, непонимание причиняли ей особую боль. Теперь и Кира старалась его не замечать, часто оставалась в обеденный перерыв на рабочем месте. Иногда она хотела сложить в единое целое разрозненные фрагменты из своей жизни, но целого полотна не получалось. Мозаика событий была слишком бледной, как и ее существование. Внешне всё выглядело так же, но внутри нее шла борьба. Кира понимала, что запуталась в лабиринте внезапно нахлынувших чувств. Она лихорадочно искала выхода из этого, как ей казалось, безумия.

 

ГЛАВА 14

 

В тот памятный день Кира пришла на работу с опозданием. Татьяна Васильевна уже сидела за своим рабочим столом и что-то писала.

– Доброе утро, Кира Артуровна, – приветствовала она Киру, не реагируя на ее поздний приход.

«Что это она сегодня такая официальная и нарядная?» – отметила Кира, осматривая ее новое темно-зеленое платье с красным шарфиком, нелепо обмотанным вокруг шеи.

– А вы чего сегодня какая-то печальная, – проговорила начальница, отрываясь от бумаг, – садитесь, дорогая, поговорить надо с глазу на глаз. Сразу перейду к делу. Помните, в пятницу тут была некая суматоха. Так вот, дело в том, что я иду на повышение и через две недели от вас перехожу в другой отдел. А-а-а-а, вот и Пал Палыч пришел, – радостно приветствовала она входящего секретаря парткома, – а мы тут как раз о моем повышении и судачим.

– Всем здрасьте. Я ведь, на самом-то деле, к Кире Артуровне пришел по важному делу. Вы не уходите, Татьяна Васильевна, вас это тоже касается. Я вот о чем поговорить зашел: после вашего повышения я решил предложить поставить Киру Артуровну на ваше место. Только для этого ей надо хорошо подготовиться, а главное – в партию вступить, – возбужденно, скороговоркой проговорил Павлов, уставившись своими выцветшими голубыми глазами на Киру. Кира в ужасе замерла. Она вовсе не хотела возглавлять этот отдел «по ничегонеделанию».

– Пал Палыч, я вам очень признательна за доверие, но как я могу вступить в партию, если я не комсомолка.

Лоб Пал Палыча покрылся мелкой испариной: – Как не комсомолка? Какой кошмар! Проглядели!!! – Он почти кричал, с презрением буравя глазами замершую от удивления начальницу.

– Так получилось. Я когда институт окончила, на комсомольский учет так и не встала. Да вы так не переживайте, найдете кого-нибудь другого. Вот Олю, например.

Оля как раз входила в комнату.

– Что тут происходит? – спросила она испуганно, увидев секретаря парткома.

– Оля, вы партейная? – поинтересовался без всякого энтузиазма Павлов.

– Нет, а что? Я даже и не комсомолка.

Павлов побледнел и зло посмотрел на Ольгу, потом на Татьяну Васильевну. Кира испугалась, что у Пал Палыча может случиться удар.

– Ну, знаете ли, Татьяна Васильевна, у вас здесь полное разложение. Недосмотрели, проворонили. Безобразие! – Проворчал зло Павлов, громко хлопнув за собой дверью.

На минуту в комнате воцарилась тишина, потом громко рассмеялась Ольга, за ней Кира и Татьяна Васильевна. В комнате стало весело.

– Всех уволят, – радостно, сквозь смех произнесла Кира.

– Не переживайте, девочки, ко мне в новый отдел пойдете работать. Здесь всё равно делать нечего, – честно призналась Татьяна Васильевна, – от скуки умереть можно.

Всё это со смехом рассказала Кира Эллочке за обедом в Доме писателя. На их смех недовольно обернулись сидящие за соседним столиком две Гали. И сразу всем стало не смешно.

Кира расплачивалась за обед, когда заметила идущего к ее столику Арама Георгиевича. Эллочка первой встала из-за стола и, многозначительно посмотрев на Киру, заторопилась к выходу.

