Андрей Красильников

 

Семнадцатый год

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ^[1]

 

Жизнь в Губернске показалась Зинаиде Крапивниковой на удивление скучной. Провинциальный быт ее не тяготил: к нему она давно привыкла. Однако здесь он был особенно однообразным. Возможно, ей так только казалось, поскольку обширных знакомств, будучи не слишком общительной по природе, она не завела и полностью посвятила себя обучению сына, племянника и племянницы, которую отец категорически не желал отпускать из родного дома, считая не очень благородным занимать место в институте при живых родителях, когда теперь так много сироток из-за этой ужасной войны.

Жизненная строгость сполна проявлялась в Зинаиде и как в педагоге, поэтому она с самого начала внушила своим ученикам, что в классе она для них не мать и не тетка и будет требовать прилежания без всяких поблажек. Обладая каллиграфическим почерком, Зинаида всячески пыталась передать им свой навык и постоянно злилась на себя, видя тщетность этих усилий. Ей казалось, что причина кроется в ней самой, в ее неумении правильно объяснить и показать. Насколько же проще учить правописанию: есть правила, есть из них исключения и всё надо прочно вбить в юные головы. А чистописание зубрежкой не взять – оно сродни рукоделию, хотя и много сложней.

Однажды она всё-таки решилась пожаловаться брату на его детей. Он спокойно выслушал и тут же возразил:

– Тебя же не смущает, что рисуют они по-разному. Почему у изображенных ими кошек и собак хвосты могут отличаться, а у начертанной ими буквы Ц – нет? Видела бы ты, с каким почерком мне постоянно приходится иметь дело, причем у вполне образованных людей, а не только у малограмотных просителей.

– Нет, Саша, ты не прав: учить надлежит всему лучшему. Рисунок – это художество, искусство, где ценится индивидуальность, а в каллиграфии ей не место: всё должно быть по прописям.

– Да мы преступников зачастую изобличаем лишь по почерку! Будь он у всех людей одинаково примерным, многие злодей гуляли бы сейчас на свободе.

Но строгая учительница оставалась непреклонна и выше шести баллов по чистописанию не ставила даже очень старавшемуся не огорчать мать собственному сыну.

Мальчик хорошо успевал по всем предметам. Больше всего ему нравилась арифметика. Он решал задачи быстрее всех и даже научился сам их придумывать, что выдавало его способность к творческому мышлению. Пытался даже сочинять стихи: лирические, передававшие его собственное настроение:

 

                  В деревне как там хорошо:

                  Бегут ручьи, цветут цветы,

                  И солнце светит так светло,

                  Кругом всё зелень и цветы.

                  А в городе кругом всё грязь,

                  Вода и стук, цветов совсем не видно тут,

                  И солнце светит как-то серо,

                  Кругом туман, и дождь идёт.

                  И хочется в деревню.

 

Не лежала душа у матери отдавать его осенью в кадетский корпус. Умом она понимала, что ребенок принадлежит роду, где непременной традицией стало военное обучение. Даже деверь, ушедший впоследствии со службы и поступивший на философский факультет столичного университета, прежде побывал не только в кадетах, но и в юнкерах. Расставание с сыном привело бы к полному изменению ее образа жизни, смысл которой в последнее время сводился исключительно к пестованию единственного отпрыска. Хотя дела имения были тоже важны и отнимали немалое время, в воспитании сына видела она свое главное предназначение.

– Ты у нас профессиональная помещица, – обронил как-то брат, восхищаясь ее умелым ведением их общего хозяйства.

– Нет, я – профессиональная мать, – ответила она ему.

Смерть Никиных родного деда и деда двоюродного сильно упрощала задачу Зинаиды. Оставалось лишь уговорить мужа отдать ребенка в классическую гимназию. Ради этого она была готова переехать в Петроград, а если нужно, то и в Выборг.

Поскольку главной поборницей воссоединения их семьи оставалась свекровь, Зинаида в Губернске еще больше сблизилась с ней. В сущности, Вера Сергеевна относилась к невестке неплохо, а в том, что она больше преследовала интересы собственного сына, усматривать что-либо предосудительное было бы нелепо: для любой матери это абсолютно естественно. Во время хлопот по поводу пенсии за мужа генеральша обратилась за помощью к Зинаиде, и та писала за нее всяческие прошения своим образцовым почерком.

Однажды невестка заявила свекрови:

– Наверное, последние месяцы проводим мы вместе: весной уеду в Прут, а осенью думаю перебираться к Шуре, чтобы там и Нику учиться отдать.

– Ты хочешь уехать в Выборг?

– Если там есть подходящая классическая гимназия, почему бы и нет. В крайнем случае осядем в Петрограде.

– Разве вы не отдаете мальчика в кадеты?

– Если отдать его в кадеты, я не буду нужна рядом и останусь в имении. А так мы смогли бы жить вместе всей семьей: надеюсь, Шуру не отправят ближе к фронту.

Вера Сергеевна сильно призадумалась. С одной стороны, она была внучкой адмирала, дочерью генерала, женой генерала и надеялась стать матерью и бабушкой генерала. С другой стороны, подтекст предложения невестки ей нравился.

– Наверняка в этой финской дыре что-нибудь да найдется. Хотя бы на первое время. А там и самого Шуру могут перевести в Петербург (свой родной город она по-иному называть отказывалась).

Зинаида осталась вполне довольна реакцией свекрови и в тот же день написала обстоятельное письмо мужу.

 

В понедельник бастовал уже весь Петроград. Не только рабочие со служащими, но и солдаты.

Павловский батальон начал даже днем раньше, когда нижние чины, покинув казармы, затеяли перестрелку с пытавшейся их урезонить конной полицией. Зачинщиков побега в конце концов поймали и спровадили в Петропавловскую крепость. Туда же в превентивных целях отправили и сотню с лишним известных в городе революционеров.

Утром взбунтовался и Волынский полк. Тот самый, что накануне поливал из пулеметов толпу на Знаменской площади. За ночь солдаты переосмыслили произошедшее, на построении после завтрака одна из рот заявила об отказе подавлять митингующих, разогнала своих офицеров и убила командира. Другие роты ее поддержали. Вскоре к волынцам присоединились запасные батальоны Литовского, Московского и Преображенского лейб-гвардейских полков, а также 6-го гвардейского саперного полка. Командира последнего солдаты застрелили.

Рабочих же на улицы Петрограда вышло с четверть миллиона.

Если кто и хотел в городе работать, то лишь члены Государствен-ной думы. Но именно им того теперь не дозволялось.

Ничего глупее в тот день и не придумать! Однако дряхлеющий на глазах председатель Совета министров дрожащей рукой нажал на спусковой крючок. Вчерашний бунт в одно мгновение превратился в самую настоящую революцию: неорганизованная масса обрела вождей в лице политической оппозиции.

Самим же оппозиционерам Дума больше не была нужна. Их амбиции и раньше простирались много дальше Таврического дворца. Сейчас же к властолюбивым депутатам, мечтавшим стать генералами, готовая армия пришла сама. Только становись во главе и командуй. Они тотчас это осознали и, нисколько не переживая из-за царского указа, почувствовали себя полноценной властью.

Не понимали они тогда, что петух, даже расправивший крылья, может взлететь лишь над своим насестом – и то ненадолго: в конце полета он неизбежно окажется на земле. В тот момент им казалось, что они сумеют воспарить.

Однако и курицы тоже поверили в петушиную способность. Солдатам, сбежавшим от своих командиров, такие вожаки вполне пришлись ко двору.

Первым распетушился сам думский председатель Родзянко, нисколько не подозревавший, что в суп угодит раньше других своих коллег. Он придумал и возглавил некий Временный комитет Государственной думы (времени ему история отмерила ровно три дня). А еще прошлым вечером, до объявления перерыва в думских занятиях, он решил открыть царю глаза на происходящее, нутром почуяв, что того неверно и неполно информируют, и отправил ему предельно эмоциональную телеграмму. От самого себя, ни с кем из депутатов не обсудив. Кончалась она в повелительном наклонении: «Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять всё население». Не об ответственном министерстве написал, а о лице, хоть и вызывающем всеобщее доверие, но назначаемом по-прежнему самодержцем. Слукавил с двумя целями: во-первых, император скорее согласится на очередную замену председателя Совета министров, чем на передачу Думе полномочий самой его назначать, во-вторых, втайне надеялся, что таким лицом Николай выберет именно его. Теперь же, когда он оказался во главе комитета, состоящего из представителей всех думских фракций (и добавленного к ним коменданта петроградского гарнизона), провозгласившего себя Комитетом членов Государственной думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями, кого же, как не его, ставить председателем нового правительства!

