Андрей Красильников

 

Семнадцатый год^[i]

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

 

В первых числах октября Крапивникова вызвали в Выборг на съезд 42-го армейского корпуса, проходивший в имении Марковилла, принадлежавшем прежде графу Фёдору Петровичу Толстому, где он узнал подробности ужаснейшего события, случившегося месяцем раньше.

Услышав о походе генерала Корнилова на столицу, Выборгский Совет солдатских и рабочих депутатов решил подстраховаться и на всякий случай арестовал командира корпуса генерала от кавалерии Орановского, коменданта Выборгской крепости генералмайора Степанова, оберквартирмейстера генералмайора Васильева и ряд других высших офицеров. Вечером на гауптвахту, куда их поместили, ворвалась озверевшая солдатня, всех арестованных выволокли на мост, безжалостно избили и сбросили в залив между городом и островом Линнасаари. Выплывавших расстреливали или добивали прикладами. Кровавая вакханалия длилась до утра. Около сотни офицеров было убито, но большинство тел найти не удалось, и их объявили пропавшими без вести.

А ведь среди них вполне мог оказаться и сам Александр, не получи он в своё время назначение в глухомань на берегу Ботнического залива!

Господи, откуда столько жестокости?!

Вернувшись из Выборга, Крапивников издал свой самый лапидарный приказ по контрразведывательному пункту: «Объявляю для сведения, что постановлением Временного правительства от 30 сентября с.г. по представлению Финляндского Сената город Николайстад переименовывается в прошлое своё название Ваза».

После этого пункт стал называться Вазаским, как, впрочем, и сама губерния, чьё название после кончины Николая Первого не менялось.

В середине того же месяца у Александра состоялся не очень приятный обмен посланиями с губернатором Юхо Торппа. Тот писал на финском языке примерно так:

 

«Случаи задержания русскими военными властями финляндских граждан и в то же время содержание арестованных в распоряжении русских властей во вверенной мне губернии стали почти ежедневным явлением. Поэтому прошу обратить Ваше внимание на то, что подобное обращение со свободными финляндскими гражданами идёт вразрез с действующим в Финляндии законом. Производить аресты в Финляндии, согласно финскому уголовному уложению, имеют право лишь определённые, поименованные в означенном уложении финляндские власти; напротив, нигде не устанавливается, чтобы в нашей стране кто-нибудь другой имел право на это. При таких обстоятельствах подобное право не могут иметь даже русские, как военные, так и гражданские, власти, следовательно, произведённые до сих пор последними во вверенной мне губернии аресты финляндцев, согласно нашим узаконениям, представляются совершенно незаконными. Другие же законы, кроме финляндских, в сей стране не могут являться решающими. Не говоря о незаконности указанных мер, подобный образ действия способен до высшей степени возбудить умы, уже без того возбуждённые вследствие преступлений, совершённых некоторыми солдатами против населения губернии, что может иметь неожиданные последствия. Поэтому этого рода незаконным арестам следует положить предел, и в случае совершения какого-нибудь преступления, требующего задержания преступников, это должно быть произведено в присутствии финляндских властей, а в тех случаях, когда это ввиду обстоятельств не может иметь место, задержанный должен быть немедленно сдан, как и в первом случае, финляндским властям.

Вместе с тем прошу обратить внимание на то, что если жители островов и побережья при выезде их с материка будут задержаны по той причине, что в их лодках будут найдены бочка масла или продукты, указанные жители и в особенности жители побережья этим будут поставлены в безвыходное положение. Они находятся и живут на островах, куда им приходится перевозить продукты с материка, и если это им не разрешается, то им будет угрожать голод. На основании обязательных постановлений вывоз из страны указанных товаров воспрещается, но финляндские шхеры – всё та же Финляндия, следовательно, если туда ввозят указанные товары, то это ещё не вывоз их из страны. Ввиду сего задержание подобного рода товаров и арест лиц, перевозящих эти товары, представляются противоуказанными на основании как финляндского закона, так и обязательных постановлений, и таким образом должны быть прекращены. Более соответственным являлось бы, чтобы солдаты стояли на настоящей границе, сторожа, дабы не было вывоза запретных товаров из страны.

В случае непрекращения указанных выше беззаконий я нахожу себя вынужденным обратиться к высшим как финляндским, так и русским властям».

 

Вот как ответил Крапивников:

«В своём отношении Вы сообщаете о якобы каждодневных арестах русскими властями финляндских граждан. Возможно, что это так. Но при чём тут я и вверенный мне пункт? Ведь вышеуказанные аресты производились не чинами вверенного мне пункта, ибо за всё время существования пункта моим распоряжением был произведён всегонавсего один арест.

К вышеизложенному сообщаю, что вверенный мне пункт контрабандистами не ведает, а шхеры не находятся в моём ведении. А потому по этим вопросам Вам надлежит обращаться в соответствующие учреждения.

Я руководствуюсь узаконенным положением о контрразведке и в своих действиях даю отчёт своему непосредственному начальству, каковым является штаб 42-го армейского корпуса, а не другие лица.

С Вашей стороны нахожу незаконными требования и угрозу русским властям».

 

Дату под ответом капитан поставил по юлианскому календарю.

Одновременно он обратил внимание российских должностных лиц на недопустимый тон вазаского губернатора и предложил поставить вопрос о его замене.

И она не замедлила себя ждать. Вместо нагловатого Юхо Торппа в его кресло сел более степенный Теодор Август Хейкель, по профессии лесничий, представитель прогрессивного семейства, чей предок взял в своё время эту фамилию вместо прежнего Хейккиля.

Что касается единственного арестованного при контрразведывательном пункте – финлянского гражданина Тюллени, подозревавшегося в шпионаже, – то Крапивников разрешил приносить ему пищу за его счёт к часу дня и к семи часам вечера.

В целом политика Временного правительства в отношении Финляндии была предельно наивной. Ему казалось, что в ответ на восстановление всех прав автономии, утраченных при отрёкшемся Государе, там на радостях создадут отряды добровольцев и отправят их на фронт. Но финские волонтёры соглашались воевать только на стороне Германии. Тех из них, кто попал в плен, правительство амнистировало и разрешило им вернуться в родные края.

В апреле впервые за долгое время собрался финляндский Сейм. На открытии его первой сессии генералгубернатор Стахович, хотя в Государственной думе и считался одним из самых правых депутатов, назвал Финляндию отдельным свободным государством.

Однако местная элита, не признавая переход власти над собой от российского императора, титуловавшегося также и Великим князем Финляндским, к Временному правительству, поразному видела своё будущее. Одни хотели полной государственной независимости, другие – унии с Россией, третьи довольствовались предельно широкой автономией. Даже лидеры социал-демократов, составлявших большинство в Сейме, говорили об унии.

В день июльского кризиса в Петрограде перепуганные финляндские парламентарии спешно проголосовали подавляющим большинством за закон о верховной власти, оставлявший России из былых прав императора лишь дипломатическое представительство и оборону, что правильней считать не столько правом, сколько обязанностью: мол, защищайте нас от внешнего врага и представляйте за свой счёт интересы наших граждан за границей, а в остальное не суйтесь.

Уже через две недели окрепшее Временное правительство не нашло ничего более разумного, чем в качестве ответной меры Сейм распустить. Попытку депутатов месяц спустя собраться снова генералгубернатор пресёк силами казачьего отряда, что, разумеется, ещё больше подогрело сепаратистские настроения не только у элиты, но и в народе. Поэтому на выборах нового состава Сейма правым националистам удалось одержать верх над умеренными эсдеками.

Правительство Керенского снова собственной глупостью себе же и навредило. Расхлёбывать приходилось таким его служителям, как капитан Крапивников.

Все формальности с продажей земли сёстры уладили ещё в разгар лета, и новой их заботой стало сохранение полученных средств. Цены, и без того в несколько раз взлетевшие во время войны, в семнадцатом году росли как на дрожжах, поэтому покупательная способность денег снижалась с каждым днём. Умные люди советовали хранить сбережения в серебряных монетах, устойчивость которым даже при девальвации придавала собственная масса, поскольку стоимость благородного металла тоже росла. Но десятки тысяч рублей не разменяешь на копейки!

Зинаида накупила золотых колец, сложила в ридикюль вместе с фамильными драгоценностями, серебряными ложками и вилками с вензелями. Собрала вместе девичий альбом, любимые фотографии, письма, другие важные бумаги, включая аттестат об окончании института, и положила всё в неприметную суму. Рассказы об участившихся грабежах заставили её спрятать самое дорогое и ценное в укромном месте.

Никакие дела её больше в имении не держали, но она решила задержаться в Пруте, по прежнему обыкновению, до глубокой осени, чтобы насладиться хоть и не таким приятным её взору пейзажем, как весной, но всётаки очень красивым и родным. Ника к гимназии был подготовлен достаточно хорошо и мог легко влиться в учебный процесс даже в середине года.

Нахождение мужа в далёкой Финляндии исключало зимовку вместе с ним. Путь её лежал в Харьков, к брату, где жили также родственники Крапивниковых. Похоже, настали времена, когда понятие близкие люди надо понимать буквально.

К осени у Степана Володина возник хитроумный план. Он и ещё несколько богатых крестьян их волости продали друг другу части своих владений. Разумеется, только на бумаге: дробить наделы они не собирались. Зато теперь легче стало смотреть в глаза односельчанам.

Но кто-то из партнёров по сделке проговорился, и вскоре весь Прут знал, что рассчитывать на господскую землю бесполезно: от неё осталась лишь одна треть.

Виновной в том, разумеется, объявили капитаншу Крапивникову, которую и без того не очень любили, поскольку она не разрешала своему сыну играть с крестьянскими детьми. О том, что тучи над ней сгущаются, сама Зинаида, ведшая замкнутый образ жизни, и не ведала. В церкви она сталкивалась в основном с бабами, а те, привыкшие не вмешиваться в мужские дела, и виду не подавали.

Разговоры же после богослужения всё время сводились к попыткам несведущих в политике прихожанок понять происходящие перемены по всяким новшествам в ходе службы. Ещё больше интерес их к политике обострился после назначения на 12 ноября выборов в Учредительное собрание и окончательного подтверждения, что голосовать смогут как бабы, так и девки, достигшие двадцати лет.

Последнее показалось им нелогичным: выходит, девка в двадцать один выбирать может, а баба в девятнадцать, родившая уже двоих детей, такого права лишена. Потом ещё выяснилось: 19летний старший брат голоса не имеет, а 18летний младший, если он служит в армии, им обладает. Опять кругом сплошная несправедливость!

На Рождество Богородицы кто-то обратил внимание на новые слова в тропаре, обращённые к Пресвятой Деве Марии: «Спаси благоверное Временное правительство наше, ему же повелела еси правити, и подаждь ему с небесе победу».

Молимся за победу Временного правительства, а голосовать за кого будем?

И какие могут быть выборы, если сама Приснодева уже кому-то повелела править?

У батюшки спросить не решились – обратились к барыне.

– Что вас удивляет? – спокойно объяснила та. – Временное правительство поминается на службах вместо Государя императора, чью роль оно и исполняет. А дальше в этом месте будут возглашать того, кого мы в ноябре выберем.

– Нового царя? – спросила одна из прихожанок.

– Если наши депутаты решат вернуться к прежнему образу правления, то да. Если предпочтут республику, то её главу.

Большинство ответ не поняло, но в том не призналось и затаило ещё большую злобу на помещицу, не пожелавшую растолковать всё простыми словами.

Мужики тем временем ломали голову, как бы захватить землю Щербачёвых. Когда их же выборный Степан Володин разъяснил, что уже не получится (о доле Александра Александровича он утаил, надеясь в конце концов сломить упрямого помещика), они пришли в ярость.

Ах, вы нас земли лишили, а мы вас дома лишим!

Поставив поминовение Временного правительства вместо поминовения царя во всех богослужениях, Синод попрал основы православия и выглядел жалко в попытке упредить народную волю до созыва Учредительного собрания, которое теоретически могло сохранить в том или ином виде монархию.

Само «благоверное» правительство 11 августа своим постановлением милостиво предоставило Поместному собору право выработать законопроект о новом порядке свободного самоуправления Русской Церкви и внести ему же на утверждение.

Собор открылся уже через четыре дня, на праздник Успения Богородицы.

С самого начала пошла нешуточная дискуссия вокруг восстановления патриаршества. Волей Петра Великого сан этот упразднили, а главой Церкви стал считаться глава империи. За двести лет в этой роли побывали четыре женщины, половина которых изначально крестилась по лютеранскому чину, одиннадцатилетний отрок и младенец, не умевший ещё держать головку. Многие церковные иерархи заразились от мирян бациллой демократии и возжелали свободы и самоуправления. Однако оставались и трезвомыслящие, особенно богословы, боявшиеся проникновения в свою среду авторитаризма.