– Здравствуй, Кира, подожди меня, не уходи. Помнишь, я обещал тебе выставку Глазунова? Она скоро закрывается. Может быть, пойдем на нее вместе? – спросил он тихо, подходя ближе к ней так, чтобы никто не услышал.

Кира неторопливо застегнула плащ и, не зная, что ответить, с минуту молчала. Он ждал.

– Хорошо, приду. Спасибо.

– А сегодня ты торопишься домой?

– Нет, не очень.

– Тогда увидимся, Кира, я буду тебя ждать.

Выходя из комнаты после окончания рабочего дня, Ольга и Кира снова столкнулись в дверях с секретарем парткома. Вид у него был странный, как всегда, озабоченный. Не обращая на них никакого внимания, он ринулся прямо к столу надзирательницы.

– Закройте за собой дверь, – закричал он своим писклявым голосом.

– Что это с ним? Сегодня день какой-то странный, вроде как и веселый, и всё же неспокойный какой-то. Все куда-то бегают. Может быть, это как-то связано с высылкой Солженицына? – шепотом спросила Оля. – Что-то явно происходит... – лицо ее при этом нахмурилось.

Кира грустно посмотрела на Олю, приложила палец к губам, но не ответила, хотя дома она уже обсуждала с папой исключение из Союза писателей Лидии Чуковской и Владимира Войновича, арест и высылку Солженицына. Оля поняла знак Киры, посмотрела на дверь «Отдела снабжения» и сразу перевела тему разговора.

– Тебе хорошо провести вечер, Кирочка. Муж, наверное, ждет дома. – Помахала ей на прощание Ольга.

 

ГЛАВА 15

 

Очередь на выставку Глазунова тянулась длинной цепочкой по всему Литейному. Однако, видимо, долго там никто не задерживался, потому что цепочка быстро двигалась.

– Кира, а ты знаешь, что было в этом здании до революции? – поинтересовался Арам Георгиевич, пока они стояли в очереди.

– Нет, не знаю. Никогда раньше даже не задумывалась. – Ей нравилось, что он столько знает и щедро делится с ней своими знаниями.

– Можешь себе представить, что именно здесь до 1828 года была приемная графа Аракчеева, то есть, практически это была канцелярия Его Императорского Величества. Следующее здание рядом было построено по указанию Николая II в 1898 году специально для Офицерского собрания.

Кира заметила, что стоявшая впереди них очень пожилая пара внимательно прислушивалась к его рассказу. Неожиданно мужчина повернулся к ним лицом, пристально посмотрел – сначала на Киру, потом на рассказчика.

– А вы, молодые люди, знаете ли, что было здесь в 1950 году? – с нескрываемым раздражением спросил он. – А ведь не знает молодое поколение настоящую историю нашего города. Так вот, именно здесь проходили процессы по «Ленинградскому делу». – Он посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не слышит, и продолжил: – Это была серия судебных процессов над государственными и ленинградскими партийными руководителями по ложным обвинениям. Не буду вдаваться в подробности, но в конце сентября 1950 года главные лица «Ленинградского дела» были приговорены к смерти и расстреляны сразу же после вынесения приговора, – он кашлянул, достал из кармана белоснежный платок, высморкался и отвернулся.

Жена взяла его за руку, словно хотела успокоить. Кира и Арам Георгиевич застыли как вкопанные, не произнеся ни одного слова. Наконец Кира наклонилась и прошептала в спину пожилого человека: – Спасибо вам большое. Я ведь действительно ничего не знала.

– Ты знал об этом? – обратилась Кира к Араму Георгиевичу, когда подошла их очередь войти в зал выставки.

– Знал, конечно же, знал. Только говорить об этом вслух нельзя. После 1953-го всех подсудимых реабилитировали. Заходи, Кира. Начнем с первого зала.