Старое тем временем собралось в Мариинском дворце. Министры быстро убедили друг друга, что сделать ничего не могут, да и не хотят, о чем дали царю свою телеграмму, попросив его избавить их от бремени власти и назначить взамен лицо, пользующееся общественным доверием. Повторили слово в слово мысль Родзянко, хотя с ним и не сговаривались. О конкретной персоне все деликатно умолчали – кто по понятной причине, кто – из-за полного безразличия к судьбе собственного отечества.

Ответа из Ставки не последовало.

Тогда расхрабрившийся петух выманил в Мариинский дворец брата царя, Михаила Александровича, жившего с семьей в Гатчине. Решил использовать его как посредника в диалоге с Николаем. Безволие Великого князя проявилось сполна: приехал по первому зову, а поставленную перед ним Родзянко и невесть откуда взявшимся на переговорах князем Голицыным задачу полностью провалил. Говорил он не с Николаем, как его просили, а всего лишь с начальником штаба генералом Алексеевым, просил не ответственное министерство, а просто другое правительство во главе с уважаемым общественным деятелем, ответственным (Великий князь это особо подчеркнул) единственно перед Государем императором, и даже назвал его имя – князь Георгий Львов. Да еще в конце присоветовал брату не ехать в Царское Село и оставаться в Ставке.

Таких коленцев никто от него не ждал: просили лишь внушить Его Императорскому Величеству, что усмирить разросшееся до крайнего предела народное волнение можно только дарованием ответственного министерства. Не самому же Родзянко было в очередной раз объяснять это государю!

В итоге Михаил только всех обнадежил, дела не сделал, да еще всполошил всех в Зимнем дворце своим появлением на ночь глядя. Но не сплотил вокруг себя остававшиеся там верные престолу войска, а напротив – приказал вывести их всех восвояси. Сам же под покровом ночи тайно перебрался на частную квартиру, боясь быть узнанным непредсказуемой толпой.

Ставка Родзянко на Великого князя оказалась заведомо проигрышной. Председатель Государственной думы исходил из собственного представления о личной ответственности за судьбу отечества. У него, богатого, но не очень знатного дворянина, она была одной, а у брата, сына и внука императора – совсем другой. Михаил Александрович ответственность никогда и не ощущал. Да и не возникало у этого денди такой необходимости. Провозглашенный после неожиданной смерти брата Георгия наследником престола в двадцать лет, он перестал считаться таковым в двадцать пять. А в двадцать восемь, служа эскадронным командиром кирасирского полка, увлекся женой поручика своего эскадрона, разведенной прежде с первым своим мужем. Если бы он думал о России, о династии, ограничился бы банальным гарнизонным романом наподобие описанного Александром Куприным в «Поединке». Разумеется, его императорскому высочеству всё бы сошло с рук. Даже появление внебрачного ребенка, что у Романовых не раз случалось и прежде. Но Великий князь возжелал непременно сочетаться браком с отныне дважды разведенной особой. Он обманул августейшего брата, которому многократно обещал не совершать подобный поступок, и втихаря обвенчался за границей, что вынудило Николая учредить опеку над личностью, имуществом и делами нашкодившего эгоиста. Дело происходило в эпоху истинной гласности, когда никаких закрытых указов не существовало, и любой обыватель смог прочитать о том в газете и злопыхать в самый канун трехсотлетнего юбилея Дома Романовых. Большего стыда династии терпеть не доводилось за все свои три века!

С началом Великой войны Михаил упросил брата вернуть его в армию, и тот дал под его начало вновь образованную дивизию, тут же сделав генералом, а спустя полгода одарил Георгием за храбрость в боях. Но главной наградой стало признание царем его семьи: жена и сын получили графские титулы.

Однако отвагой на фронте трудно было тогда удивить, а к политике Михаил продолжать проявлять полное безразличие. Он не присоединился к требованию других Великих князей удалить от двора проходимца Гришку Распутина, а позднее не подписал прошение о смягчении судьбы его убийцы Дмитрия Павловича, своего кузена. И в том и в другом случае его мало волновало происходящее, а в январе семнадцатого, сказавшись больным, он устранился от командования кавалерийским корпусом и уединился с семьей в Гатчине. В столицу ездил лишь ради увеселений. В день убийства пристава на Знаменской площади приезжал с супругой в театр, но, узнав о злодеянии, сам убоялся идти на спектакль, пересидел его на квартире своего секретаря Джонсона, забрал по окончании представления жену и укатил назад в Гатчину.

Другие почитали бы за счастье столь высокое происхождение, а Михаил видел в нем свое несчастье – милый, внимательный к людям человек. Позвал его председатель Государственной думы – почему бы не приехать. Попросил связать с братом – отчего бы и нет. Не подошел к проводу сам государь – не обижать же отказом от общения начальника его штаба...

На что надеялся Родзянко, вызвав его в столицу? На сплочение верных войск против мятежников? Бесполезно. На самостоятельную роль в развернувшейся политической борьбе? Наивно. На серьезный доверительный разговор с государем? Даже последнее оказалось непосильно для человека, привыкшего жить в свое удовольствие и ничем себя не волновать под предлогом возможного обострения язвы желудка.

Делавшие ставку на эту безликую фигуру либо не понимали ее глубинного существа, либо использовали как ширму для маскировки собственных интересов.

Видимо, Родзянко рассчитывал получить по рекомендации Великого князя должность главы правительства. Однако жестоко просчитался. Если инспирированный им контакт двух братьев и имел какой-то результат, то только в оглашении имени князя Георгия Львова как наиболее авторитетного в широких кругах общественного лица.

От сообщений Михаила, полученных по телеграфу, Николай просто отмахнулся: велел ответить тому, что, напротив, немедленно выедет в Царское, а по приезде сам разберется с правительством. Но телеграмма князя Голицына его по-настоящему разозлила: где это видано, чтобы Совет министров постановлял самораспуститься! Кому позволено покидать посты, полученные по высочайшему указу?! К тому же в момент сурового противостояния с врагом внешним и врагом внутренним.

От прилива гнева государь собственноручно начертал ответ обезумевшему премьеру: «Лично вам предоставляю все необходимые права по гражданскому управлению. Относительно перемен в личном составе: при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми».

Телеграмма ушла за тридцать пять минут до окончания рокового для России дня. Ушла в никуда, поскольку правительства, чьи полномочия она подтверждала, уже не существовало, и получателя у нее не оказалось.

Двадцать седьмое февраля прочно закрепилось в исторической памяти как день низвержения самодержавия.Судите сами: о каком самодержавии могла идти речь, когда все его опоры рухнули разом, а сам самодержец этого даже не смог осознать. Формально император оставался во главе государства и на следующий день, и первого марта, и даже второго. Но негласный общественный договор, позволявший ему пребывать в прежнем качестве, больше не действовал. Самодержавие на то и самодержавие, чтобы один человек держал все бразды правления в своих крепких руках. Уронишь – больше не поднимешь.

Если бы, сопоставив содержание двух обращений – брата и князя Голицына, Николай издал бы манифест о назначении председателем Совета министров хоть всеми любимого князя Львова, хоть посланного на подавление восстания генерала Иванова, с предоставлением тому самому права рекомендовать на ответственные правительственные посты, он, возможно, ненадолго сохранил бы лицо самодержца, пойдя при этом на значительные уступки. Впрочем, чисто формальные: ведь кого-либо из протеже нового премьера мог бы потом не утвердить или отставить. Но внешне это выглядело бы как победа революции, шаг вперед после октября девятьсот пятого. Предоставление всех прав по гражданскому управлению дезертиру – в сущности, пустому месту – означало разрыв цепочки властных отношений: один ее конец всё еще оставался у монарха, второй рухнул оземь.

Вот почему считается, что самодержавие перестало существовать как политическая реальность именно двадцать седьмого февраля тысяча девятьсот семнадцатого года.

 

Георгий Крапивников в понедельник должен был вернуться на службу из краткосрочного отпуска, полученного по случаю крестин сына. На Выборгской стороне, на Успенской улице, где квартировала его семья, пополнившаяся теперь не только продолжателем рода, но и переехавшей туда счастливой бабушкой, таких бесчинств, как в других частях города, не творилось, хотя и жили там, в основном, заводские рабочие. Однако они уходили митинговать за Неву, по Литейному мосту, а на самой Выборгской, можно даже сказать, было относительно спокойно, если не считать походя разбитых витрин магазинов. О происходящем в центре Петрограда доносили лишь слухи, но, погруженный в семейные заботы, Георгий всё воскресенье из дома не выходил, а прислуга не решалась пересказывать услышанное на улице, зная суровый нрав жандармского офицера и его нелюбовь к досужим домыслам, без которых никогда не обходилось ни одно сообщение с места любого скандального события.