Сперва обсуждения велись в двадцати двух отделах, а 11 октября вопрос об избрании патриарха вынесли на пленарное заседание всех участников, большинство которых составляли миряне.

В недобрых взглядах некоторых крестьянок во время недолгого разговора у церкви Зинаида почувствовала скрытые угрозы, что её сильно озадачило. Она ещё раз проверила готовность ридикюля и поклажи с бумагами на случай экстренного отъезда. Но не могла предположить, что он случится так внезапно.

Когда прохладным октябрьским вечером она, уложив Нику, читала вечернюю молитву, к ней без стука ворвалась горничная Любаша:

– Барыня, беда!

Не успела она задать вопрос, как следом ввалился и Еремей:

– Срочно собирайтесь. Надо бежать. Посмотрите в окно.

Она глянула из комнаты напротив, расположенной со стороны улицы. Вдали со зловещей быстротой вырастало море огней. Этому факельному шествию до усадьбы оставалось минут пять.

– Люба, срочно поднимай и одевай потеплей Нику и с ним вместе – в сад, – распорядилась капитанша.

– Барыня, я не один. Мои тут внизу, – стал успокаивать её Еремей.

Зинаида быстро спустилась на первый этаж, захватив ридикюль и суму с бумагами (в последний момент успела сунуть туда и одну из икон), где её ждали Володин с двумя сыновьями. Оба юноши держали в руках ружья.

– Две лодки готовы. Мы вывезем вас с сыном. Но надо поспешить, – решительно произнёс Степан.

Еремей с сонным Никой на руках, заботливо укутанным позимнему, первым ринулся в дверь на открытую веранду, откуда прямая дорога вела к реке.

– Любаша, тебе с нами не надо. Быстро ступай в свой дом. Вот тебе от меня на память, – и Зинаида опустила в карман горничной золотое кольцо.

Послышались крики вдалеке:

– Смерть помещикам! Смерть помещикам! Медлить было нельзя.

Быстро переобувшись и накинув пальто, капитанша устремилась за садовником. Володин за ней. Сыновья его шли полубоком, поглядывая назад.

Нападавшие не стали обходить дом вокруг. Они выстроились вдоль фасада и поначалу стали кидать в окна камни, а уже потом швырять в опустевшие проёмы горящие факелы. Когда пламя пробилось на стены с противоположной стороны, беглецы были уже далеко.

Что больше заставило Зинаиду на время остановиться – необходимость перевести дух или желание в последний раз посмотреть на отчий дом, – сказать трудно. Тяжёлое дыхание помогало подавлять рвущиеся наружу рыдания. Колоссальным усилием воли она их сдерживала, понимая: при сыне никакой слабости позволять себе нельзя. Ника был напуган настолько, что не мог произнести ни слова.

Слёзы, катившиеся из его глаз, видел лишь дюжий Еремей, не выпускавший мальчика из рук.

– Отдохнули, и вперёд! – скомандовал Степан после полуминутной остановки.

Из-за темноты спуск к реке занял времени больше обычного. Лодки уже стояли наготове. Их караулил младший из Володиных. В одну за вёсла сел его старший брат, в другую – средний.

– Здесь и простимся, – сказал их отец. – С моими молодцами вам с сыном не будет страшно.

–Сколько я вам должна? – невольно вырвалось у Зинаиды, хотя первым делом хотела поблагодарить спасителей.

– Ничего ты мне не должна. С родственников за помощь денег не берут.

– С родственников? – переспросила удивлённая капитанша.

– Эх, господа, господа! В блаженном неведении живёте. Тайн своих дедовпрадедов не знаете, – покачал головой Степан. – Да теперь уж ладно. Но брату скажи: купчую я на них – он обвёл указательным пальцем всех членов своего семейства – составил и все нужные подписи поставил. Остаётся последняя – его. Я ему даже по червонцу на десятину накинул. Как надумает – пусть даст знать. Но думать ему недолго осталось: скоро любое может случиться.

– Я всё поняла, – спокойно ответила Зинаида. – Спасибо тебе, Степан. Молиться за тебя буду. И сыну накажу.

Её усадили в одну лодку, Еремей с Никой сели в другую.

Как заворожённая смотрела теперь уже бывшая помещица на полыхающую усадьбу, от которой постепенно удалялась по водной глади любимой реки. Огонь поглощал не просто дом, а дорогую для неё с детства обитель, наполненную детскими фантазиями, девичьими грёзами, сбывшимися и несбывшимися мечтаниями. Она понимала, что больше сюда не вернётся никогда, что частичку души невольно оставляет с могилами родителей и сыновей^[ii] и что жить ей теперь до конца дней с покалеченной душой, как живут потерявшие руку или ногу инвалиды.

Наспех возникшая в голове фраза: «Будь ты проклят, бездарный венценосец!» боролась в её сознании с воспитанной с пелёнок идеей христианского всепрощения и пока побеждала.

 

На Поместном соборе в конце концов победили сторонники патриаршества. Избирать предстоятеля Русской Православной Церкви договорились по той же схеме, как при избрании маршала Уложенной комиссии 1767 года, когда депутаты определили троих претендентов своим голосованием, а потом Государыня Екатерина Вторая из них сама выбрала достойнейшего по своему разумению, отдав предпочтение набравшему меньше всего голосов. Только здесь функции императрицы заменили волей Самого Господа и постановили тянуть жребий, полагая, что он падёт на того из троих, кого пожелает видеть патриархом Творец небу и земли.

 

В Харьков Зинаида с сыном добрались без особых приключений. Рассказывая брату о случившемся, она подробно описала роль в их спасении Степана Володина с семьёй и упомянула его реплику об их якобы родстве.

– От твоих ушей это, похоже, держали в секрете, но я ещё в детстве слышал о проказах дедушки Акима. Бравый кавалерист обрюхатил дворовую девку, которую наша строгая бабка тут же выдала за когото из мужиков, а блудливому мужу, как рассказывали, урезала содержание в пользу родившейся дочери: самто он ничего не имел, кроме своего капитанского пенсиона. Даже приданое со временем дала ублюдку, но себе на глаза ни мать, ни ребёнка не пускала. Видно, твой Степан от неё и происходит.

– Пока он только мой, Саша, но хорошо бы, чтоб стал и твоим. Он все бумаги на твою часть уже выправил, не хватает лишь подписи продавца. Пути тут два: либо земля достанется показавшим себя достойными людям, к тому же не совсем нам чужим, либо пойдёт в чёрный передел. Третьего не дано.

– Даже не проси. Самоубийство, как сама знаешь, самый страшный грех, поскольку замолить его потом невозможно. Если мне суждено пасть от ножа, то чья рука вонзит его в сердце – значения не имеет: лишь бы не моя собственная. Я не Николай Второй, чтобы отрекаться добровольно от оставленного мне предками.

Зинаида не стала продолжать бесполезный спор с братом и отметила про себя ещё одну надвигающуюся на всех беду: конфликт с собственной совестью. Саша от него упорно уклонялся, отвергая даже доводы разума.

Разум и совесть честного человека, бывшие всегда союзниками, делались теперь антагонистами, что стало первым несомненным достижением нового образа правления.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

 

Троцкий понимал: с полномочиями председателя Петросовета и при ошибках, совершаемых Временным правительством, он вполне может дать бой. Просто нужно всё точно рассчитать и действовать энергично и без сомнений.

Кем назначено это правительство? Временным советом республики? Ничего подобного: оттуда он красиво увёл большевистскую фракцию, за Временный совет не голосовали и в составлении кабинета не участвовали, хотя Керенский вполне мог опереться на это своё уродливое детище. Но не стал. Вот первая ошибка.

Государственную думу министрпредседатель распустил под предлогом начала избирательного производства в Учредительное собрание. И Государственный совет фактически разогнал, хотя ни одна из впавших в спячку законодательных палат ему давно ничем не мешала. Стало быть, никаких законных органов власти, кроме самого правительства, не осталось. Ещё одна ошибка.

Получается, что единственные выборные во всей стране – только Советы рабочих и солдатских депутатов. Они уже провели один всероссийский съезд, где поставить вопрос о смене власти не удалось изза позиции собственных руководителей. Значит, надо провести второй, а прежде нейтрализовать верхушку ЦИК. Депутатов Учредительного собрания начнут выбирать 12 ноября, а делегатов съезда Советов нужно избрать раньше, собрать всех в Петрограде, их решением прекратить полномочия кабинета Керенского и утвердить новое правительство во главе с ним самим, а председателем ЦИК вместо меньшевика Чхеидзе выбрать Каменева, своего зятя.

В принципе, всё можно обстряпать мирно. Но не даёт покоя несносный Ленин. Шлёт одно за другим письмо из своего подполья, настаивает на вооружённом восстании до начала съезда. Почеловечески понять его можно: боится ареста и ответственности за свои тёмные делишки с немцами, а на съезде быть хочет. Ссориться с ним не резон: слишком много у него сторонников в партийном руководстве. Впрочем, даже надёжней не просто отстранить министров на бумаге, но и арестовать. Сила всегда лучше слов.

И Троцкий от имени Петросовета требует от ЦИК назначить съезд на 20 октября. Но ЦИК состоит, в основном, из эсеров и меньшевиков, а им спешить некуда. Да и попробуй доберись до столицы с окраин за такой короткий срок! Тогда Троцкий заявляет: съезд всё равно будет созван. Если не конституционным, то революционным путём.

Поди пойми, что имеет в виду этот бойкий фанатик. Издевается, конечно: никаких законов о порядке проведения подобных мероприятий не существует. Нелегитимному съезду можно противопоставить лишь альтернативный, легитимный. Однако ЦИК соглашается съезд провести. Только не двадцатого, а двадцать пятого.

В стране уже почти полторы тысячи Советов, но делегатов избирают лишь четыреста из них. Как же быть? Очень просто: для необходимого результата числитель увеличить, а знаменатель уменьшить: число организаций показать меньше тысячи, делегатов же добавить до шестисот с лишним.

Что касается восстания, то не следует делать из него секрета: пусть все знают и боятся. Поэтому Троцкий попросил Каменева анонсировать предстоящее вооружённое выступление в печати, что тот и сделал вместе с остававшимся на нелегальном положении Зиновьевым. Уже во вторник весь Петроград знал и обсуждал, что в среду большевики силой берут власть. Многие ехидничали: поделомде суетливому Керенскому, не сумевшему за сто дней добиться весомых результатов. Ну а три недели до Учредительного собрания можно потерпеть и большевиков, за которых 12 ноября будет теперь голосовать ещё меньше народу изза их наглой выходки.

Больше других испугался председатель ЦИК Чхеидзе и укатил к себе в Грузию. Уверенный, что теперь точно сумеет подчинить неполномочный съезд своей воле, Троцкий прямо с утра 25 октября распространяет заявление: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки Военнореволюционного комитета». В третьем часу дня о том же он говорит на заседании Петроградского совета. Тем временем верные ВРК войска захватывают Мариинский дворец и разгоняют Временный совет республики. Ещё одним органом становится меньше.

Однако само правительство, несмотря ни на что, продолжает существовать. И даже собирается на заседание. Правда, без министрапредседателя: тот срочно выезжает навстречу верным войскам для организации обороны от мятежников. В его отсутствие члены кабинета – в тот самый момент, когда председатель Петросовета победно докладывает об их низложении, – наделяют своего коллегу, кадета Николая Кишкина, диктаторскими полномочиями, и тот сразу же снимает с должности медлительного главнокомандующего войсками Петроградского военного округа полковника Полковникова и назначает вместо него бравого генерала Багратуни – в надежде, что тот сумеет решительными действиями подавить начавшиеся беспорядки.

Тут до Троцкого доходит смысл настойчивых требований Ленина: успех вооружённого восстания жизненно необходим, ибо одними резолюциями здесь не обойтись.

Однако Зимний дворец охраняется юнкерами и женским батальоном. К началу съезда арестовать министров не удаётся. Делегаты нервничают, требуют открытия заседания.

И тут в Смольный является Ленин. Всё, как на знаменитой картине Репина «Не ждали», где в благопристойное семейство возвращается ссыльный. Разница в одном: революционер на полотне хоть и в потрёпанном виде, но узнаваем, а этот – в гриме, парике, больших очках и сам на себя не похож.

Пока его физиономию приводят в порядок, съезд открывается. На часах без двадцати одиннадцать. Формально успели начать двадцать пятого, как и предполагалось.