После услышанного Кире хотелось уйти, давили стены. Но ее уже несло потоком в первый зал, где висели фотографии Ильи Глазунова с Джиной Лоллобриджидой, Софи Лорен, с президентом какой-то африканской республики и другие. Каждая подпись под фотографией начиналась с «Я и...»

– Это правда, что он зять Хрущева? – поинтересовалась Кира.

– Вовсе нет, откуда ты это взяла? Он женат на Нине Виноградовой-Бенуа^[v], женщине с удивительной родословной: Бенуа, Серебрякова, Устинов. Кира, давай уйдем. Дальше смотреть не хочется, – прошептал ей на ухо Арам Георгиевич, уже заглядывая во второй зал, где висели картины, выполненные в народном стиле и украшенные настоящими стекляшками.

– Может быть, поедем ко мне? А хочешь, можно просто погулять в Летнем саду? Недолго, его скоро закроют – рано темнеет.

Было около семи вечера, над городом медленно сгущались сумерки. Взявшись за руки, бродили они по опустевшему саду.

– Кира, я давно хочу тебя спросить, только не отвечай, если тебе тяжело об этом говорить.

– Нет, нет, конечно, спрашивайте, – поспешила Кира, опять обращаясь к нему на «вы».

– Как ты думаешь, почему так внезапно покончила жизнь самоубийством Елена Анатольевна? Вы ведь вместе работали, и, кажется, дружили?

Кира остановилась, выдернула руку из его руки, вздрогнула, будто ее ударили. Боль, стыд, страх, забытое чувство вины волной прошли по всему телу. Поймет ли он ее? Ведь Кира испугалась тогда за себя, за папу, – или просто не могла представить себе всех последствий происшедшего. Она всё еще винила себя.

– Вы как хирург с острым скальпелем, который без наркоза режет по живому. Я сама задаю себе те же вопросы с тех пор, как не стало Елены Анатольевны, ведь я прихожу на работу и вижу ее тень в каждом углу комнаты. Мне очень тяжело. Я, правда, не знаю, как ответить на ваши вопросы, потому что всё это время виню и себя в том, что случилось с Еленой Анатольевной.

И Кира поведала ему о телефонном разговоре и о том, что произошло перед этим на работе. Голос ее дрожал, она боялась, что заплачет, а он сейчас повернется и уйдет, оставит ее стоять одну, утонувшую в мыслях, воспоминаниях.

Арам Георгиевич снова взял ее за руку.

– Кира, милая моя девочка, не вини себя. Откуда ты могла знать, что произойдет! Здесь виноваты лишь сам генерал и те, кто его посадил. Мы всё еще живем в страшное время. Моего отца расстреляли, когда я был совсем маленьким. Ты тогда еще не родилась, Кира. – Он приостановился, задумался. – Возможно, и равнодушие сотрудников повлияло на ее нервную и неуравновешенную натуру. Она просто сломалась. Однако может быть и еще одна версия – ей помогли уйти, Кира. Как ты думаешь, способна ли была Елена Анатольевна оставить мужа в такой беде и подростка-дочь?

Кира вздрогнула от этой мысли, задумалась, побледнела.

– Но разве такое возможно? – прошептала она, посмотрев ему прямо в глаза.

– Наверное, я зря тебе сказал. Это страшная трагедия, но ты всё равно не смогла бы ей помочь. Мы не можем знать, что действительно произошло в те дни. Может быть, обыски в квартире, вызовы в Большой дом, увольнение с работы… и, возможно, что-то еще…? Жаль ее дочь. Не терзай себя.

– Знаешь, мне иногда хочется войти в храм, покаяться. Я только один раз была в церкви, мне было года три-четыре, меня туда привела моя старенькая няня. Она крестила меня без разрешения родителей в Никольском соборе. Родители, когда узнали, очень расстроились, а я до сих пор помню красоту и убранство этого собора, его величие, органную музыку, росписи. Такое было странное осознание какой-то магической тайны. Я помню, что очень плакала, а няня меня всё время успокаивала. Это было давно, но всё до сих пор стоит перед глазами. После смерти Елены Анатольевны мне почему-то захотелось опять пойти туда, в Никольский собор, будто душу очистить.