Утром Крапивников, простившись с женой, матерью и младенцем, отправился в Выборг. Извозчик лихо повез его привычным путем, но возле Крестов был остановлен какими-то возбужденными личностями. Георгий сразу по их виду догадался, что это сбежавшие из тюрьмы уголовники.

– Ну-ка слазь! – грубо потребовал один из них.

– Ты кто такой? – по привычке рявкнул на него ротмистр.

– Кто я, тебе знать уже поздно. А кто ты, видно по форме. А ну, братва, бей жандарма!

То, что еще осталось от Георгия Крапивникова, через несколько минут было с гиканьем только что освобожденных арестантов и под аплодисменты толпы сброшено в Неву.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

 

Александр Крапивников поездку на крестины племянника совместил со служебными делами, поэтому никакого отпуска не брал и уже на следующий день вернулся в Выборг. Однако еще по дороге на вокзал, проезжая Литейный мост, своим острым глазом выхватил из общей панорамы две странные сцены: ребятня, вроде бы не чумазая и не в лохмотьях, с криком «Хлеба! Хлеба!» носится по проезжей части, и мастеровые, кучно стоящие на набережной, словно готовящиеся к какому-то совместному походу.

Наутро узнал о хлебных волнениях в Петрограде и догадался, что зацепил взором их увертюру.

Дальнейшие новости из столицы поступали от приезжих и распространялись из уст в уста, причем полушепотом. Но даже со скидкой на обычное в таких случаях преувеличение от одного рассказчика к другому положение представлялось Александру беспросветно мрачным. Особенно тревожно выглядели сообщения о поведении солдатской массы в резервных батальонах, никогда не отличавшихся образцовой дисциплиной. Крапивников прекрасно понимал, что бацилла неповиновения начальству мгновенно перекинется и на их гарнизон, как только до нижних чинов дойдут вести с невских берегов.

Однако армейское начальство к такой опасности никак не готовилось. Дни текли своим чередом, таяли драгоценные часы и минуты, когда еще можно было создать необходимый настрой в каждой из дивизий. И странно, что при таких масштабных волнениях в полутораста километрах нет команды выдвинуться на их подавление.

Петроградское телеграфное агентство сообщало о боях на Западном фронте (у Митавского шоссе газовые атаки произведены нашими, а под Ковелем – противником), на Румынском (двадцать шестого февраля потеряли ряд высот, пытаемся их вернуть), на Кавказском (наши части заняли Сеннэ и Сахмэ), однако молчало о кровопролитии на улицах Петрограда. Официальное извещение о происходящем в столице пришло лишь двадцать восьмого февраля от генерал-губернатора Финляндии Зайна. Он требовал от выборгского губернатора фон Фалера принять меры к усилению полицейского режима.

Александр надеялся узнать подробности от кузена Жоржа, возвращавшегося из Петрограда. Однако тот почему-то не приехал в положенный срок. И даже весточки никакой не прислал.

Тем временем солдаты местного гарнизона, в восторге от столичных новостей, высыпали из казарм, шатались по городу, горланили, палили в воздух. К ним присоединялись и многие обыватели. Офицеры же, испытывавшие шок как от общей ситуации, так и от поведения своих подчиненных, никаких действий не предпринимали и отсиживались по домам.

В самом же Петрограде творилось невообразимое. Вся солдатня взбунтовалась как один. Офицеров, полицейских, просто подозрительных для распоясавшейся толпы лиц убивали прямо на улице, многих – с звериной жестокостью, внезапно обнаружившейся даже в тихих на вид людях. Никакие правительственные учреждения не работали, зато стали возникать новые: следом за Временным комитетом Государственной думы образовался Совет рабочих депутатов. Самозванцы начали расклеивать по городу свои листовки. Призывали продолжать убийство городовых, околоточных и прочих полицейских. Но при этом просили не громить магазины и не грабить частные квартиры. К первому читающие прислушивались, ко второму – не очень.

Не зная, на чем еще выместить накопившуюся злобу, толпа рвала трехцветные государственные флаги. Взамен вывешивала одноцветные, красные.

Утром в столицу на поезде из Москвы благополучно приехал князь Львов.

Георгию Евгеньевичу шел пятьдесят шестой год. Происходил он по прямой мужской линии от легендарного Рюрика и реальных князей Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Их потомок Федор Ростиславич Чермный, живший в тринадцатом веке, женился на дочери хана Золотой Орды и получил от него ярлык на княжение в Ярославле. С тех пор уже его потомки именовались князьями Ярослав-скими, а в честь одного из них – Льва Даниловича – стали Львовыми. И если сын его еще писался Львовым-Ярославским, то внук Андрей Дмитриевича известен лишь по первой части фамилии. Георгию Евгеньевичу этот князь приходился пращуром в двенадцатом колене.

За прошедшие четыре столетия некогда влиятельные Рюриковичи превратились в заурядных провинциальных помещиков, владевших имением в Алексинском уезде Тульской губернии. Впрочем, село Поповка, где они в последнее время обитали, к самим Львовым никакого отношения не имело: оно досталось матери Георгия Евгеньевича в наследство от дальней родственницы. Однако это позволило ее мужу участвовать в уездных дворянских выборах и стать алексинским предводителем.

После недолгого пребывания в этой роли Евгений Владимирович с женой и детьми уехали жить в столицу Саксонии Дрезден, где и родился их четвертый сын Георгий, и Львовы вернулись в Россию.

Непрактичный глава семейства довел имение жены до разорения, из-за чего будущему политику после окончания юридического факультета Императорского Московского университета пришлось развернуть там собственное фермерское хозяйство. Одновременно началась его карьера земского деятеля: сначала в уезде, а потом в губернии. В начале нового века он стал председателем Тульской губернской земской управы и оставался таковым до избрания в Первую Государственную думу. За это время побывал и главноуполномоченным общеземской организации помощи больным и раненым воинам в ходе Русско-японской войны, о чем уже говорилось, а в 1914 году возглавил созданный с аналогичными целями Земский союз.

С тех пор авторитет его рос как на дрожжах. Всякий разговор о необходимости поставить во главе правительства лицо, пользующееся широким общественным доверием, подразумевал назначение председателем Совета министров именно князя Львова.

Вот почему Михаил Александрович в разговоре с генералом Алексеевым назвал это имя: предложить другое его не просили. Да другого он, далекий от политических интриг, просто и не знал.

Находясь в Москве, Георгий Евгеньевич не ведал о подробностях петроградских событий, но нутром почувствовал, что в игру пора вступать и ему. И вот он в Таврическом дворце. Однако там его никто не ждет: всеми делами энергично заправляет Родзянко, которого все принимают чуть ли не за нового императора. Да и сам он в свою спасительную миссию, кажется, уже поверил и вершителем судьбы государства себя возомнил. Будучи всего лишь председателем самопровозглашенного комитета отправленной на каникулы Думы, обратился в покинутую Государем Ставку и к командующим фронтами как глава временного правительства. В Ставке за главного, в отсутствие царя, разумеется считался генерал Алексеев. И Родзянко убеждает его остановить карательную экспедицию генерала Иванова: мол, все войска в столице послушны новому правительству, стоящему за незыблемость монархического строя. А раз так, то к чему чрезвычайные меры.

На том и кончился месяц февраль, давший имя событию, которое поначалу назовут Великой русской революцией, а потом скромно – Февральской.

И хотя главные перемены лишь только предстояли, в последний месяц зимы действительно свершилось необратимое: двадцать седьмого февраля фактически рухнуло самодержавие, а уже двадцать восьмого страна подчинилась каким-то самоназначенцам и фактически управлялась только ими.

При этом Государь император думал исключительно о собственной семье, к которой всеми возможными путями пытался прорваться, бросив свой командный пункт. Для многих к тому моменту он уже перестал существовать как политический идол.

Первого марта заявили о своих претензиях еще бóльшие самозванцы – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, мгновенно окрещенный остроумцами «советом собачьих и рачьих депутатов». И тут же, злоупотребив влиянием на типографских работников, закрыл все газеты, кроме собственной.

А ведь законный всё еще глава государства правительство отставлять и не думал: оно само разбежалось.

 

Первого марта в воздухе повисло неслыханное прежде слово отречение. Его и раньше произносил бывший председатель Государ-ственной думы Александр Иванович Гучков, заседавший теперь в Государственном совете. Из-за активного неприятия Распутина и интриг против него августейшая супружеская пара считала Гучкова своим личным врагом. Сам же он был одержим идеей отречения непопулярного монарха в пользу несовершеннолетнего сына Алексея при регентстве Великого князя Михаила Александро-вича. Он высказывал эту идею и раньше, а ныне, при фактическом падении самодержавия, принялся еще громче ее отстаивать.