Ленин в актовый зал Института благородных девиц не спешит: вальяжно отлёживается прямо на полу одной из комнат Смольного на услужливо постланных для него одеяле в качестве перины и подушке. Видно, за три с лишним месяца в бегах так одичал, что не решается лезть в людскую гущу, где уже трудно разобрать, кто делегат, а кто нет. Посторонних набилось немало. Поначалу мандаты с правом решающего голоса получили 650 человек, из них большевиками числились 390. В пересчёте на проценты – ровно шестьдесят. Троцкий понимал: к концу, когда придёт время избирать правительство, перевес нужен более солидный. Поэтому втихаря стали дописывать и тех своих сторонников, преимущественно военных, которых никто официально не делегировал.

Конечно, подтасовки не остались незамеченными. Некоторые делегаты стали кричать, что вообще нет кворума (что вполне соответствовало истине) и все решения будут неправомочны (а уж это нет: выдадим за легитимные). С трудом удаётся сформировать президиум по принципу пропорционального представительства. В нём 14 мест из 25ти занимают большевики. Преимущество небольшое, но вполне на первых порах достаточное.

Среди этих четырнадцати и Ленин. Но он попрежнему в зале не появляется.

Председательствует, как и задумано, Каменев. Предлагает повестку дня из трёх пунктов: об организации власти, о войне и мире и об Учредительном собрании. Сидящие в зале отчётливо понимают: первый из предложенных к рассмотрению вопросов решается не здесь, а на улицах Петрограда, откуда постоянно слышатся выстрелы, иногда даже артиллерийские.

Юлий Мартов, социал-демократ ещё с XIX века, старинный приятель Ленина, разошедшийся с ним во взглядах в девятьсот третьем, страстно требует примирения всех демократических фракций и передачи власти их коалиции. Большевики из тактических соображений не возражают, но постепенно нагнетают обстановку, провоцируя соперничающие партии и группы на уход со съезда. Те, не понимая, какую ловушку им подстраивают, действительно покидают зал. Не все и не сразу – поочерёдно, делая громкие заявления. К перерыву, объявленному в начале третьего ночи, остаются только левые меньшевики, левые эсеры да меньшевикиинтернационалисты.

После возобновления заседания Каменев зачитывает телефонограмму, пришедшую из Зимнего дворца, где только что арестованы все находившиеся там члены Временного правительства. Председательствующий под радостный гул толпы называет их поимённо.

После этого уходят и левые меньшевики.

Троцкий спешит сообщить новость Ленину. Тот попрежнему возлегает на одеяле, но с открытыми глазами. Встречает гостя обескураживающей фразой:

– Не думайте, Лев Давидович, что я бездельничаю: обдумываю в тишине состав нового правительства.

– Очень своевременно, Владимир Ильич: старое только что арестовано.

– Керенского взяли?

– Нет, он как уехал из Петрограда ещё утром, так до сих пор не вернулся.

– А Терещенко?

– Терещенко вместе со всеми отправлен в Петропавловскую крепость.

Прекрасно! Согласны стать министром иностранных дел вместо него?

Только тут до Троцкого дошло, что Ленин не упустит премьерское кресло. Ленин ворвётся в правительство на его плечах, плечах великана, ловко провернувшего всё действо, встанет на них во весь свой рост и окажется выше всех. Но от сделанного предложения отказываться глупо: другой портфель могут и не дать, а если и дадут, то какие-нибудь почты с телеграфом, как Церетели.

– Согласен, но с одной оговоркой: должность надо назвать подругому, пореволюционному. Не министр, а, скажем, комиссар.

– Хорошо. Тогда и правительство не совет министров, а совет комиссаров.

– Лучше даже – народных комиссаров, – уточнил Троцкий, окончательно смирившийся со своей ролью.

Днём двадцать шестого октября кандидатуры в правительство обсуждает Центральный комитет партии большевиков. Ленин категоричен: раз все партии со съезда ушли, никого из них брать не будем и составим кабинет только из своих представителей. Называет имена будущих народных комиссаров. О председателе ни слова, но всем и так понятно, кто им должен стать. Всего в правительство намечено пятнадцать человек^[iii].

Съезд возобновляет работу в девять вечера. И сразу слово даётся Ленину, впервые за два дня появившемуся в зале. Тот без особого пафоса, словно профессор с кафедры, произносит: «Теперь приступим к строительству социалистического порядка».

Дальше он разглагольствует о войне, точнее, о мире. Его предлагается заключить без аннексий и контрибуций. Большей части зала слова эти совершенно ни о чём не говорят, но и те, кто знает их значение, гадают о смысле сказанного. Уж не потребует ли он отказаться от аннексий и финансирующую его Германию? Мыто, битые со всех сторон, что можем аннексировать и у кого? Разве что отвоёванную часть Армении у турок. Выходит, и это надо будет вернуть назад?

Однако все голосуют «за», не задавая никаких вопросов. Поскольку съезд Советов теперь единственная власть, голосуют не за резолюцию, а за государственный декрет: так отныне будут называться высшие акты, именовавшиеся при самодержавии манифестами.

Ленин опять идёт к трибуне. С ещё одним декретом. Теперь – о земле. Ход гениальный: раз эсеры, любимцы всего крестьянства, со съезда ушли, надо их наработки выдать за свои и объяснить мужикам, кто их истинный защитник.

Запинаясь на каждом слове, Ленин с трудом осиливает текст чужой рукописи. Главные мысли зачитывает дважды, чтобы лучше запомнили. Их три: помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа; помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, впредь до Учредительного собрания; наконец, земли рядовых крестьян и рядовых казаков не конфискуются.

Крестьянские наказы, отредактированные эсерами ещё до съезда, полностью включаются в декрет.

Вопрос о власти оставлен на заедку. По нему принимается не декрет, а постановление:

 

«Образовать для управления страной, вплоть до созыва Учредительного собрания, временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Совет народных комиссаров. Заведование отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечивать проведение в жизнь провозглашённой Съездом программы в тесном единении с массовыми организациями рабочих, работниц, матросов, солдат, крестьян и служащих. Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, т.е. Совету народных комиссаров. Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному исполнительному комитету».

 

Сразу понять трудно: комиссии, коллегии, совет, съезд, комитет, собрание... Но главное сказано весьма прозрачно: временное рабочее и крестьянское правительство. Кому делегировал Великий князь Михаил Александрович верховную власть? Временному правительству. Его и получайте – правда, в новом издании. Но что поделать, если старое в тюрьме.

В «рабочее и крестьянское» правительство вошли двое рабочих и ноль крестьян. Зато затесались туда оберофицер, унтерофицер (оба будут начальствовать над армией) и одиннадцать так называемых «профессиональных революционеров».

Ещё вчера их вождь Ленин пробирался в Смольный тайком, в парике, боясь быть пойманным агентами Керенского. Теперь он – премьерминистр, а его предшественника объявляют в розыск. Воистину: государственный переворот. На все сто восемьдесят градусов. И сто с лишним миллионов граждан должны наблюдать, как гоняются друг за другом выпускник Симбирской мужской гимназии и сын её директора, чьим непосредственным начальником был отец этого выпускника.

Многие смеются: неважно, кто кого поймает – через две недели выборы в Учредительное собрание, а оно поставит всё на свои места. Пока же можно и подурачиться.

Четверть шестого утра двадцать седьмого октября зануда Каменев, избранный председателем нового Центрального исполнительного комитета, куда вошли 62 большевика, 29 левых эсеров и неназванные представители ушедших со съезда фракций пропорционально их количественному составу, закрывает заседание, полностью прошедшее по сценарию его шурина.

И в то самое время, когда принимался Декрет о мире, у Михаила Угрина родилась вторая дочь.

Получив долгожданную телеграмму из Губернска, он поспешил к капитану Викулову:

– Александр Васильевич, Христом Богом прошу: отпустите домой на недельку.

– Что случилось?

– Дочь родилась.

– Поздравляю. Но отпустить не могу. Если б, прости, Господи, умерла, то отпустил бы. А так – не положено. Идите к командиру.

С честным воякой трудно спорить и трудно на него обижаться: все бы были такие.

– Ваше превосходи... – начал Михаил, но осёкся, вспомнив о новых порядках и увидев недовольный жест новоиспечённого генерала Шахова. Эполеты он получил месяц назад, когда сам Угрин стал прапорщиком. – Михаил Петрович, дочь у меня родилась. Позвольте отъехать ненадолго к семье.

– Мои вам поздравления, прапорщик. Первая?

– Уже вторая.

Сам командир 1й Запасной артиллерийской бригады тоже имел двух дочерей, не считая недавно умершей младшей, и сына. Но ему было проще: семья всегда находилась при нём. Он попытался представить свои чувства, если бы пришлось оказаться вдали от такого радостного события.

– Вам известно положение в городе?

– Помилуйте: откуда? Мы третий день не выходим из казарм по вашему приказанию.

– Да, я никого не выпускаю, потому что всех вас берегу. В Москве неслыханные беспорядки. Сторонники захвативших силой власть в Петрограде пытаются сделать то же и здесь. Сегодня днём нас собирает начальник штаба округа в Александровском училище. Могу взять вас с собой, а там решим по обстановке, что дальше. Будьте готовы к выходу через полчаса. И непременно переоденьтесь в гражданское платье.

Положение в Москве обострилось накануне, когда самостийный Военнореволюционный комитет, руководимый большевиками, захватил Кремль, а верные законному правительству юнкера заперли там незваных гостей со всех сторон. Переговоры результатов не дали, и утром двадцать седьмого октября на кремлёвских улицах и площадях началось смертоубийство. На фоне этих событий и прошло совещание высших офицеров, куда генерал Шахов взял с собой в качестве личного секретаря Угрина. По его итогам командующий округом полковник Рябцев принял решение объявить Москву на военном положении с наступлением темноты. Раздали всем и свежую газету с неожиданными новостями из Петербурга. Обсуждать их не стали за неимением времени.

– Как видите, у вас считанные часы, – сказал командир бригады Михаилу после совещания. – Советую не медлить и отправляться на вокзал. Похоже, в том направлении сейчас относительно спокойно, но лучше всё же поостеречься.

– Я же без документа. Что говорить, если задержат?

– Покажете им советскую газетёнку, которую сейчас получили, и скажете, что в связи с принятием Декрета о мире новым правительством запасная бригада, где вы служили, расформирована. И надеюсь, у вас хватит ума сюда не возвращаться. Желаю, чтобы вам никогда не довелось применять на практике полученные у нас навыки. Какая теперь может быть война? Лишь гражданская. В ней артиллерийские снаряды поражают только своих же людей и родную природу. Прощайте, прапорщик. А это от меня – новорождённой, – Шахов вынул из кармана золотой червонец и дал его отцу ребёнка. – Простите, что не успел ничего дельного купить.

 

Угрину повезло засветло сесть на поезд. Там он открыл газету и вчитался в опубликованные в ней декреты.

В первом – о мире – его поразил абзац о тайных договорах. Выходило, что «правительство помещиков и капиталистов» после отречения Государя заключало какието соглашения «к удержанию или увеличению аннексий великороссов», и теперь «рабочее и крестьянское правительство» их отменяет и в ближайшее время предаст огласке. Что же, интересно, Временное правительство собиралось аннексировать и у кого?

Особенно его озадачил второй декрет. Частную собственность на землю он упразднил, но простым крестьянам и казакам их наделы оставил. На каких же, в таком случае, условиях? И потом, такое разъяснение: «За пострадавшими от имущественного переворота (любопытная формулировочка!) признаётся лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым условиям существования». А это как трактовать? Понятно, что больше всех пострадают помещики. И кто же должен оказывать им «общественную поддержку»? Неужто крестьянская община?

Он мысленно представил себе обилие дел в судах по этому вопросу. Похоже, адвокаты при новой власти без работы не останутся.

К постановлению о создании очередного Временного правительства Угрин отнёсся спокойно: не одни так другие – какая разница в канун таких долгожданных выборов Учредительного собрания. Имена самих народных комиссаров ему ничего не говорили. Странно только было видеть во главе их человека, так и не оправдавшегося по серьёзному обвинению в государственной измене. Но сильно настораживало постановление об аресте членов предыдущего Временного правительства. На каком основании? Никаких обвинений им (в отличие от Ленина) не предъявлено. Допустим, слабо справлялись со своими обязанностями. Но разве плохая работа может считаться преступлением? Похоже, до власти на эти несколько дней дорвались какието якобинцы. Не наделают ли они бед за отведённое им время?

...Утром он уже был в Губернске, где московский сценарий повторился с предельной точностью: так же возник ещё двадцать шестого свой военнореволюционный комитет из семи большевиков, и в день возвращения Михаила начальник местного гарнизона, отказавшийся ему подчиняться, объявил в городе военное положение. В ответ революционеры взяли следующей ночью телеграф и раструбили на весь мир о своей победе. Однако собравшиеся в последний день октября служащие государственных учреждений выступили в поддержку правительства Керенского, заявили о своём неподчинении Совету народных комиссаров и пригрозили забастовкой в случае, если губернский Совет рабочих и солдатских депутатов попытается присвоить себе власть.