– Давай вместе и пойдем. Если хочешь.

– Да, конечно хочу.

Они выходили из Летнего сада почти последними.

Светлая ночь очертила город новой краской, поглотив золотые блики дневного солнца. Воздух в городе, наполненный городской пылью, казался пепельным. Стал накрапывать мелкий неприятный дождь, смывая с асфальта утреннюю пыль.

– Кира, могу я увидеть тебя снова? – спросил он прощаясь.

– Когда? – неожиданно вырвалось у Киры.

– Завтра в шесть у меня. Придешь?

– Да, приду.

 

Всю оставшуюся неделю Кира виделась с Арамом Георгиевичем почти каждый день. Встречи с ним, с одной стороны – лихорадочные, с другой – как в замедленном немом кино. Высказанные вслух мысли, посещения выставок, концертов, просмотренные вместе фильмы, прочитанные книги... часы, проведенные рядом с ним, стали для Киры источником радости. Теперь даже перекладывание бумаг справа налево и слева направо она делала весело, улыбаясь, словно не было в ней теперь раскаяния, что она живет во лжи, что он не ее, а чужой муж, что она крадет эти крохи своего счастья у другой.

У Киры теперь было две жизни – в одной жила ложь, в другой – ее правда. Она не управляла своей судьбой, будто какая-то сила несла ее по течению. Она принимала всё случившееся с ней как неизбежность, будто кто-то другой уже расписал за нее каждый последующий день ее жизни. Кира не думала о том, что будет завтра, что победит в ее борьбе с собой – ложь или правда, словно погрузилась она в полумрак, и как слепая, на ощупь, шла навстречу следующему дню. 

 

(Полный текст повести см. в № 321)

 

 

---

i. Здесь и далее – стихи автора.↩

ii. 30 января 1968 года в Союзе писателей состоялся вечер творческой молодежи Ленинграда. Проводило его объединение экспериментальной прозы, инициатором был Борис Бахтин. На первом этаже одновременно открылась выставка картин художника-абстракциониста Якова Виньковецкого. Литературную часть вел Яков Гордин, а Борис Бахтин – дискуссии по живописи. Среди выступавших были и те, кто не состоял в Союзе. Вечер в Белом зале прошел с огромным успехом, люди, что называется, «висели на люстрах». Иосиф Бродский декламировал «Остановку в пустыне», читали свои тексты Игорь Ефимов, Владимир Марамзин, Татьяна Галушко, Валерий Попов, Владимир Уфлянд и Сергей Довлатов. Его рассказ «Чирков и Берендеев» был воспринят с восторгом. На следующий день три молодых литератора – Валентин Щербаков, Николай Смирнов и Николай Утехин – написали письмо в ЦК КПСС и в Ленинградские обкомы партии и комсомола. Они назвали вечер в Доме писателей «хорошо подготовленным сионистским художественным митингом». Ленинградский обком на «сигнал от товарищей» отреагировал оперативно. С должности председателя комиссии Союза писателей по работе с молодыми авторами сняли Веру Кетлинскую, уволили ответственного за проведение вечера зам.директора Дома писателя. Как стало понятно впоследствии, этот вечер поставил крест на легальной литературной карьере Иосифа Бродского, Сергея Довлатова и Владимира Уфлянда.↩

iii. Перевод М. Ваксмахера↩

iv. Поэзия – не выплеск эмоций, но бегство от них; она – не выражение личности, а бегство от нее. (анг.)↩

v. Нина Александровна Виноградова-Бенуа (1936–1986), художница, искусствовед, трагически погибла при странных обстоятельствах, выбросившись из окна.↩