Слухи о таком проекте достигли ушей и самого Михаила. Поэтому он согласился подписать составленный его дядей Павлом Александровичем и кузеном Кириллом Владимировичем проект манифеста о полной конституции русскому народу. Текст его, после лукавых слов о давнем намерении переустроить государственное управление на началах широкого народного представительства, остановленных войной, гласил: «Представляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжить прерванные указом Нашим занятия Государственного совета и Государственной думы, поручая председателю Государственной думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с Нами озаботится созывом законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным проекта Основных Законов Российской Империи». С манифестом этим предполагалось встретить царский поезд и чуть ли не силой вынудить Николая его утвердить.

Однако путь государя к семье оказался витиеватым и тернистым.

 

Днем первого марта состав прибыл не в Царское Село, а на станцию с символическим названием Дно.

Выбраться со дна, куда ее ввергла спонтанная, никем не руководимая революция, империя уже не сумела.

От станции Дно путей у Николая было целых три, как у былинного рыцаря.

Один продолжал взятый курс на Царское. Но его перерезали бунтовщики.

Другой лежал назад, в Могилев, в Ставку. Его император отверг.

Оставался третий — в Псков, с надеждой оттуда, дав крюка, всё же добраться до главной цели назначения. Да и верные войска были там, была прямая связь с внешним миром.

Поехали по третьему пути.

В Пскове уже ждал проект манифеста, передававшего Государственной думе полномочия назначать всех министров, перед ней же и ответственных.

Не стал Государь его подписывать: и ответственность с себя снимать считал не вправе, и четырех ключевых членов кабинета уступать депутатам не собирался.

Однако ему внушили, что время компромиссов прошло. И к полуночи он сдался. Подписал и манифест, и поручение Родзянко составить новое правительство на его усмотрение.

Не сумел царь лишь одного: ответить самому себе на вопрос, зачем с таким очевидным решением требовалось так долго тянуть.

 

Первого марта Зинаиде Крапивниковой исполнилось тридцать семь лет.

Она появилась на свет в несчастливый для России день – правда, ровно годом раньше, поэтому всегда подчеркивала, что стала на ноги еще при Александре Освободителе.

День рождения – не именины: гостей по такому поводу не приглашают, да и знают о нем лишь самые близкие. Поздравили брат, невестка, племянники и самым первым, разумеется, Ника.

К вечеру подоспело и письмо от мужа.

Зинаида настороженно вскрыла конверт. Обычно Шура посылал открытки. Видать, дело серьезное.

И действительно: послание оказалось обстоятельным и не ограничилось дежурными поздравлениями и пожеланиями. Писал Александр в основном о будущем сына. Он соглашался отступить от семейной традиции и определить ребенка в классическую гимназию. Более того, предлагал сделать это в Губернске или другом городе по ее выбору, поскольку переезд не только в Выборг, но даже в Петроград теперь опасен из-за сложной обстановки и чрезмерной политизированности общественной жизни, менее заметной в провинции. Конечно, всё это излагалось эзоповым языком из-за военной цензуры, но Зинаида догадалась, что в столице и вокруг нее творится нечто ужасное. Вспомнила она первую революцию, длившуюся два с лишним года, и поняла, что новая смута, по прогнозам мужа, может продлиться не меньше. Единственное не укладывалось у нее в голове: как подобная внутренняя неурядица может сочетаться с затяжной войной.

Казалось бы, камень должен был свалиться с ее души от Шуриных слов, но стоящая за ними тревога передалась и ей. Хорошо зная мужа, она понимала, что за отказом отдать сына в кадеты кроется его сомнение и в собственном выборе жизненного пути. Неужели перспективы настолько мрачны, что потомственный русский офицер, умница и храбрец, явно впадает в уныние? Привыкший и любящий шутить, на сей раз Шура ни разу не смягчил тон письма какой-нибудь успокоительной остротой. В этом тоже был свой знак, не понятный никакой цензуре.

Вечером она поделилась мыслями с братом. Тот, конечно же, кинулся ее успокаивать, но ни одного подозрения не опроверг. По большому секрету он поведал о телеграмме, поступившей в губернскую администрацию из Государственной думы с сообщением о замене правительства. Однако чиновники благоразумно решили дождаться какого-либо подтверждения от председателя Совета министров, старого или нового, поскольку не в полномочиях думцев менять гражданское управление, и сомнительную телеграмму положили под сукно.

Ночью Зинаиде снова приснился страшный сон, впервые виденный летом девятьсот пятого года: сначала в окно ее спальни влетел, разбивая стекло, камень, а следом – горящая головешка, от чего всё вокруг занялось пламенем.

 

Первое марта продолжало быть несчастливым днем для династии: Александра Второго убили, на сына его покушались, а внука приговорили к отречению.

Сам внук о том даже не догадывался, надеясь сделанной бунтовщикам уступкой погасить новый всеохватный пожар. Как человек, мыслящий исключительно стереотипами, он не понимал разницы между ползучей революцией двенадцатилетней давности и нынешней взрывной.

Да и не знал, что самодержавие, за которое он так отчаянно цеплялся, низвергнуто еще двумя днями раньше.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

 

Когда начались переговоры по телеграфу между командующим Северным фронтом генералом Рузским и председателем Государ-ственной думы Родзянко, наступило уже роковое второе марта.

Рузский выполнил поручение Государя и передал его манифест, а также поручение своему собеседнику составить новый кабинет министров.

Казалось, Родзянко получил наконец то, что так давно хотел. Ему бы наутро распубликовать царский манифест и образовать правительство. Однако Михаилу Владимировичу больше хотелось иметь дело со своим податливым тёзкой, чем с упрямым Николаем. И он ошарашил Рузского самолично придуманной легендой, будто бы манифест запоздал, был бы благосклонно принят днем раньше, а теперь бунтовщикам подавай отречение императора в пользу сына при регентстве до его совершеннолетия родного дяди. Да еще добавил, что правительство и так только что сформировано, без всяких монарших на то поручений.

Родзянко врал как дышал. Заодно напугал, будто бы карательной экспедиции генерала Иванова готовится серьезный отпор, посему лучше его войска отозвать.

Какой отпор? Чей? Взбунтовавшейся солдатни, поубивавшей своих командиров? И кто поведет их против регулярной армии? Дилетанты-комиссары Временного комитета?

Зачем он нес всю эту чепуху, не поймет никто и никогда. О собственной судьбе он точно в тот момент не задумывался, иначе бы не променял синицу в руке в виде премьерского портфеля на журавля в небе, довольно быстро от него упорхнувшего. Быть главой правительства при конституционной монархии означало считаться фактическим первым лицом государства, как в той же Великобритании. Кем еще той ночью он хотел стать?

Служаке Рузскому ответить бы на это, что закон не позволяет живому и здоровому помазаннику отрекаться от возложенной на него миссии. Ведь кончал он Академию Генерального штаба и не мог не знать государственных основ. Но он, генерал-адъютант, член Государственного совета, покорно понес ответ какого-то выскочки своему государю.

Дай он отпор такой наглости, не возникла бы во Временном комитете мысль подкрепить требование об отречении посылкой к царю двух делегатов с готовым текстом. Впрочем, текст этой парочкой – Гучковым и Шульгиным – сочинялся на ходу, уже в поезде.

Но не успели они приехать в Псков, как сам император, получив телеграммы от дяди Николаши и других командующих фронтами, поддержавших требование Родзянко, велел продиктовать тому:

 

«Председателю Государственной думы.

Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительно блага и для спасения родимой матушки-России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы он оставался при Нас до совершеннолетия, при регентстве брата Моего – Великого князя Михаила Александровича.

Николай».

 

Через семь часов из Петрограда приехали, наконец, посланцы самозваного комитета, составившего к тому времени и новое правительство.

И что же они привезли?

Всё то же: отречение в пользу наследника-цесаревича при регентстве Михаила.

А вот и нет! Не будет по-вашему! Будет по-моему! Кто из нас царь?

Николай сам составил акт своего отречения. Но не в пользу малолетнего сына, которого бы после этого у него неминуемо отняли и быстро довели бы до могилы, а в пользу брата.

Получите полноценного государя, а не ребенка! Ах, не нравится? Так не вам то решать.

Манифест гласил:

 

«Ставка

Начальнику штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думою признали Мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с Себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, мы передаем наследие Наше брату Нашему – Великому князю Михаилу Алек-сандровичу, и благословляем его на вступление на престол государства Российского. Заповедуем брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России».