Дома Михаил первым делом обнаружил возвращённое ему почтой «за выбытием адресата» письмо Великому князю Михаилу Александровичу, посланное ещё до отъезда в армию, и подивился собственной совсем недавней наивности. Однако выбрасывать его не стал и положил в ящик для самых важных документов.

Изза тревожной обстановки пышных крестин маленькой Ирине устроить не удалось. Пришли лишь жившие в самом Губернске бабушки и тётушки. Будущее виделось всем предельно туманным. И в подтверждение этого действительно в день совершения обряда город застлал непривычный для такого времени густой туман.

Когда он рассеялся, выяснилась и судьба дома так вовремя умершего Владиславова: военнореволюционный комитет забрал его себе и уже там обосновался.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

 

До выборов в Учредительное собрание понять, у кого в стране власть, было невозможно. Большевики издавали декрет за декретом, но не все их воспринимали всерьёз. Например, о полноте власти Советов (его принял ещё сам Второй съезд). Он гласил: «Вся власть отныне принадлежит Советам. Комиссары бывшего Временного правительства отстраняются. Председатели Советов сносятся непосредственно с революционным правительством».

Так ведь Советы есть не везде. И далеко не всюду, где они даже имеются, их признают.

Само же «революционное правительство» начало с введения цензуры:

 

«В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков.

Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая социалистическая власть нарушила, таким образом, основной принцип своей программы, посягнув на свободу печати.

Рабочее и крестьянское правительство обращает внимание населения на то, что в нашем обществе за этой либеральной ширмой фактически скрывается свобода для имущих классов, захватив в свои руки львиную долю всей прессы, невозбранно отравлять умы и вносить смуту в сознание масс.

Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественных оружий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только упрочивается, невозможно было целиком оставить это оружие в руках врага в то время, как оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулемёты. Вот почему и были приняты временные и экстренные меры для пресечения потока грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы молодую победу народа жёлтая и зелёная пресса.

Как только новый порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для неё будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону.

Считаясь, однако, с тем, что стеснение печати, даже в критические моменты, допустимо только в пределах абсолютно необходимых, Совет народных комиссаров постановляет:

Закрытию подлежат лишь органы прессы: 1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению рабочему и крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту путём явно клеветнического извращения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т.е. уголовно наказуемого характера.

Запрещения органов прессы, временные или постоянные, проводятся лишь по постановлению Совета народных комиссаров.

Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни».

 

Видно, не оченьто верили сами авторы этого текста в «молодую победу народа», если боялись, что её может потопить «жёлтая и зелёная пресса»!

Тем временем в Ставке большевистский переворот не признали. Утром 1 ноября туда пришло распоряжение председателя свергнутого Временного правительства Керенского о передаче должности Верховного главнокомандующего начальнику штаба генералу Духонину. Тот первым делом отдал приказ войскам оставаться на своих позициях и не дать противнику продвинуться глубже на российскую землю.

Через неделю Совнарком послал Духонину телеграмму, призывавшую незамедлительно приступить к переговорам о перемирии с командованием армий центральных держав, чем косвенно подтвердил полученные им от Керенского полномочия. Тот не ответил. Тогда на следующий день Ленин и Крыленко вызвали его к прямому проводу и повторили свои требования. Генерал отказался их выполнять, резонно заметив, что подобные переговоры – компетенция правительств, а не военных. В ответ получил снятие с должности, но при этом до прибытия нового Верховного главнокомандующего он должен и дальше исполнять свои обязанности.

Дни текли, большевистский назначенец в Ставке попрежнему не появлялся. Духонин продолжал давать директивы командующим фронтами. Узнав об отправке в Могилёв целого эшелона с дурно зарекомендовавшими себя кронштадтскими матросами, он всё понял и незамедлительно обратился к руководителям провозглашённой за десять дней до этого Украинской народной республики с просьбой принять Ставку в Киеве. Но Центральная Рада начала торговаться, и время оказалось безнадёжно упущенным. Крыленко, назначенный новым Верховным главнокомандующим, уже через три дня явился в Ставку, арестовал Духонина, а приехавшие с ним матросы зверски растерзали генерала и ещё долго глумились над его мёртвым телом.

Русскую армию, формально ещё воюющую, впервые возглавил человек в низшем офицерском чине – прапорщик.

Поместный Собор сделал единственно правильный и достаточно быстрый шаг в сложившейся обстановке: уже тридцатого октября провёл первый тур тайного голосования по выборам патриарха, а на следующий день и второй. Больше всех голосов – 309 – ожидаемо получил архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), известный и всеми почитаемый богослов. Занявшие за ним места архиепископ Новгородский Арсений и митрополит Московский Тихон даже в сумме не смогли его обойти: первого поддержали 159 человек, второго – 148.

Жеребьёвка прошла в Храме Христа Спасителя, куда перенесли из расстрелянного в ходе октябрьских беспорядков в Кремле Успенского собора уцелевшую чудотворную Владимирскую икону Божьей Матери – самый древний из имевшихся в России образов Приснодевы Марии. Под ней после литургии и молебна митрополит Киевский Владимир установил ковчег с тремя записками, снял с него печати и пригласил бывшего в алтаре слепого старца Зосимовской пустыни Алексия тянуть жребий. Тот вынул одну из записок, передал её митрополиту Владимиру, который во всеуслышание прочитал:

«Тихон, митрополит Московский и Коломенский».

Новоизбранный 52-летний патриарх в благодарственном слове сказал: «Нахожу подкрепление в том, что избрания сего я не искал, и оно пришло помимо меня и даже помимо человеков, по жребию Божию. Уповаю, что Господь, призвавший меня, Сам и поможет мне Своею всесильною благодатию нести бремя, возложенное на меня, и соделает его лёгким бременем».

Увы, лёгким оно не оказалось: уже набирала мощь иная сила, бросавшая вызов Самому Вседержителю, решив ликвидировать духовенство как таковое, наряду с прочими сословиями.

Накануне выборов, 11 ноября, появился очередной совместный декрет ЦИК и Совнаркома, как стали сокращённо называть новое Временное правительство, начинавшийся так:

 

«Все существовавшие доныне в России сословия и сословные деления граждан, сословные привилегии и ограничения, сословные организации и учреждения, а равно и все гражданские чины упраздняются. Всякие звания (дворянина, купца, мещанина, крестьянина и пр.), титулы (княжеские, графские и пр.) и наименования гражданских чинов (тайные, статские и проч. советники) уничтожаются и устанавливается одно общее для всего населения России наименование граждан Российской Республики».

 

Завтра выбирают депутатов, которым предстоит установить «образ правления и новые основные законы Государства Российского», как сказано в краеугольном на этот момент правовом акте за подписью Великого князя Михаила Александровича, а уже сегодня созданный для выполнения управленческих функций на ограниченное время орган решает за них и название государства, и статус его граждан. Как прикажете понимать?..

Двухнедельное пребывание у власти, как и прогнозировалось, не помогло большевикам провести большинство депутатов в Учредительное собрание. Оглушительную победу одержала партия социалистовреволюционеров, чью аграрную программу большевики выдали за свою. Оказалось, что мужиков и даже баб не так легко и обмануть. Эсеров, тогда ещё единых, из семисот шестидесяти шести избранных оказалось четыреста пятьдесят пять. Украинская часть откололась от партии в последний момент. Большевикам досталось сто восемьдесят мест, меньшевикам всего двадцать два. Их обошли даже конституционные демократы, получившие на два кресла больше. Неплохо выступили казахская партия «Алаш», идейный союзник кадетов (12 мандатов), а также азербайджанская партия «Мусават» (10 мандатов) и армянская партия «Дашнакцутюн» (9 мандатов). Народные социалисты полностью провалились (5 мандатов). Остальные места распределились между теми, кто называл себя автономистами, федералистами, сионистами, просто социалистами – в частности, сторонники Украинской народной республики, объединившиеся в собственную социал-демократическую рабочую партию, провели 11 депутатов. Открыто называвшим себя правыми кандидатам досталось лишь одно место.

Не признал однопартийное большевистское правительство и избранный, а не назначенный, как при самодержавии, на Большом войсковом круге в июне семнадцатого донской казачий атаман Каледин, генерал от кавалерии и ученик Николая Ксенофонтовича Крапивникова. Он сразу же объявил военное положение в Области войска Донского и предложил всем легитимным государственным деятелям – от министров Временного правительства до членов Временного совета республики – собраться у него в Новочеркасске для обсуждения дальнейших совместных действий. Ни о какой советской власти на этой обширной территории и речи идти не могло. Откликнулись не только политики, но и генералы, включая недавних верховных главнокомандующих Алексеева и Корнилова, которого буквально в последний день перед отставкой освободил изпод стражи генерал Духонин. В Смольном кипели злобой: их план повсеместного внедрения своих порядков затрещал по швам. Применённое к Керенскому, а затем и к Духонину, определение «враг народа» решили распространить и на всю кадетскую партию, чья верхушка приехала на Дон.

И хотя конституционные демократы, несмотря на значительный успех на выборах по Петроградскому округу – второе место! – сумели создать лишь маленькую фракцию в Учредительном собрании, большевистское правительство решило разгромить и её. В день, когда намечалось открытие его первого заседания, большевики издали устрашающий декрет:

 

«Члены руководящих учреждений партии кадетов как партии врагов народа подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов.

На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду её связи с корниловскокалединской гражданской войной против революции».

 

Всем, кто посмеивался над очередным Временным правительством, срок которого действительно казался измеренным в считанных днях, стало не до шуток. Крупнейшая политическая партия, представленная до недавнего времени во всех составах кабинета, объявлялась a priori враждебной народу, репрессиям подвергались только что избранные депутаты высшего органа государственной власти, которому надлежало установить образ правления и новые основные законы. Но чтобы отправить всех главных кадетов под революционный трибунал, его нужно было создать, для чего предусмотрительно ещё 22 ноября пришлось издавать ещё один декрет, ломающий сложившуюся веками государственную систему правосудия. Декрет упразднил все существовавшие судебные институты и учредил новые, «образуемые на основании демократических выборов».

Заключительный пункт гласил:

 

«Для борьбы против контрреволюционных сил в видах принятия ограждения от них революции и её завоеваний, а равно для решения дел о борьбе с мародёрством и хищничеством, саботажем и прочими злоупотреблениями торговцев, промышленников, чиновников и прочих лиц, учреждаются рабочие и крестьянские революционные трибуналы в составе одного председателя и шести очередных заседателей, избираемых губернскими или городскими Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Для производства же по этим делам предварительного следствия при тех же Советах образуются особые следственные комиссии».

 

О том, по каким законам будут непрофессиональные юристы судить промышленников и чиновников за то, что сами сочтут «саботажем и прочими злоупотреблениями», и какие они вправе выносить за это приговоры, в декрете – ни слова.

Заодно упразднили и любимое детище Петра – Правительствующий Сенат, который отказался признать большевистский переворот за смену одного Временного правительства другим. После Февральской революции деятельность Сената не прекращалась и велась в обычном режиме. Первым департаментом было вынесено более шести тысяч определений. Сенат регулярно рассматривал и распубликовывал указы Временного правительства, однако не всегда удовлетворял законодательные аппетиты этого «органа переходного периода». 2 октября он отказался опубликовать в «Собрании узаконений Временного правительства» инструкцию Генеральному секретариату Временного правительства на Украине, поскольку положения ни о Генеральном секретариате, ни о рекомендующей его состав Центральной Раде, ни «о выделении, в порядке особого управления, части Российского государства в территориальную единицу под названием Украины» не были утверждены в установленном законами порядке.

Примечателен и тот факт, что «Собрание узаконений Временного правительства» издавалось не самим правительством, а Сенатом, как это было и до марта 1917 года. Иными словами, российская государственность, претерпев колоссальные изменения де факто, де юре сохраняла прежние юридические принципы.

Уже 30 октября прошло совещание первоприсутствующих и оберпрокуроров от Первого до Четвертого и Кассационного департаментов, а также и Соединённого присутствия Правительствующего Сената для обсуждения политической обстановки, «ввиду происходящих событий, колеблющих основы общественного порядка, свободы и личной безопасности». Отмечая, что назначение Сената обязывает его неуклонно продолжать исполнение своих обязанностей, и не признавая Временное правительство упразднённым впредь до установления Учредительным собранием окончательной формы правления, совещание пришло к выводу, что к постановлению о перерыве в заседаниях Департаментов, отделений и Соединённого присутствия не представляется законных оснований.