 

Ни одной ссылки на закон! Ни одной юридической подпорки! Как хочу, так ворочу. И адресовано всего-навсего генералу Алексееву.

Может быть, и не пало самодержавие тремя днями раньше?

В качестве последней издёвки над бунтовщиками – указ правительствующему Сенату (как надо бы и манифест ему же) о назначении председателем Совета министров князя Георгия Львова. С временнóй пометой часом раньше манифеста об отречении.

Думаете, вы его премьером назначили? Нет, это Я его правами наделил!

Была еще одна хитрая задумка Николая, не замеченная за сто последующих лет^[2]. Будучи поборником самодержавия, он поручил его упразднение брату, а сам до последнего оставался самодержцем. И именно в этом качестве он на прощание не только сделал новым премьером князя Львова (что некоторыми оспаривается), но и верховным главнокомандующим, вместо себя, Великого князя Николая Николаевича. Последний жест особо показателен: ведь только носитель никем не ограниченной верховной власти вправе самолично издавать подобные распоряжения. Тут Николай даже с думскими делегатами не стал советоваться, настолько очевидным даже им казалось неоспоримое право государя (читай: всё еще самодержца) назначать кого-либо во главе армии воюющей страны.

И царь, и посланные к нему Гучков с Шульгиным, и оставленный соратниками в Петрограде Родзянко, и составившие манифест Великие князья, и командующие фронтами, и другие фигуранты тех событий свято верили, что останавливают большое кровопролитие. Никому из них в голову не приходило, сколь неисчислимыми окажутся впоследствии жертвы их легкомыслия.

Разумеется, каратели под водительством генерала Иванова, соберись они воедино и пойди усмирять бунтующую столицу, пустили бы много больше крови, чем при разгоне мирной демонстрации девятого января девятьсот пятого года. Однако количество пролитой крови отличалось бы, как лужа от моря, в сравнении с пролитой только на Гражданской войне, развернувшейся через год и длившейся несколько лет. А подсчитав еще и миллионы умерщвленных тем или иным образом в последующую треть века!.. А кто-нибудь приплюсует сюда и убиваемых до сих пор по причинам, основы которым положило то же наивное легкомыслие в марте семнадцатого... Не будет преувеличением сказать: все беды России за прошедшие век с четвертью также проистекают от него, от марта.

 

Царя ль свергали, предки, Думу ли,

О нас совсем вы не подумали.

 

Второго марта Александр Крапивников, нутром почуяв, что с кузеном Жоржем стряслось нечто ужасное, отпросился у командования в Петроград и приехал на квартиру к Елене Николаевне ровно в ту минуту, когда следовавшие в другом направлении Гучков с Шульгиным прибыли в Псков.

Застал он ее в слезах. Сквозь всхлипывания она поведала ему в деталях, в чем и с чем отправился муж два дня назад на Финляндский вокзал.

Заночевав, Александр наутро, издали глянув на крестника (осторожная мать не позволила приблизиться к младенцу: мало ли какую заразу мог занести визитёр), отправился на поиски, придав себе еще больший, чем в пути, вид человека из народа. Задумав поездку, он перестал бриться, и теперь двухдневная щетина во многом лишала его облик благородства. На дорогу он умышленно приложился к чарке самого дешевого зелья, чтобы на любой патруль дохнуть плебейским перегаром. Вместо трости, с которой не расставался после ранения ноги, взял с собой простецкий костыль. Узнать в таком клошаре офицера было совершенно невозможно.

На вокзале он подходил к таким же босякам, наливал им пойло из спрятанной в кармане потрепанного пальто фляжки и с профессиональным навыком контрразведчика ненавязчиво расспрашивал о событиях двухдневной давности. Один из опрошенных, назвавшийся Еремеем, оказался на редкость осведомленным.

– Помню-помню тот день. Аккурат тогда из Крестов всех арестантов отпустили. Меня аж холодный пот прошиб, когда услыхал: давно знаю, что от этого сброда добра не жди. И вправду: пошли громить всё направо-налево. Ежели кто из благородных под руки им попадался – кишки выпускали.

Из разговоров с вокзальными носильщиками выведал Александр, что людей в офицерской форме без сопровождения низших чинов они на платформе уже давно не видели: боятся их благородия по одиночке ходить. По домам все попрятались.

Прошел он и недлинный путь от вокзала до Крестов, спрашивая по дороге у подходящих на вид прохожих, не видели ли они в день освобождения заключенных расправы ими над офицером. Мол, жена поискать пропавшего мужа просила, денег хороших дала: полиции-то теперь нет.

Сопоставление сбивчивых рассказов немногих согласившихся ответить не оставляло никаких шансов найти кузена живым. А одна немногословная бабенка на вопрос, где нужно искать, прямо показала в сторону Невы:

– Ищи, милок, где поглыбже.

 

К слову, после событий конца февраля – начала марта Государственная дума постепенно сошла на нет и вскоре тоже прекратила свое существование, а ее председатель, сыгравший ключевую роль, превратился в частное лицо и был тут же всеми забыт.

Однако давайте мы его вспомним. Причем недобрым словом. Иного он не заслужил.

Родзянко положил основу новой русской политической традиции. Потом и другие будут, находясь на вершине власти, подменять государственную мысль собственной дурью, заботу о стране – неосмысленными действиями, ведущими к ее разрушению. Его век длился меньше дня, и всё же именно он стал первым.

 

Текст государева манифеста нисколько не порадовал Родзянко.

А ведь так хотел иметь дело с Михаилом Александровичем! Считал его для себя очень удобным.

Но – в качестве регента, а не полноправного императора.

И не только он: здесь сходились во мнении с ним и другие инициаторы отречения. Мигом вспомнили закон, не позволяющий передавать престол кому-либо, кроме объявленного наследника.

А войска уже присягали Михаилу Второму.

Простой народ в юридической зауми не разбирался и не противился признанию Великого князя как в одной, так и в другой ипостаси.

К формально ставшему в три часа пополудни ушедшего дня императором наутро направилась на аудиенцию смешанная делегация членов Временного комитета и нового правительства. И с наскоку начала уговаривать его не принимать престол и успокоить по-прежнему бунтующую страну обещанием созыва Учредительного Собрания. Правда, уговаривали не все: за немедленное воцарение высказались наиболее значимые министры Гучков (военный и морской) и Милюков (иностранных дел). Первый поневоле: иначе почему не возразил в Пскове против государева решения, второй – поскольку отличался от всех остальных умом и прозорливостью, позволявшими видеть последствия столь безумного шага как потеря привычного олицетворения верховной власти.

Оба не молчали. Милюков вообще соловьем заливался, отстаивая свои доводы. Забыли все, с кем имеют дело.

Михаилу любые заботы – острый нож, особенно государственные. А тут – стать полноправным императором!.. России, может быть, это и нужно. А ему самому абсолютно ни к чему. Разумеется, он согласился с теми, кто отговаривал его вступать на престол. Да их к тому же оказалось большинство. И во главе – Родзянко, сам себе вырывший этим яму. Что ни делает дурак, всё он делает не так. Истина эта сопровождает с тех пор и по сей день всех вершителей российской политики.

Никто ведь и не подумал о главном: кому быть следующим наследником? Даже если воцарение Михаила откладывается до Учредительного Собрания, всё равно кто-то должен занять эту важнейшую государственную нишу. Единственный сын Великого князя не Романов, а Брасов, не член династии. Значит, кто-то другой. Кто? Если по крови, то родной племянник. Всё тот же Алексей, и менять тут ничего не надо. Выходит, Николай и здесь всех обманул: раз новый цесаревич не объявлен, выходит, им остается прежний. Однако во власти императора вернуть родного ребенка в романовское семейство. Но для этого надо вступить в права. Необходимо крепко призадуматься и выслушать советы специалистов.

Специалистов, в конце концов, позвали. Те в ужас пришли от абсолютно нелегитимного отречения: таковое никакими законами не предусмотрено. Свободный же престол может перейти только к цесаревичу. Если еще и Михаилу отрекаться, полная несуразица получится: как отрекаться от того, что тебе принадлежать не может.

Выходит, всё надо повернуть вспять?

Но профессора юриспруденции напрасно бы ели свой хлеб, если бы не умели найти выход из любой ситуации. Придумали предельно лукавую формулу, рассчитанную на сугубо эмоциональное воздействие и включающую все пожелания заказчиков. Звучала она так:

 

«Тяжелое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа».

 

Что же тут зашифровано?

Во-первых, уклонение от бремени, возложенного братом, и решение воспринять верховную власть лишь по воле народа. Следовательно, тысячелетнего государства больше не существует: оно этим актом фактически отменено.

Во-вторых, волю народа должно выразить не его большинство, а Учредительное Собрание.

В-третьих, выбирать в такое собрание надлежит всеобщим, прямым, равным и тайным голосование.

В-четвертых, выбранные таким образом представители народа должны установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

В-пятых, созвать это Собрание вправе только Временное правительство, по почину Государственной думы возникшее.

В-шестых, само это Временное правительство до работы Учредительного Собрания обладает всей полнотой власти.

И напоследок подписант акта просит всех граждан Державы Российской этому правительству подчиниться.

О как! – Не «подданных империи», а «граждан державы»!

Славно поработали юристы, сознавая, что творят законы через беззаконие.

Михаил же всё лихо подмахнул. Правда, будучи истинным Романовым, попросил добавить в текст упоминание Всевышнего. Стряпчие без труда ввернули в начало последнего абзаца деепричастный оборот.

Все прекрасно понимали, что подписывается смертный приговор монархии, ибо само название «Учредительное Собрание» подразумевает необходимость что-то учредить, создать нечто новое взамен старого. А что можно учредить в монархическом государстве кроме республики? Да и кого выберет народ при этой четыреххвостке? Только самых отпетых, самых развязных, мягко говоря, революционеров. Не за их же вождя Милюкова будет голосовать в глубинке простая крестьянка или солдат-окопник на Западном фронте!

Впрочем, о последнем ученые юристы совсем не подумали.

Лишь наутро догадался Николай отправить телеграмму брату, теперь уже Его Величеству. Написал в ней: «Прости, если огорчил тебя и что не успел предупредить».

Сколько же всего выдала эта фраза! Выходит, что несение креста, возложенного на всех Романовых триста лет назад, дело для них огорчительное! А передача верховной власти от одного к другому в необычных условиях и неординарным образом произошла вообще без всякого разговора между ними! Допустим, принять решение за малолетнего ребенка, за собственного сына, Николай имел хотя бы моральное право. Но как же было не поговорить с братом, взрослым человеком, которому ты передаешь престол?! Потом, когда выяснится, что Михаил престола не принял, явно под чью-то диктовку написал невнятный манифест, а по существу – акт капитуляции перед бунтовщиками, Николай придет в ужас. Но о чем он думал раньше? Почему прежде отречения не поговорил с братом, не велел прислать его вместе с думскими делегатами к себе, где не было ни лукавых юристов, ни паникеров-советчиков? Представил бы штабным и свитским, войска заставил бы присягнуть. Кто бы мог помешать этому?

Нет, если считать тяжкой долей императора постоянное служение России, то службу свою он нес отвратительно: между делом, спустя рукава, не напрягаясь. А в конце ещё ближе подтянул страну к краю бездны.

Конечно, начало этому роковому движению положил его родитель, бездумно отвергнувший план своего отца по дальнейшему переустройству государственного управления. Будучи недалеким солдафоном, Александр Третий не сумел понять мудрость предшественника. Не понимал он и непреложной истины, что время нельзя пустить вспять. И совсем не позаботился никудышный царь о воспитании преемников: что один сын, что другой (третий, увы, рано умер) совершенно не были подготовлены к предстоящей им миссии.

 

Поняв дальнейшую бессмысленность своих расспросов, Алек-сандр Крапивников решил, не выходя из роли, разузнать побольше о недавних событиях и в других местах. Он перешел Литейный мост, свернул на Шпалерную, поговорил кое с кем из прохожих там, а потом, осмелев, двинулся к Таврическому дворцу. Сначала постоял поодаль, присматриваясь к поведению охраны. Немногочисленные стражники периодически куда-то отлучались. Воспользовавшись одним из таких моментов, он беспрепятственно вошел в здание и вскоре обнаружил среди слоняющихся по первому этажу людей такого же, как он сам, вида. Попадались и разносчики всякого мелкого товара, выглядевшие ничуть не лучше. Сновали и болтливые газетчики, сообщавшие друг другу свежие новости, в чем явно чувствовалась не профессиональная солидарность, а чистое бахвальство: мол, а я вот что знаю. Из их разговоров он узнал подробности отречения Николая, которыми щедро делился гордый своей причастностью к событию Шульгин. Прошел и слушок о возможном отказе Михаила от верховной власти, но никто точно не знал, в чью пользу отречется император-однодневка. Одни называли Великого князя Кирилла Владимировича – следующего по очереди на престол и весьма активного в эти смутные дни. Другие – Великого князя Павла Александровича как последнего из сыновей Александра Второго. Третьи уверенно говорили о Великом князе Николае Николаевиче, поскольку тот был старшим из Романовых (если не считать объявленного безумным его кузена и тёзку, жившего вдали от столицы) и уже получил повторное назначение верховным главнокомандующим от легитимного в тот момент монарха.

Потолкавшись в Таврическом и устав от одних и тех же сплетен, Крапивников снова вышел простор, свернул на Потемкинскую и стал прислушиваться к разговорам прохожих в надежде узнать о происходящем от тех, кто сегодня на улицах вершит судьбу несчастной России. Ему повезло: за спиной он услышал спор двух молодых, судя по голосам, мужчин. Не с самого начала, но с весьма показательного места:

– С Михаилом оно, конечно, лучше. Алексеем бы отец со своей немкой крутили, а Михаил такой высокий, статный. Говорят, в атаку войска водил. Он их слушать не станет.

– Какой Михаил? Какой еще царь?! Мы разве кровь свою за Романовых проливаем? Всех их в Петропавловскую, а лучше – на виселицу. Запомни: будем стоять до последнего за республику.

– Так республикой президент правит. А это всегда какой-нибудь шаромыжник.

– Будет шаромыжничать – и его скинем.

Навстречу собеседникам шли двое с красными повязками, видимо, их знакомые, поскольку остановились, завидев спорщиков, и замахали им руками. Вид их явно напоминал патрульных.

Александр почел за благо свернуть на ближайшем перекрестке. Так он оказался на Фурштатской. Вскоре он понял, что четверка бунтовщиков почему-то следует за ним. Он прибавил шагу. Те тоже не отставали. Крапивников стал лихорадочно думать, как бы тут укрыться. И тут его взору открылся доходный дом, где квартировала одна из кузин матери Александра Андреевна, бывшая с ним почти ровесницей – старше примерно на полгода. Она уже пятнадцать лет жила с супругом-бароном, ставшим за это время известным правоведом. Александру несколько раз доводилось бывать в их гостеприимном доме и вести беседы с ученым мужем, с которым у них быстро установилась взаимная симпатия.

Пройти мимо такого величественного здания было просто невозможно: его необычная архитектура заставляла любого прохожего, видевшего эту красоту в первый раз, остановиться и полюбоваться широкими эркерами, окнами с витражами, плетеными бордюрами, растительными орнаментами.

Уверенным шагом Крапивников направился к парадному, давая понять идущим сзади, что достиг своей цели.

В дверях его остановила охрана, выставленная по причине проживания здесь же председателя Государственной думы Родзянко. Крапивников молча предъявил им свой документ, и его пропустили, даже не спросив, к кому он идет.

Застал он только хозяйку с сыновьями. В гимназию мальчиков не отпустили – та и не работала еще с понедельника.

Первым делом Александр извинился перед хозяйкой за свой внешний вид и подробно объяснил причину такого маскарада. Александра Андреевна, разумеется, велела прислуге его накормить, поскольку они уже отобедали. Мужа куда-то срочно вызвали, и он до сих пор не возвращался.

Пока Крапивников отнекивался, появился и сам барон. В очень возбужденном состоянии. Им тут же накрыли на двоих и оставили наедине.

– Никогда не догадаетесь, дорогой племянник (так он называл в шутку Александра, будучи в веселом настроении), от кого я сейчас приехал. Не стану пытать и томить: от государя императора Михаила Второго.

– Вы из Зимнего?

– Нет, мы виделись с ним на частной квартире, даже не запомнил, чьей, где он скрывается от разъяренной толпы, готовой его разорвать.

– Законный император прячется от народа? Как такое возможно?

– Михаил Первый тоже прятался. Боялся высунуть нос из Ипатьевского монастыря, и за ним после избрания на царство пришлось целую депутацию посылать. На коленях упрашивали взойти на трон. И тот Михаил согласился. А этот, увы, нет.

Слышанное от газетчиков подтверждалось. Крапивников не понимал причину игривого настроения собеседника: момент-то трагический.

– И кто будет теперь? Алексей Второй? Или Николай Третий?

– В том-то всё и дело, что никто.

Последнее слово прозвучало нарочито громко.