На следующий день после принятия Совнаркомом декрета «О суде» общее собрание Правительствующего Сената вынесло своё определение, копия которого была незамедлительно передана оберпрокурором Первого департамента Старицким в Сенатскую типографию. Однако общее собрание типографских рабочих печатать документ отказалось, после чего пришлось обнародовать машинописные экземпляры последнего в истории России сенатского указа:

 

«Со времени возникшего в конце октября текущего года мятежа против законной власти Временного правительства Правительствующий Сенат продолжал, не прерывая работ, неуклонно исполнять веления закона об осуществлении высшего надзора в порядке управления и соблюдения беспристрастного и нелицемерного правосудия, не допуская и мысли о возможности вторжения в его деятельность самочинной организации, возникновение и способы действий которой вызывают справедливое и глубокое осуждение. Ныне Сенат осведомился о намерении лиц, захвативших власть незадолго до созыва Учредительного собрания, которое должно являться истинным выразителем державной воли русского народа, посягнуть на самоё существование Правительствующего Сената, в течение с лишком двухсот лет стоящего на страже закона и порядка в России. Эти лица решаются упразднить Правительствующий Сенат и все суды, подрывая тем самым основы государственного строя и лишая население последней его опоры – законной охраны его личных и имущественных прав. Преступные действия лиц, именующих себя народными комиссарами, в последние недели свидетельствуют, что они не останавливаются пред применением насилия над учреждениями и лицами, стоящими на страже русской государственности. И прежде чем насилие коснется старейшего из высших учреждений России и лишит Правительствующий Сенат возможности возвысить свой голос в час величайшей опасности для родины, созванное на основании ст. 14 Учреждения Сената Общее собрание Сената определяет:

Не признавая законной силы за распоряжениями каких бы то ни было самочинных организаций, неуклонно исполнять впредь до решения Учредительного собрания об образовании власти в стране возложенные на Сенат законом обязанности, доколе к этому представляется какаялибо возможность».

 

Большевики полагали, что упразднили Сенат. На деле, это он их упразднил, объявив Совнарком не новым Временным правительством, а преступной самочинной организацией, «возникновение и способы действия которой вызывают справедливое и глубокое осуждение». Эти слова стали последним посланием последнего легитимного органа российской власти своим потомкам.

Капитан Крапивников к происходившим политическим событиям относился очень насторожённо. Его сильно удивляло, что многие декреты подписаны не только очередным премьеромсамозванцем, но и Владимиром Дмитриевичем БончБруевичем, родным братом его знакомого генерала Михаила Дмитриевича. Что это: современные гоголевские Остап и Андрий или какойто новый сюжет?

Однако наибольшую озабоченность у него, как и положено офицеру, вызывали дела служебные. В начале ноября он издал новый приказ:

 

«Объявляю для сведения отношение начальника контрразведывательного отделения штаба 42-го армейского корпуса: ‘По имеющимся сведениям, немцы усилили свою шпионскую деятельность в эти дни особенно в Финляндии. Надеясь на то, что всё наше внимание теперь занято политической борьбой, они беспрепятственно рассылают своих агентов, которые ведут работу на гибель России. А между тем, судя по тому количеству донесений, поступающих из пунктов, создаётся совершенно обратное впечатление, как будто всё спокойно и немцы прекратили свою деятельность. Прошу обратить самое серьёзное внимание на раскрытие тайной деятельности германских шпионов, которые теперь беспрепятственно проникают на нашу территорию. Нужно не ослаблять нашу работу, а напрячь все силы на борьбу с немецким шпионажем, не касаясь политики. Ту энергию, которую вы проявите, передайте всем своим подчинённым, дабы каждый работал на совесть, не считая часы занятий, а помня общее благо и счастье свободной родины’.

К сожалению, во вверенном мне пункте замечается апатия, а не энергия к работе. Дело контрразведки не забывать, что единственное оно теперь стоит на страже шпионства врага. Не давайте погибнуть нашей свободной родине. Поменьше слов – побольше дел».

 

И в те же дни финский парламент принял обращение к своим избирателям:

 

«Финский Сейм, в соответствии с параграфом 38 Конституции, объявляет себя обладателем высшей государственной власти и назначает правительство, которое считает своей основной задачей осуществление и защиту независимости Финляндии. Этим шагом народ Финляндии принимает свою судьбу в собственные руки, что не только оправданно, но и необходимо в существующей ситуации. Народ Финляндии глубоко осознаёт, что не может осуществить свою национальную и всемирную миссию без полного суверенитета. Вековая мечта о свободе теперь становится реальностью; финский народ выступает вперёд как свободная нация среди других наций мира.

Народ России после свержения царизма неоднократно давал понять, что предоставляет народу Финляндии право определять своё будущее на основе своего многовекового культурного развития. Твёрдая воля финского народа пронесена через ужасы войны и основана на принципе, согласно которому ни одна нация не должна быть зависима от другой без её желания. Народ Финляндии твёрдо верит, что свободный народ России и его Учредительное Собрание не будут препятствовать желанию народа Финляндии присоединиться к другим свободным и суверенным нациям. Народ Финляндии страстно желает, получив от других наций признание своей полной независимости и свободы, сделать всё, от него зависящее, чтобы занять место в семье цивилизованных наций мира».

 

Дальше события развивались стремительно: 14 ноября Риксдаг сформировал правительство, которое уже через неделю представило ему проект новой конституции. Ещё через два дня депутаты за неё голосовали: в поддержку набралось сто голосов из двухсот, что в обычной парламентской практике считается недостаточным для принятия решений, но посчитали подругому: раз против только 88, а 12 воздержались, то быть с этого дня Финляндии независимой!

Правда, требовалась ещё одна немалая формальность: согласие новых властей в Петрограде.

Накануне голосования в Сейме около восьми вечера Крапивникову позвонил его коллега и полный тёзка кавторанг Гавришенко, служивший начальником морского контрразведывательного отделения Ботнического залива, подчинявшегося штабу командующего Балтийским флотом, и тихим голосом сказал:

Александр Николаевич, только что получил одно очень важное сообщение. Не могли бы ко мне заехать?

Капитан как раз в это время собирался вместе с сослуживцами в кинематограф и большого желания ехать к Гавришенко не испытывал.

– Нельзя ли передать его по телеграфу?

– Нет, такое запрещено передавать даже с помощью шифра.

Заинтригованный Крапивников пообещал своим компаньонам присоединиться к ним во время сеанса, вызвал извозчика и уже вскоре был на месте.

Кавторанг положил перед ним перепечатанное на машинке расшифрованное донесение из штаба флота:

– Вот что мы сейчас получили с Петром Семёновичем.

Крапивников кивнул вошедшему помощнику своего коллеги и прочитал: «Завтра Швецией в Петрограде будет предъявлен ультиматум вывести все наши войска из Финляндии точка на размышление будет дано 24 часа точка Связнев».

Реагировать приходилось молниеносно, без долгих обсуждений:

– Александр Николаевич, – обратился капитан к Гавришенко, – разрешите мне взять эту бумагу, и я сейчас же буду телеграфировать об этом своему начальнику отделения подполковнику Шумову.

– Пожалуйста, – ответил тот. – Для вас и приготовили.

В одиннадцать вечера Крапивников послал шифрованную телеграмму в контрразведывательное отделение 42-го армейского корпуса. Текст гласил: «Начконтрразотд штафлот сообщает зпт что Швеция предъявляет ультиматум вывести наши войска Финляндии тчк дано размышления сутки тчк прошу указания тчк Крапивников».

Он прождал час, прождал другой – ответ не последовал.

Ему и в голову прийти не могло, что руководство штаба его корпуса не осведомлено о готовящемся ультиматуме, поэтому всего лишь попросил дать ему указания на случай обострения обстановки – чего следовало ожидать, зная пацифистский настрой новых петроградских властей. Но зловещее молчание породило в нём серьёзные сомнения: нет ли вокруг этой истории какой-нибудь гадкой, совершенно неуместной в обычных обстоятельствах, но вполне возможной интриги. Он ещё раз отметил про себя, что все шифровки в последнее время стали приходить с большой задержкой, а здесь требовалась быстрая реакция. Если в течение уже наступивших суток работу пункта надо сворачивать, надо знать об этом загодя. Генералмайор БончБруевич, назначенный начальником штаба Верховного главнокомандующего всего два дня тому назад, это прекрасно понимает. И Крапивников дал ему телеграмму открытым текстом: на всякие шифровкирасшифровки времени уже не оставалось. Начал со слов: «По полученным из штаба командования Балтийским флотом агентурным сведениям Швеция сегодня…» Ответ пришёл в считанные минуты. Генерал благодарил за важное сообщение и предлагал оставаться на месте до особого распоряжения.

Лучшим шифром всегда служил эзопов язык. Александр понял, что в Ставке ничего о предстоящем демарше соседней страны попросту не знают и что его телеграмма оказалась весьма своевременной. Касательно же первого послания выяснилось поздней, что при передаче шифровки вместо слова «предъявляет» ушло слово «предъявила», а саму телеграмму отправили не в Выборг в штаб корпуса, а в такой же контрразведывательный пункт в соседний Таммерфорс. Система внутренних сообщений становилась ненадёжной.

Впоследствии начальники контрразведывательных отделений 42-го армейского корпуса подполковник Леонтий Шумов и штаба командующего Балтийским флотом капитан второго ранга Илларион Бибиков признали сообщение о шведском ультиматуме преувеличенным. Пострадал осведомитель Связнев, от услуг которого в дальнейшем отказались. Впрочем, офицерам седьмого класса вовсе не обязательно быть посвящёнными в большую политику.

Русская армия осталась на территории Финляндии.

В начале второго года войны БрестЛитовск оккупировала немецкая армия, что стало серьёзным расстройством для служившего там одно время уездным воинским начальником Константина Ксенофонтовича Крапивникова и для родившегося в этом небольшом, но бойком городке Александра Владиславовича Владиславова. Захватчики разместили в БрестЛитовске Ставку своего главнокомандующего Восточным фронтом. Там 20 ноября и открылись сепаратные переговоры Совнаркома с центральными державами о заключении перемирия. Делегацию нового российского правительства возглавил ставленник Льва Троцкого Адольф Иоффе.

Германия к тому времени осознала незавидность своего положения на фронтах и не прочь была сократить для себя театр военных действий, а соглашение с Россией позволяло сделать это весьма существенно. С этих позиций представляющий её интересы генерал Гофман и начал диалог с Иоффе, но тот сразу заговорил о прекращении войны как таковой, причём требовал тут же возвращения Моонзундских островов и Риги, захваченных немцами совсем недавно, а также запрета на переброску высвобождающихся войск на Западный фронт. Сохранение вооружённых сил противника у себя под носом Совнарком почему-то не беспокоило, что невольно возрождало версию о подкупе Ленина Германским генштабом.

Однако трогательную заботу большевиков о союзниках свергнутого ими правительства встретил категоричный отказ. Тогда Иоффе заявил о вынужденном перерыве в переговорах и о своём возвращении в Петроград для политических консультаций. Немцы, испугавшись, что он не вернётся, пошли на компромисс: пообещали новую переброску армейских частей на запад не вести и, по взаимному согласию, боевые действия с 24 ноября по 4 декабря прекратить.

За два дня до истечения срока перемирия его пролонгировали ещё на четыре недели, а уже 9 декабря сам главнокомандующий немецким Восточным фронтом принц Леопольд Баварский торжественно открыл мирную конференцию и тут же удалился. Председательский колокольчик перешёл в руки министра иностранных дел Германии фон Кюльмана. Рядом с ним расположились его австрийский коллега граф Чернин, давно мечтавший о сепаратных переговорах и выходе своей страны из войны, а также главы болгарской и турецкой делегаций. С российской стороны за стол переговоров сели Иоффе и Каменев, разжалованный к тому времени из председателей ЦИК за предложение разбавить чисто большевистский Совнарком эсерами и меньшевиками. Советские повторили свою мантру из декрета о мире: никаких аннексий, политическая самостоятельность любых народов, включая малочисленные, должна неуклонно соблюдаться.

Радикальность такой программы вынудила переговорщиков сделать трёхдневную паузу, после чего фон Кюльман выступил с сенсационным заявлением:

 

«Делегации союзников, в полном согласии с неоднократно высказанной точкой зрения своих правительств, считают, что основные пункты русской декларации могут быть положены в основу переговоров о таком мире».

 

Чего ж было им не согласиться, если большевики фактически предлагали расчленить уже бывшую Российскую Империю и оставить западные границы допетровских времён! Однако резонно заявили о праве Польши, Литвы и Курляндии на национальное самоопределение и что, следуя той же логике, большевики должны вывести войска из всей Лифляндии, Эстляндии и Финляндии. Российская делегация запротестовала и, прервав тем самым конференцию, укатила назад в Петроград.

Одновременно вставал вопрос об Украине, чья делегация тоже направилась в БрестЛитовск, где начала вести собственные переговоры с Германией и АвстроВенгрией. Если у первой ей удалось выторговать Холмский край, то вторая не уступила ни пяди, но согласилась на ограниченную автономию Буковины и Восточной Галиции в составе своей империи.