– Как никто?

– Скажу по секрету, для того меня с одним мудрым коллегой туда и приглашали, чтобы юридически грамотно оформить отказ Великого князя от престола.

– Вы только что назвали его императором.

– О, потомки будут долго спорить, считать его таковым или нет. Скажу как специалист по государственному праву – и не последний в России: всё будет зависеть от Сената. Если признают законным отречение Николая вкупе с аналогичным актом Михаила, а также выборы Учредительного Собрания, то одним из звеньев легитимной цепочки невольно становится Михаил Александрович, и придется помещать его в учебники истории под именем Михаила Второго.

– Разве могут не признать? 

– Сколько угодно. Его прапрадед Павел, у отца которого отречение было вырвано силой, воспретил впредь своим потомкам совершать подобное действие. Боялся повторения истории с родителем. И как в воду глядел: Николая Александровича тоже поневолили это сделать.

– Вы уверены?

– Абсолютно. По почерку в акте об отречении мне это прекрасно заметно.

– Как им это удалось?

– Наверняка наврали с три короба о своем бессилии против революции. И он дрогнул. А по закону должен был объявить в Петрограде осадное положение, ввести войска, назначить правительство из верных людей и расположить его подле себя, в Ставке, в Могилеве. И сенаторы вправе ему на это указать. Но не бойтесь: они этого не сделают. Они-то ведь здесь, в Петрограде. Всё видят своими глазами. Побоятся и за себя, и за семьи. Всё утвердят как миленькие. Иначе их просто упразднят, и они останутся без жалованья и без пенсиона.

– Это понятно, – покачал головой Александр. – Простите, вы упомянули о каком-то собрании…

– Да, учредительном, – перебил его рассказчик. – Великий князь ведь отрекся не до конца. Теоретически мы еще можем увидеть коронацию Михаила Второго. Мы с коллегой придумали одну хитрую комбинацию: он вроде бы согласен принять трон, но при условии народной на то воли. А выразит ее то самое Учредительное Собрание.

– И кто же его составит?

– Депутаты, выбранные на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

– Вы это серьезно?

– Да, так мы и обозначили в манифесте. А Михаил его подписал.

– Вы понимаете, что это крах всего: монархии, империи, вековых устоев? С помощью этой четырёххвостки таких депутатов навыбирают, что от России ничего не останется.

– Не преувеличивайте, дорогой племянник: люди у нас без царя жизни не мыслят. Они проголосуют правильно.

– Отчего же вы не предложили выявить волю народа напрямую, без всяких депутатов. Пусть бы выбирали: монархия с Михаилом Вторым или республика с чертом лысым. Эти же партийные деятели мужиков охмурят, а баб и подавно. Наобещают им с три короба, мандат свой получат и империю упразднят, а скорее – распродадут.

Всегда спокойный Крапивников на сей раз буквально с каждым словом входил в раж.

– Вы отрекомендовались крупным знатоком государственного права. А для чего оно нужно: чтобы укреплять государство или разрушать? Такую, как вы изволили выразиться, хитрую комбинацию мог предложить либо дурак, либо подлец. Первое к вам явно неприменимо, а от второго вам ввек не отмыться.

Барон сдвинул брови:

– Правильно ли я понял, дорогой племянник, что вы сейчас назвали меня подлецом?

– Правильно. Выбор оружия за вами.

– Вы серьезно?

Александр вскочил из-за стола:

– Уверен: вы меня не вызовете. Как и вы уверены, что сенаторы не откажутся распубликовать беззаконные акты братьев Романовых. Причем, по той же причине. Прощайте, барон: мне больше нечего вам сказать. Передайте мои извинения супруге, что ушел, не откланявшись ей, но больше не могу находиться в доме человека, имевшего возможность спасти Россию, а вместо этого ее погубившего.

Впервые в жизни Крапивников осознал, что дрожать от гнева – это не фигура речи. Неровной походкой он вышел из квартиры, немного постоял у лестницы, пытаясь унять охватившую его дрожь, и медленно начал спускать вниз, держась за перила.

К не утихавшей весь день боли от потери родного человека, переживаний за судьбу осиротевшего в первый месяц жизни крестника добавилось теперь чувство утраты твердой почвы под ногами. Еще неделю назад мощная и грозная Россия нацеливалась на передел мира, на завладение древним Константинополем, а теперь перед ней разверзлась бездна, и она стремительно в нее катилась. Жаль, безумно жаль честного Жоржа, до конца преданного царю и отечеству. Но в том-то и беда, что конец этот наступил: царю – уже сейчас, отечеству – в обозримом будущем. Может быть, и здесь Всевышний явил свое милосердие, призвав верного раба Своего прежде, чем тот это осознал?

И как теперь жить тем, кому Он в подобной милости отказал?

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

 

Известия о событиях в столице вызвали в Губернске ликование. Хотя тех, кто им не обрадовался, казалось наверняка больше, высыпавшие на улицы демонстранты создавали ощущение полной и безоговорочной поддержки Временного правительства со стороны всего города. Коллеги-юристы разошлись в мнении о легитимности случившегося.

– Боже, какой бред! До чего я дожил! – сокрушался Александр Щербачёв. – В какой безумной голове могла родиться идея наделения верховной властью правительства, да еще с функциями законодателя?! Добивались ответственного министерства – получили самое безответственное, какое только можно себе представить: оно ведь никому не подчинено.

– Нет, Александр Александрович, вы заблуждаетесь, – пытался разуверить его Михаил Угрин. – Только в таком концентрированном виде власть сможет вывести страну из кризиса. К сегодняшней России нельзя подходить мерками классического права. Оно великолепно работает в обществе, ведущем размеренную жизнь, устоявшуюся веками. В нашем взбаламученном море над капитаном, чтобы не утонуть кораблю, непозволительно довлеть судовладельцу.

– Помяните мое слово, Михаил Георгиевич: механизм, приводящий в движение государственную машину всегда должен быть выверен и исправен. Да, он периодически совершенствуется. Но каждой шестеренке положено вращать другую, а не две соседних сразу, крутящихся к тому же в разные стороны. Этим Временным правительством мы насмешим весь мир. А если из него начнется исход? Как восполнять убылые места?

Спорили не только правоведы – спорили и менее профессиональные люди, часть которых не воспринимала идею коллегиального самодержца. Но хуже всего то, что в противовес более или менее легитимным органам власти стали возникать самочинные Советы рабочих и солдатских депутатов. Воду мутили бывалые революционеры и члены различных левых партий. Из них особо выделялись социалисты-революционеры и социал-демократы, расколовшиеся на большинство, именуемое меньшевиками, и меньшинство, амбициозно провозгласившее себя большевиками. Трудовая группа партией не называлась, однако именно она имела самое крупное представительство в Четвертой Государственной думе – десять человек. У меньшевиков насчитывалось восемь депутатов, у большевиков – всего шесть. Впрочем, их за два года до Февральской революции лишили мандатов и сослали в Сибирь.

Наиболее близкая к народу партия эсеров последние думские выборы 1912 года бойкотировала. Однако в Советы устремилась активно и постепенно начала занимать в них главенствующее положение.

Третьего марта представители всех предприятий Губернска (по одному от каждого) нагло ввалились в зал заседаний Городской думы. Затем они избрали Совет рабочих депутатов численностью тридцать человек, одновременно сформировали аналогичный совет и солдаты с офицерами. Объединяться подобно тому, как происходило в некоторых других городах, оба Совета не пожелали.

«Ладно, допустим: депутаты военных будут решать свои гарнизонные дела, – рассуждал Угрин. – Но что станут делать депутаты рабочих?»

На этот вопрос не мог ответить даже более опытный в правоведении Александр Щербачёв. Против ожидания Михаила, Совет солдатских и офицерских депутатов начал деятельность с того, что арестовал губернатора и всех членов губернского правления, включая ветеринарного инспектора.

– Как это понимать? – недоумевал Михаил. – Для ареста людей нужны юридические основания. Им их даже не предъявили, а меня как адвоката не пускают к моим подзащитным.

– Вот видите, мой друг, к чему приводят сбои в работе государственной машины, которые вы еще вчера оправдывали, – объяснял ему Щербачёв. – То ли еще будет. Вы никогда не задумывались, почему рак смертелен для человека. Казалось бы, появляется в организме какая-то бородавка. Но не снаружи, а внутри. И вот эта горошинка начинает расти, дает метастазы в другие органы, и человек постепенно погибает: ни лекарства, ни хирурги спасти его не могут. То же и с государством. Стоит возникнуть инородному телу, то есть институту, не предусмотренному законом, как это новообразование незаметно душит всё вокруг. Фактически не стало царя. Уверен: скоро не станет ни Думы, ни Государственного совета, ни сената, ни даже правосудия. Всё заполонят эти собачьи и рачьи депутаты, которым для ареста человека никаких оснований сегодня не требуется. А завтра не потребуется и оснований для отправки его на тот свет. Поэтому пора нам с вами менять профессию. Вы еще молоды, успеете чему-нибудь другому научиться. А что делать мне?