Центральная Рада, подобно былинному герою, стояла на распутье трёх дорог. Можно остаться в составе Российской республики и при этом в существующих границах. Можно согласиться с немецким предложением и слегка их раздвинуть при условии своей полной самостийности. Можно, наконец, с помощью Антанты продолжать воевать в надежде получить и часть австрийских земель.

Одновременно с горедипломатами вернулся в столицу и Крапивников, отстранённый от должности с откомандированием в свою часть на основании протокола комиссии по реорганизации контрразведывательного и разведывательного отделения штаба 42-го армейского корпуса. Последний подписанный им приказ гласил:

 

«Сообщаю для немедленного исполнения полученную мною следующую почтотелеграмму: ‘Ввиду постановления военнореволюционного комитета при Ставке, сообщённого комкору 42, предписывается всем военнослужащим 42-го корпуса и частей, ему приданных, установить однообразную форму одежды пехотного солдатского образца без всяких существовавших доныне внешних отличий для всех родов оружия и должностей, ношение погон отменяется’».

 

Следуя собственному приказанию, Александр отправился в Петроград в простой солдатской шинели и без своих новых подполковничьих погон, право ношения которых он получил накануне.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

 

Зинаида Крапивникова и её брат Александр Щербачёв поразному восприняли октябрьские события в Петрограде.

Зинаиде сразу стало ясно, что ждать от этой жизни больше нечего, для неё она закончилась и надо теперь спасать сына от всех невзгод в предстоящем ему долгом существовании при новых обстоятельствах. Душа её стала мертва, но материнский инстинкт от этого ещё больше обострился.

Она начала мягко и ненавязчиво подводить мальчика к мысли о равенстве людей, независимо от их происхождения, интеллекта, рода деятельности. Теперь она жалела, что не пускала его играть с деревенскими детьми и страшно боялась, не напомнит ли он сам об этом.

Вскоре так и произошло.

Если все равны и должны жить в дружбе и согласии, почему мы в Пруте не ходили в гости к крестьянам и их к себе не приглашали?

Зинаида нашлась быстро:

– Видишь ли, Ника, нам приходилось часто принимать родственников и самим к ним ездить. Крестьяне тоже предпочитают людей близких, а у них их очень много, поэтому нас к себе не звали. Но ты прав: это, конечно же, неверно.

– А мы построим новый дом вместо сгоревшего?

– Нет, эта земля теперь не наша.

– Почему?

– Просто её у нас слишком много. Ты у меня один, а в других семьях по десять человек детей. Им стало тесно, и пришлось с ними поделиться.

Плохо получилось у матери объяснить, а у ребёнка охватить своим пока ещё детским разумом услышанное. И это при том, что спешное бегство из имения среди ночи Зинаида объяснила сыну пожаром, возникшим изза неисправного электрического провода. О свирепости тех, к кому он желал бы ходить в гости, она ему не говорила и другим рассказывать запретила.

Её мир рушился не потому, что по всей России горели барские усадьбы и менялся жизненный уклад, а потому, что ложь начинала брать верх над правдой и что сама она вынуждена лгать собственному ребёнку.

Но этим её лукавство не ограничивалось. Стараясь не допустить в неокрепшем детском сознании чувства обиды, желания реванша, она совершенно серьезно принялась внушать мальчику демократические идеи, в которые сама не верила. Перспективу отъезда за границу она считала нереальной, даже если мужу удастся выбраться живым из неминуемой схватки, куда его непременно заставит полезть чувство долга, воспитанное с младых ногтей. Прежде всего, она не считала правильным увозить детей благородного происхождения из России: ведь царство хамов не может продолжаться бесконечно, и к моменту его падения в стране должны оставаться те, кто начнёт её возрождать. Может быть, не поколение Ники, а поколение его детей или даже внуков, но сначала нужно хорошо затаиться, приобрести полезную для будущего профессию и ждать своего часа на родине. Да и дети с внуками должны рождаться в самой России, сызмальства пропитываться её духом, иначе пользы от них не будет.

 

Александр Александрович разделял мнение тех, кто потирал руки от большевистской глупости устроить вооружённый переворот в канун всероссийского голосования. И радовался провалу на нём этой партии, хотя его конституционные демократы выступили много хуже и на дальнейшую судьбу страны влиять уже никак не могли.

К декрету о земле он отнёсся как к пустой бумажке: Учредительное собрание теперь всё отменит. То, что текст декрета принадлежал коллективному перу большинства депутатов, его почему-то не смущало. Видимо, остаточный оптимизм был последним, что ещё грело его душу.

Сестра ему ничего на эту тему не высказывала.

Однажды, когда они вместе были дома, во входную дверь позвонили. На пороге – улыбающийся Степан Володин:

– Гостинцев вам с Николкой привёз, – и он протянул Зинаиде корзину её любимой антоновки. – А с бариномто можно переговорить?

Тот, услышав из соседней комнаты вопрос, неохотно вышел к незваному гостю.

- Вот тебе, Лександр Лексаныч, за аренду. Позволишь ещё два годочка земельку твою использовать? О договоре не беспокойся: теперь всё стало просто, и я за нас обоих его продлил.

Щербачёву ничего не оставалось как взять предложенную сумму, хотя её назначение не было ни для кого секретом.

Декрет о суде он принял за издёвку: самозваная власть не лишала его как мирового судью права быть избранным, как они называли, местным судьёй решением рабочекрестьянского Совета. Но какой же Совет согласится сохранить по существу на прежнем месте бывшего помещика?

Нет, дороги назад ему не было. Где же тогда служить и кому?

Учредительного собрания Щербачёв ждал не столько в надежде на пересмотр аграрного декрета большевиков, сколько с надеждой на разумное государственное устройство, приводящее снова в движение все шестерёнки его управленческой машины и делающее востребованными профессионалов с образованием и опытом.

Местом своего жительства Харьков он выбрал неспроста: здесь прошли его студенческие годы, здесь осталось много знакомых, людей благоразумных и незлобивых.

До декабря город жил относительно спокойной жизнью, пытаясь понять, почему его считают частью некой Украинской народной республики. Но потом случилось нечто из ряда вон выходящее.

В первый понедельник, четвёртого числа, в Киеве со скандалом прошёл Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Следуя своим шулерским привычкам, большевики подтасовали квоту делегатов в расчёте иметь твердое большинство. Но вольнолюбивых малороссов не так легко провести, как великорусских мужичков: они сами кого хочешь проведут. Так и вышло: сверх всяких квот незвано явились полторы тысячи незапланированных участников от крестьянства и воинства и сами изготовили себе мандаты. Сто с небольшим большевиков пошумелипошумели, ничего не добились и переехали в Харьков, куда перед этим ворвались сначала более полуторы тысяч отпетых головорезов, предводительствуемых безумным прапорщиком Сиверсом, а затем и пятитысячное революционное войско под командованием того самого Антонова-Овсеенко, который арестовал в Зимнем дворце Временное правительство. Ровно через неделю после неудачного для них съезда большевики уже в Харькове провели второй, исключительно между собой, где заявили о роспуске Центральной Рады и её исполнительного органа – Генерального секретариата, а в конце и вовсе провозгласили Украину республикой Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, не дожидаясь ни Учредительного собрания, ни согласия из Петрограда. Власть в ней брал украинский ЦИК и сформированный им для повседневных дел Народный секретариат, без какоголибо единого руководителя. Координацию работы в нём поручили народному секретарю по внутренним делам Евгении Бош, 38летней немке из Одесского уезда.

В Киеве над этим посмеялись: как раз в это время делегация Центральной Рады начинала в БрестЛитовске свои переговоры с Германией и АвстроВенгрией.

Но остававшимся в Харькове было не до смеха. Любой прилично выглядевший человек мог погибнуть от рук бандитов просто изза своей внешности. Говорили и о бессудных расстрелах. Щербачёв, которому не требовалось ходить на службу, и носу из дома не высовывал, а Жоржу и Нике запретил выходить гулять на улицу.

По слухам, экспедиция Антонова-Овсеенко отправлялась на мятежный Дон свергать местное правительство атамана Каледина. Но красным очень понравился небедный Харьков, и они не торопились с ним расставаться. Жизнь становилась просто невыносимой.

Населению города внушили, что они теперь столичные жители. Правда, их самоназванная республика всё равно подчиняется петроградским властям и входит в Россию как автономия. Оставались в Харькове и полки, верные киевской Центральной Раде и другой республике, поэтому на соседних улицах власть могла быть разной.

Невесёлые рождественские праздники кончились ночным вероломным нападением подчинённых АнтоноваОвсеенко на украинских солдат с целью их демилитаризации – то есть отъёма винтовок и пулемётов. Оставшись безоружными, те разбежались, и лишь небольшой группе во главе с полковником Емельяном Волохом удалось организованно уйти в сторону Полтавы.

Так в городе закончилось двоевластие и утвердились советские порядки.

Все эти события заставляли сомневаться в способности правительства подчинить себе загулявшую страну. В воздухе явно пахло гражданской войной. Открыть Учредительное собрание в намеченный срок 28 ноября не удалось: слишком мало членов успело добраться до столицы. Приехавшие всё же пришли в Таврический дворец и постановили ежедневно собираться там на перекличку до тех пор, пока не наберётся кворум. Однако уже на следующий день большевики их разогнали. Лишь 20 декабря Совнарком принял постановление о сроке открытия Учредительного собрания, голосование за депутатов которого в некоторых местах затягивалось. Кончалось постановление так:

 

«…ввиду того, что сейчас по ходу выборов можно более или менее определить момент, когда по миновании рождественских праздников может собраться установленный кворум, – Совет народных комиссаров назначает сроком открытия Учредительного собрания 5 января, при наличии установленного кворума из 400 человек».

 

Встречать новый год предстояло при большевистском правительстве. Злопыхатели язвили: ишь, решили войти в историю как правившие два года: с семнадцатого по восемнадцатый, хотя и трёх месяцев не продержатся.

Вернувшись в Петроград, Крапивников первым делом решил заглянуть к дядюшке Пьеру. Как ему хотелось, чтобы тяжёлое предчувствие, охватившее его при весеннем расставании, не подтвердилось!

И молитвы его были услышаны: старик Тикоцкий попрежнему коротал свои дни на старом месте. Он долго и терпеливо выслушивал подробный рассказ племянника о событиях, в которых тот участвовал, а потом перевёл разговор на обсуждение сиюминутной политической обстановки.

– Разве я не был прав? – демонстрируя отменную память, Пётр Сергеевич повторил своё предсказание о неизбежных ротациях во Временном правительстве. – Обрати при этом внимание на удручающую закономерность: низвержение самодержавия затеяли октябристы, и поначалу главная роль принадлежала Родзянко, Гучкову и их кругу, потом инициативу перехватили кадеты, составившие большинство в относительно легитимном правительстве, при его смене на первый план вышли уже эсеры, а кончилось всё их изгнанием большевиками. И всё случилось за каких-нибудь неполных восемь месяцев: иной зачатый при Николае ребёнок родиться ещё не успел. И каждые последующие правители много хуже предыдущих. Но и сейчас ещё не предел: в их так называемом Совнаркоме всётаки половина – из дворян. Они хоть и те ещё шельмы, но хотя бы в рукав не сморкаются. Однако и им долго не продержаться: подсидят те, кто куда мерзее.

– И долго, дядя Пьер, будет так продолжаться?

– Я тебе ещё в прошлый раз сказал: падаем в бездну, и к моменту падения на дно страной будет править самая последняя мразь. Когда шмякнемся на него, то оставшиеся в живых постепенно придут в себя и начнут выкарабкиваться. Дело, сам понимаешь, долгое и тяжёлое. После любой ошибки могут и новые срывы случиться.

– Когда же будет дно?

– Я же говорю: когда власть захватят те, гаже кого быть никак не может. Какоето время их потерпят, но потом людям захочется снова на поверхность. Особенно тем, кто её по молодости и не видел. Да, глядишь, и добрые люди наверху верёвку какую-нибудь для подмоги спустят. Ох, не скоро это будет! Нам с тобой точно не увидеть. Разве что Ника твой доживёт, если его на дне не раздавят.

В такое пророчество Александру никак не хотелось верить.

– Но ведь скоро Учредительное собрание свои занятия начнёт.

– Как начнёт, так и кончит. Не отдадут ему власть эти разбойники. Не для того они поспешили Зимний перед выборами захватить.

– Разве народ такое потерпит?

– Потерпит. В глубинке смирится, а в столице побунтует по примеру декабристов, но картечь снова сделает своё дело. Заседать депутаты начнут в Таврическом дворце, а продолжат в Петропавловской крепости. Не по палатам разойдутся, а по камерам. Помяни моё слово.

Предсказания старого Тикоцкого звучали зловеще, но они, к сожалению, сбывались, и Крапивников серьёзно задумался над его словами.

Дядюшка снова заговорил о необходимости отъезда:

– Конечно, долг чести требует оставаться в России и бороться до конца. Но тебе надо и о сохранении рода задуматься. Братья твои детей заводить не спешат, осиротевший племянник будет воспитываться при новом режиме, а в Нику уже многое заложено, и дальше он станет старшим из Крапивниковых. Его надо непременно сохранить до лучшего будущего. Ты сейчас куда направляешься?

– В Выборг, в штаб своего корпуса.

– Там и оставайся. И жену с сыном к себе вызови, как я тебе ещё весной советовал. Когда убедишься, что Учредительное собрание ничего к лучшему не изменит, двигай вглубь Финляндии, а оттуда в Швецию, к бабкиным родичам.

– Знать бы их.

– Тут я тебе ничем помочь не могу.

Александр лишь краем уха слышал в своё время историю женитьбы деда Ксенофонта Яковлевича на лютеранке АннеРегине Карловне, разведённой с неким живописцем Конрадом Линдквистом. Её девичья фамилия была Силин, а из какого шведского города она происходила, он не запомнил. И спросить теперь не у кого. Да и к лучшему: желания покидать Россию у него не возникло даже от разумных доводов дяди Пьера.

 

В Выборге он представился новому, уже четвёртому за послецарские несколько месяцев, командиру корпуса Ричарду Францевичу Вальтеру и быстро получил от него отпуск до Нового года.

Следовать в Харьков к семье он счёл для себя опасным. Да и Зинаида его от такого опрометчивого шага отговаривала: слишком уж лихие события творились в новопровозглашённой столице самостийной республики. Зато быстро согласилась сама приехать с Никой в Петроград, к чему готовилась давно и продолжала держать в голове возможность устройства сына в гимназию, если произойдёт чудо, и Учредительное собрание рассеет её мрачные прогнозы на будущее. И всё же она твёрдо решила при любом исходе изменить подход к воспитанию ребёнка: при эсерах прежняя мораль тоже станет нежизненной.

Её забавляли насмешки новых властей над буржуазией. Ей и самой всегда был неприятен этот социальный слой, состоявший преимущественно из амбициозных выскочек. Но в укоренявшемся всё глубже в сознание масс представлении и она сама была буржуйкой. Если ещё совсем недавно предавали анафеме помещиков и капиталистов, то теперь, решив, видимо, что и с теми и с другими покончено, все стрелы обратили в сторону буржуазии, собирательный образ которой включал почему-то и дворянство, её главного антагониста. Ужасно неприятно было слышать, когда к тебе приклеивали это кривое словечко, но оправдываться доводом, что благородное сословие, к которому ты принадлежишь, не имеет никакого отношения к буржуазии и любит её не больше простонародья, было бы большой и опасной глупостью.

Собираясь в Петроград, Зинаида понимала, что один вид её ребенка вызовет у других детей ненужную ассоциацию, и, чтобы вслед ему не кричали: «буржуйское отродье», она перешила перед отъездом весь его гардероб.

Определённый талант к портняжному искусству открылся у неё ещё в институте. Позднее она научилась кроить не хуже харьковских евреев, и этот навык внушал ей известный оптимизм на случай полного безденежья. А если наступят времена, когда и деньги от голода не спасут, ей будет что менять на хлеб. Она предусмотрительно приобрела две самые лучшие швейные машинки (вторую – на случай поломки и долгого ремонта первой) и с эти скарбом отправилась с сыном в столицу.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

 

Верный дореволюционной дисциплине, Крапивников в первый присутственный день нового, восемнадцатого, года вернулся в Выборг, где его уже ждали со странным нетерпением. Командир корпуса сразу призвал Александра к себе и с ходу озадачил:

Срочно свяжитесь со штабом Ставки. Оттуда уже дважды телеграфировали насчёт вас.

На проводе оказался сам генерал БончБруевич. Он доверительно попросил подполковника быть пятого января в Таврическом дворце и проинформировать потом его лично в деталях обо всём, там происходившем. Для этого накануне надо получить в Смольном специальный пропуск, обратившись к управляющему делами Совнаркома.

Пришлось срочно возвращаться в Петроград, не распаковав вещи.

Четвёртого января Крапивников отправился по указанному адресу. Встретивший его при входе часовой объяснил, куда нужно идти: направо по коридору до самого большого кабинета.

Там Александра ждал сам управляющий делами Владимир Бонч-Бруевич:

– Очень приятно с вами познакомиться. Слышал о вас много хорошего. Мы надеемся на вашу помощь.

Он достал из ящика стола небольшой листок и протянул его посетителю:

– С этим вас пропустят во дворец и на балкон зала заседания.

В это время соседняя дверь распахнулась, из неё выскочил невысокий лысоватый человек и, даже не извинившись перед Александром, обратился к Бонч-Бруевичу:

– Любуйтесь, Владимир Дмитриевич, как скромно выглядит акт о независимости Финляндии. Только что получил из ЦИК ратифицированное ими сегодня наше постановление. Положите, пожалуйста, в особую папку.

Воспитанный в прежних традициях, Бонч-Бруевич слегка смутился и решил всётаки представить гостя:

Подполковник Крапивников. Имеет поручение от штаба Ставки относительно завтрашнего дня.

Вошедший, всё ещё держа в руках бумагу, смерил представленного оценивающим взглядом. Похоже, он не привык ещё видеть штабофицеров в солдатских шинелях:

– Говорите, подполковник? А где служили?

– В Финляндии. Начальником контрразведывательного пункта, – повоенному отчеканил Александр, догадавшись, кто перед ним.

– Прекрасно! Как раз то, что нам надо. Включите, Владимир Дмитриевич, товарища в комиссию, о которой тут идёт речь.

Произнеся это, он наконец отдал документ и быстро вернулся в свой кабинет.

– Что ж, придётся вам ещё раз меня посетить, – сказал Бонч-Бруевич, пожимая на прощание руку посетителю. – Сразу после возвращения из Ставки жду здесь у себя. Указания председателя Совнаркома надо выполнять.

До Крапивникова только тут дошло, что он не посвящён в предмет разговора, и в такой непринуждённой беседе нет смысла это скрывать:

– Позвольте полюбопытствовать: что за комиссия?

– Совместная с финнами. Для разработки практических мероприятий, вытекающих из отделения их от России. Попросту говоря – об определении границ между нами.

 

И вот долгожданный день настал.

В Таврическом дворце собрались те, кто по решению формально последнего из Романовых и по воле народа должен был установить образ правления и новые основные законы Государства Российского. Александр понимал, что спешить не надо, но всё же приехал, пока депутаты ещё заседали раздельно по фракциям. Вместе они сошлись лишь с наступлением сумерек. Первым в зале прозвучал голос молодого и нетерпеливого эсера Ивана Лордкипанидзе:

– Уже четыре часа. Предлагаем старейшему из депутатов Учредительного Собрания открыть заседание.

Старейший из членов фракции социалистов-революционеров Сергей Порфирьевич Швецов. Услышав своё имя, скромный редактор «Голоса Донской земли» удивился: ему ещё только в будущем месяце исполнится шестьдесят, а Егору Егоровичу Лазареву, депутату от Самары, намного больше. Но сидящие рядом толкнули его в бок, и ему не оставалось ничего другого как подняться на трибуну и произнести сакраментальную фразу:

– Объявляю заседание Учредительного собрания открытым.

В планы большевиков такой сценарий не входил: они накануне договорились, что первым выступит председатель ЦИК Яков Свердлов, что он и откроет заседание и практически его закроет, поставив на голосование их предложения, делающие дальнейшие занятия народных избранников излишними. Но оратор припозднился, и формальная парламентская процедура прошла по всем правилам.

Кто надоумил депутата от мятежной Донской области произнести следующую фразу, осталось загадкой. Прозвучала она совершенно неуместно и позволила большевикам перехватить инициативу. Швецов, совершенно на то никем не уполномоченный, заявил:

– Я объявляю перерыв. – И сам сошёл с трибуны.

Устроить перерыв не дал примчавшийся в последнюю минуту Свердлов. Он с ходу выпалил:

– Исполнительный комитет Совета рабочих и крестьянских депутатов поручил мне открыть заседание Учредительного собрания.

Интересно получается: депутаты одних только рабочих и крестьян позволяют себе диктовать депутатам от всего народа!

Большинство его освистало, но некоторые и поаплодировали. Дальше намечалось избрать постоянного председательствующего, что в конце концов и сделали, но перед этим вынуждены были прослушать мало похожее на вступительную речь, а больше на главный доклад, выступление оставшегося на трибуне Свердлова. Начал он с выражения надежды на полное признание Учредительным собранием всех декретов и постановлений Совета народных комиссаров. Понятно, что такой надежде свершиться было не суждено: просто тактический ход заведомых наглецов с целью обескуражить оппонентов. Потом он напомнил о декларации прав человека и гражданина, принятой в ходе Великой французской революции, и предложил собравшимся присоединиться к аналогичному документу, составленному в ЦИК. Депутаты хорошо знали, чем закончилась для их французских коллег та революция, и дали понять, что в такой декларации не нуждаются. Слово снова взял настырный Лордкипанидзе и предложил избрать председателем руководителя партии социалистов-революционеров Виктора Чернова. За ним выступил представитель большевиков Иван Скворцов и выдвинул в качестве альтернативной кандидатуры лидера левых эсеров Марию Спиридонову, давая понять, что эти две фракции условились действовать сообща. После недолгих споров голосовать решили шарами. Чернова поддержали 244 человека, Спиридонову – 153. Получалось, что всего в баллотировке участвовали 397 депутатов. А ведь проводить занятия Учредительного собрания полагалось при кворуме в 400 его членов. Однако на это никто внимания не обратил.

Опытному Чернову, успевшему уже побывать и в министрах, представился блестящий шанс одной фразой повернуть ход истории. Первое, что он должен был произнести: «Предлагаю считать завершёнными полномочия Временного правительства в лице Совета народных комиссаров, избранного Вторым съездом Советов рабочих и солдатских депутатов на срок до созыва Учредительного собрания, и назначить лицо, которому будет поручено составление нового кабинета министров». И это не стало бы его личным мнением или мнением фракции социалистовреволюционеров: ведь именно так установило Юридическое совещание – специальный орган по подготовке документов к Учредительному собранию – в своём заседании 21 сентября, обсуждая правовое положение правительства после открытия первого же заседания депутатов.

Но он вместо этого завёл нудный спич о войне, международном положении, народной милиции, Украине, вольном Доне, земельной реформе, словно был не спикером законодательного собрания, а вступившим в должность президентом республики. Всё своё часовое выступление он в конце назвал приветствием и предложил приступить к выборам… секретаря. На безальтернативной основе им стал эсер Марк Вишняк, хотя не в меру суетливый матрос Павел Дыбенко, часто подававший реплики с места, под дружный смех своих и чужих в шутку выдвинул отсутствовавшего в зале, но имевшего народный мандат Керенского.

Затем слово попросил большевик Николай Бухарин. Речь его тоже не стала краткой и конкретной: говорил он о власти и коренным вопросом текущей российской действительности назвал необходимость перехода её к партии революционного пролетариата, как позиционировала себя РСДРП (б). Нельзя, мол, передавать регулирование производства в общенародные, общенациональные руки. И землю тоже. Всем должны верховодить исключительно рабочие и крестьяне в лице большевистского крыла партии социал-демократов. Только так! При этом не объяснил, почему вообще государственные органы должны регулировать производство. В конце он провозгласил смертельную войну буржуазнопарламентарной республике. Но монархистам радоваться от такого заявления не стоило: под альтернативой подразумевалась республика Советов рабочих и крестьянских депутатов. Произнося всё это, оратор словно забыл, что за его партию проголосовал лишь каждый пятый, а власть должна принадлежать представителям большинства.

Прения продолжил депутат с Дальнего Востока Николай Пумпянский. Охваченный тревожным предчувствием, он предложил утвердить положение о неприкосновенности как самого Учредительного собрания, так и его членов. Но, увы, не был услышан.

Затем левый эсер Исаак Штейнберг, состоявший народным комиссаром юстиции в Совнаркоме, сообщил, что его фракция (человек сорок, не больше, избранных по общим спискам партии социалистовреволюционеров) присоединяется к предложению большевиков принять декларацию ЦИК, зачитанную в самом начале Свердловым. А что ещё можно ожидать от человека, входившего в правительство Ленина? Потом на трибуну вышел встреченный овациями Ираклий Церетели. Вот уж кого слушать было одно удовольствие! Он быстро перешёл к делу и спросил у сторонников Совнаркома и власти Советов, хваставшихся тем, что вырвали производство из рук буржуазии, справляются ли они с его организацией:

 

«Я спрашиваю, что практически дано вашими опытами? Организация народного хозяйства? Она в какой области дала себя знать, хотя бы как нечто начинающееся, нечто зарождающее надежды на исправление того хаоса, того ужаса, который царил ранее? Станете ли вы утверждать, что в области продовольствия ваши начинания дали эти результаты? Вы, которые обещали хлеба всему населению, можете ли вы, положа руку на сердце, сказать, что Петроград гарантирован от голода в продолжение ближайших недель? Как организуете вы народное хозяйство России? С включением Украины, Сибири, Кавказа и всех окраин. Или это только для Великороссии? Вы дали землю народу, вы исполнили обещание революции, земля действительно переменила владельца, но я спрашиваю вас: те вести, которые приходят из деревни, вселяют в вас уверенность, что именно беднейшее крестьянство обзавелось землёй, обзавелось инвентарём, что она так справедливо распределена, чтобы не кулаки, не богатеи, не те, которые и без того сильны, завладели бы тем, что завоёвано революцией? Если бы земельная реформа осталась в том виде, как сейчас она существует, это было бы повторением ставки на сильных, на тех крепких мужичков, которые и без того держали в своих руках деревню… И если не органами, вооружёнными всенародным авторитетом и всенародным признанием, будет проводиться земельная реформа, то великая реформа, обещанная российской революцией крестьянству, примет такие формы, что от этой картины в ужасе отшатнутся те, которые искренне стремятся к закреплению демократических завоеваний в деревне. Если останется дело в том положении, в каком оно в настоящий момент, без всенародного демократического регулирования пользования землёй, взятой у помещиков, так, чтобы она перешла действительно в общенародное достояние, то это не будет победой беднейших слоёв крестьянства и достижением того, к чему стремилась революция.

В области внешней политики благополучно ли у нас в революционной России? Ведутся мирные переговоры, но так ли ведутся, как надлежит вести переговоры не только социалистическому, но просто революционнодемократическому правительству? Не поставлено ли дело так, что погибнет на долгие годы не только дело социализма, но и дело укрепления и утверждения элементарных начал демократизма в России?

Если Учредительное собрание есть верховный орган народной воли, то ему навязывать законов со стороны нельзя. Революция в России одна – она началась в февральские дни, она переживает в настоящий момент смертельный кризис. Вы должны понимать, что с того момента, как вы вступили на путь диктатуры меньшинства, линия гражданской войны прошла через сердце демократии. Самые косные сторонники буржуазии, самые проницательные в их среде ставили вопрос с самого начала примириться даже с властью крайнего максималистского крыла демократии, со всеми невзгодами, которые им этот период власти сулил, рассчитывая на то, что последствием этого будет та междоусобная гражданская война демократии, которая руками одной части разрушит завоевания всей демократии и выдаст её связанной по рукам и ногам буржуазии, которая даже с большевистским временным владычеством мысленно примирилась для того, чтобы своё более длительное господство построить на развалинах, оставшихся от большевизма».

 

В конце выступления оратор огласил предложения социал-демократической фракции из семи пунктов: установление демократической республики с четырёххвосткой и пропорциональной системой; выделение особого органа Учредительного собрания для ведения мирных переговоров со всеми воюющими странами; регулирование распределения церковных, монастырских и частновладельческих земель; создание системы государственных органов регулирования и контроля экономической жизни; повсеместное введение восьмичасового рабочего дня и всестороннего социального страхования, а также борьба с безработицей; восстановление и утверждение законом гражданских свобод; законодательное гарантирование прав национальностей, населяющих Россию.

И тут опять всё дело испортил представитель эсеровского большинства журналист Владимир Зензинов, избранный от Петроградской губернии. Он напомнил предложенный его партией порядок рассмотрения вопросов, по которому провозглашение формы государственного устройства России стояло на третьем месте после вопроса о мерах по скорейшему окончанию войны и проекта основного закона о земле. От обсуждения формы государственного устройства его фракция якобы не уклоняется и даже настаивает на разрешении его сегодня же, но после двух первых пунктов повестки дня.

Потом очень эмоционально выступил осетинский писатель Ахмед Цаликов, баллотировавшийся в Симбирске по мусульманскому списку:

– Политика Совета народных комиссаров по отношению к Белоруссии, Украине, Туркестану и к другим автономным единицам, слагающим единую Российскую Федеративную Демократическую республику, не оставляет у членов мусульманской социалистической фракции сомнения в том, что Совет народных комиссаров оказался бессильным обеспечить народам России свободное развитие.

Изложенная им дальше программа из десяти пунктов имела всемирный размах и касалась предоставления права на самоопределение не только народам Европы, но и народам Азии и Африки.

За ним на трибуну вышел большевистский демагог Иван Скворцов, переживавший, что установленный в ходе заседания регламент не позволит ему ответить на все тезисы Церетели, упрекая которого в отступлении от марксизма, сказал:

– Народ немыслим для марксиста, народ не действует в целом, народ в целом – фикция, и эта фикция нужна господствующим классам. Парламентские учреждения играют одну роль – они являются фетишами, идолами. В чём различие между Учредительным собранием и Советами? Различие ясное, определённое: в Советах выражается воля действительного большинства населения.

Левые эсеры поручили зачитать свою декларацию депутату от Московского округа Ивану Сорокину. Она мало чем отличалась от большевистской и предлагала установить федеративную советскую республику. Однако дополняла её в вопросах государственного страхования, помощи безработным, отделения Церкви от государства, всеобщего бесплатного народного образования.

Наступила кульминация: обсуждать первым делом декларацию ЦИК или придерживаться повестки, предложенной партией социалистовреволюционеров. Советское предложение поддержали 146 человек, эсеровское – 237. Затем был зачемто объявлен перерыв, после которого фракция большевиков в зал заседаний не вернулась. Учредительное собрание осталось без кворума и могло дальше обсуждать всё что угодно в каком угодно порядке, но принятые решения никакой легитимностью обладать уже не могли. Говорили потом много, красиво и правильно.

Ушедшие большевики прислали депутата от Петроградской губернии Фёдора Раскольникова. Тот официально уведомил Собрание о сознательном уходе с него их фракции. Пафос его выступления заключался в том, что своим октябрьским переворотом его партия создала такое великое благо, для осмысления которого оставалось мало времени до дня голосования, поэтому избиратели не смогли сориентироваться и адекватно выразить свою волю. Учредительное собрание в его нынешнем составе явилось результатом того соотношения сил, которое сложилось до большевистского переворота, его большинство избрано по устаревшим партийным спискам и выражает вчерашний день революции. Как и почему списки кандидатов в депутаты к 12 ноября смогли устареть, 26летний мичман из Кронштадта объяснять не стал. Да и вряд ли такая нелепая мысль адресовалась прекрасно разбиравшимся в деле присутствующим: её приготовили для не посвящённых в политические тонкости народных масс.

От левых эсеров снова выступил Исаак Штейнберг. Он долго уговаривал принять хотя бы часть советской декларации, касающуюся вопроса о мире, и называл её почему-то резолюцией, внесённой его фракцией. Представитель меньшевистского крыла социал-демократов, посланный в Учредительное собрание воинством Юго-Западного фронта, Александр Трояновский напомнил, что власть Совета народных комиссаров не признаётся на большей части территории страны, поэтому мирные переговоры должны вестись только от лица собравшихся здесь народных избранников. После нескольких выступлений депутатов от национальных окраин прения закрыли, а дальше совершили очередную непоправимую оплошность: решили голосовать поимённо по вопросам мира и земли в конце заседания.

Была уже глубокая ночь, поимённая форма требовала немалого времени, а обсуждение закона о земле ещё даже не начиналось. После этого попросивший слово народный комиссар государственных имуществ Владимир Карелин, избранный по Харьковскому округу от левых эсеров, сообщил об уходе с заседания своей фракции следом за большевиками. Проводить поимённое голосование стало проще, но легитимность Учредительного собрания растаяла окончательно.

Дальше события развивались с невиданной скоростью.

Стоило Виктору Чернову огласить проект основного закона о земле из десяти пунктов, внесённых партией социалистовреволюционеров, как перед ним вырос матрос Анатолий Железняков:

– Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому что караул устал.

– Какую инструкцию? – спросил Чернов. – От кого?

– Я являюсь начальником охраны Таврического дворца и имею инструкцию от комиссара Дыбенко.

– Все члены Учредительного собрания также очень устали, но никакая усталость не может прервать оглашения того земельного закона, которого ждёт Россия. Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила, – спокойно парировал Чернов и продолжил заседание.

На употребление силы Железняков полномочий не имел, да и председательствующий не думал подчиняться какому-то матросу. Однако он быстро сориентировался и предложил принять без прений оглашённую часть закона о земле, причём сделать это простым поднятием рук. Депутаты последовательно отменили только что принятое решение о поимённом голосовании, а затем утвердили зачитанные пункты.

Потом Чернов зачитал декларацию по вопросу мира. Кончалась она словами:

 

«Избрать из своего состава полномочную делегацию для ведения переговоров с представителями союзных держав и для вручения им обращения о совместном выяснении условия скорейшего окончания войны, равно как и для осуществления решения Учредительного собрания по вопросу о мирных переговорах с державами, ведущими против нас войну. Данная делегация имеет под руководством Учредительного собрания немедленно приступить к исполнению возложенных на неё обязанностей. В состав делегации предлагается избрать представителей различных фракций на пропорциональных началах».

 

Большинство поддержало декларацию, но никто не предложил тут же сформировать персональный состав такой делегации.

Напоследок приняли постановление о государственном устройстве России, ради которого их и созывали по акту Великого князя Михаила Александровича:

 

«Именем народов, государство Российское составляющих, Всероссийское учредительное собрание постановляет: государство Российское провозглашается Российской демократической федеративной республикой, объединяющей в неразрывном союзе народы и области, в установленных федеральной конституцией пределах, суверенные».

 

Заключительное голосование касалось времени следующего заседания. За возобновление занятий в полдень высказалось лишь двенадцать человек, а большинство предпочло снова собраться в пять часов пополудни.

Матрос Железняков и подчинённый ему караул терпеливо дождались объявления заседания закрытым, что произошло в четыре часа сорок минут наступившего праздничного дня – Богоявления.

По народным приметам, в такую ночь вылезает из всех щелей всякая нечисть и свободно разгуливает по земле до рассвета.

Уходя, охрана надёжно заперла и заколотила двери Таврического дворца, чтобы народные избранники не смогли туда возвратиться.

Домой Крапивников вернулся в половине шестого. Встревоженная Зинаида, разумеется, не спала:

– Где ты пропадал, Шура? Отчего так поздно?

– Я был на казни нашей России, – ответил Александр, с трудом сдерживая слёзы. – Прав дядя Пьер: мы падаем в бездну.

 

* * *

Календарный год завершается 31 декабря, но политический – не всегда синхронно с ним. Девятисот семнадцатый, ставший трагическим для десятков миллионов людей, продлился ещё почти неделю и кончился 6 января года следующего. Именно в этот день Центральный исполнительный комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов издал декрет о роспуске Учредительного собрания. Главная мотивировка звучала так:

 

«Учредительное собрание, выбранное по спискам, составленным до Октябрьской революции, явилось выражением старого соотношения политических сил, когда у власти были соглашатели и кадеты. Народ не мог тогда, голосуя за кандидатов партии эсеров, делать выбор между правыми эсерами, сторонниками буржуазии, и левыми, сторонниками социализма».

 

Правильно: не мог. Но почему? Потому что социалистыреволюционеры к моменту выборов были едины, а их пробольшевистское левое крыло оформилось в самостоятельную политическую партию лишь после всенародного голосования, на учредительном съезде, проходившем с 19 по 28 ноября. Однако все её руководители так или иначе прошли по общепартийному списку в депутаты и образовали в Учредительном собрании свою фракцию.

С бессовестной лжи, рассчитанной на дилетантов и недоумков, и началась, как заявляли потом большевики, «новая эра в истории человечества». С этого дня Россия, ещё цеплявшаяся накануне за края пропасти руками большинства избранных всем народом депутатов, низринулась в пучину бед, окончательно выбраться из которых не может и поныне.

 

Купавна – Москва, 7 июня – 20 декабря 2024 года

 

 

---

i. Роман второй из цикла «Четвертое благословение». Окончание. См.: НЖ, № 320, 321, 2025. Также см.: «На краю бездны». Роман первый: НЖ, № 293, 2018. © Андрей Николаевич Красильников.↩

ii. См. Первую часть романа.↩

iii. Совет народных комиссаров на две трети составили из будущих врагов народа, уничтоженных затем в тридцатые годы. Четверых «врагов» разоблачить не успели изза их ранней смерти. (А.К.)↩