– Помилуйте, Александр Александрович, вы хоть меня на десять лет и старше, но отнюдь не старик.

– В чем-то да, а в чем-то уже нет. Постигать новое ремесло в мои годы поздновато. Придется приспосабливать свои навыки к новым обстоятельствам. Однако оставаться в этом городе мне сейчас опасно: завтра солдатские депутаты начнут хватать и судейских. Поэтому прощайте, мой друг. Очень приятно было провести с вами лучшую, как теперь понятно, часть моей жизни.

– Вы уезжаете?

– Да. Причем уже сегодня. Семья пока остается. Если что, вы помогите, пожалуйста, Зое Николаевне. Как где-нибудь устроюсь, тут же вызову ее с детьми. И сестру мою вниманием не обойдите.

– Непременно, – поспешил заверить Михаил. – Поедете в свое имение?

– Ни в коем случае! Там нашему брату будет опасней всего. Попробую затеряться в каком-нибудь крупном городе. Но не в столичном. И поближе к границе. На всякий случай. Война теперь кончится быстро.

 

Воскресенье – день неприсутственный. В православной стране работать в него не только не принято, но и предосудительно. Однако пятого марта Первый департамент Правительствующего Сената нарушил святую заповедь и собрался на заседание.

Председательствовал 72-летний действительный статский советник Степан Борисович Враский, помнивший еще императора Николая Павловича. Вот какими словами встретил он бывшего вдвое моложе министра юстиции Александра Керенского: «Первый департамент Правительствующего Сената выражает Временному правительству глубочайшую признательность за быстрое восстановление в нашем дорогом отечестве законности и порядка, предоставляя себя в полное распоряжение этого правительства в видах поддержания тех же порядка и законности как залогов процветания и благоденствия дорогой родины».

В ответ новый генерал-прокурор сказал: «Я почту своим долгом передать высказанное Правительствующим Сенатом заявление Временному правительству. Счастлив, что на мою долю выпало передать в учреждение, созданное гением великого Петра для охраны права и законности, акты первостепенной государственной важности, обнародование которых завершает собой упразднение старого государственного строя».

Этими актами были: № 1 «Об отречении Государя императора Николая от престола Государства Российского и о сложении с себя верховной власти» и № 2 «Об отказе Великого князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти вплоть до установления в Учредительном Собрании образа правления и новых основных законов Государства Российского».

 

Именно так было записано в журнале Правительствующего Сената под грифом «Слушали». Под грифом «Приказали» значится лапидарно: «к исполнению сих актов сделать надлежащие распоряжения».

Между словами министра юстиции и сенатской записью заметны явные противоречия. Керенский полагал, что распубликование актов братьев Романовых покончит со старым государственным строем, каковым в Российской Империи была монархия, а сенаторы по-своему восприняли слова Михаила, подчеркнув в самом названии акта временный характер его отказа от восприятия верховной власти: вплоть до установления Учредительным Собранием образа правления и новых основных законов. Государственный строй и образ правления – понятия не тождественные. Великовозрастные сановники под последним привыкли подразумевать самодержавие и дали понять, что видят смысл Учредительного Собрания в выборе между ним и конституционной монархией. Формула же Михаила, начертанная наспех двумя юристами, подразумевала нечто среднее: принятие или непринятие верховной власти в зависимости от благосклонности или неблагосклонности народных представителей к монархии как к таковой.

Керенский почувствовал подвох и в текст присяги членов Временного правительства, звучавший так:

 

«По долгу члена Временного правительства, волею народа по почину Государственной думы возникшего, обязуюсь и клянусь перед Всемогущим Богом и своею совестью служить верою и правдою народу державы Российской, свято оберегая его свободу и права, честь и достоинство, нерушимо соблюдая во всех действиях и распоряжениях моих начала гражданской свободы и гражданского равенства» добавил слова: «и всеми предоставленными мерами мне подавляя всякие попытки, прямо или косвенно направленные на восстановление старого строя».

 

Получилось коряво и громоздко. И если прямые реставрации хоть как-то можно было определить, то кто и по каким признакам должен был распознавать попытки косвенные, оставалось за границей юридического толкования.

 

Прочтя в газете этот текст, Михаил Угрин осознал до конца смысл последних слов, услышанных им от Щербачёва. Воистину в работе государственной машины происходили серьезные сбои, если даже Правительствующий Сенат стал принимать подобное.

Лукавый Керенский привез в Сенат не все документы для распубликования. Он умышленно забыл указ Николая о новом Верховном главнокомандующем, а в условиях войны этот акт был важней любого другого.

Великий князь Николай Николаевич в это время по-прежнему находился в Тифлисе и в Ставку явно не спешил. Он прекрасно понимал: пока его назначение не подтверждено Сенатом, безопасней отсиживаться на Кавказе.

Однако шестого марта Временное правительство упразднило должность губернатора. О наместниках в его решении не говорилось, но ушлый дядя Николаша интуитивно почувствовал опасность и двинулся в Могилев.

Тем временем до Гучкова, награжденного за доставку в столицу отречения государя портфелем военного министра, дошло, что отныне предлагать кандидатуру Верховного должен он. Царская креатура его явно не устраивала: ему больше импонировал бесхитростный служака Алексеев. Он к тому же не очень здоров, и по этой причине его всегда можно будет заменить, если подвернется более подходящий претендент.

Десятого марта Николай Николаевич прибыл в Ставку. Первым делом подписал приказ о вступлении в должность Верховного главнокомандующего. Но оставался в ней всего лишь сутки.

Потомкам еще долго придется разбираться, почему Великий князь беспрекословно подчинился требованию Временного правительства сложить с себя принятые днем раньше полномочия. Трусом, как старший племянник, он не был. Безразличным к судьбе отечества, как младший племянник, тоже. Его любила армия, многие офицеры и солдаты почитали его своим вождем и несомненно поддержали бы, объяви он несогласие с решением министров, которым вполне ответственно мог бы сказать: нас с вами назначил в один день законный Государь император, полагая, что вы будете заниматься гражданским управлением, а я военным, мы с вами политические близнецы с разными функциями, но за мной армия, а за вами группа бунтовщиков, поэтому скорее я могу низложить вас, чем вы меня.

Мог, но не сказал.

Покорно подчинился и устранился от всяких дел: даже не вернулся в Тифлис, а отправился на дачу к брату в Крым.

После такого дезертирства любому разумному человеку стало ясно, что на военные успехи Россия может больше не рассчитывать.

Верховное главнокомандование перешло к начальнику штаба генералу от инфантерии Михаилу Васильевичу Алексееву. Знаний для исправления должности у него хватало, а авторитета в армии – нет. Через два месяца сместили и его. С тех пор Верховный главнокомандующий менялся еще трижды, но очередная смена боеспособности войскам не придавала: русское воинство разваливалось на глазах.

В марте начала рассыпаться и сама Россия.

Подобно Губернску, многие города также решили сбросить бремя всяческого управления, тоже пленили всех своих чиновников и с мазохистской радостью отдали себя в руки вчерашних арестантов. Если учесть, что повыпускали из тюрем всех, включая отпетых уголовников, тут же начавших доказывать, что сидели как политические, то нетрудно представить, какой сброд устремился на освобождаемые места, в том числе в сфере правопорядка.

 

Александр Щербачёв действительно покинул Губернск без долгих сборов. И этим спас свою жизнь, поскольку некоторых его коллег садистски умертвили буквально на следующий день.

Адвокатов не тронули. Видимо, помнили их поведение на процессах, когда те энергично и изворотливо защищали даже тех, кто их симпатий никак не вызывал. Поэтому Михаилу Угрину удалось избежать не только расправы, но и погрома. Впрочем, не тронули и Капитолину Александровну с Любашей: война с вдовами и сиротами пока еще не велась. Зато пустующий дом покойного Владиславова разграбили основательно. Еще больше поломали в нем и попортили.

Куда только делось вековое религиозное воспитание?! Более дикой орды Губернск не знал за всю свою историю: даже язычники монголы в XIII веке нанесли городу меньший урон. Самостийная ликвидация органов правопорядка, вскоре узаконенная Временным правительством, привела к падению всех препятствий для разбоев. Видимо, новые власти надеялись на правосознание самих граждан, но таковым обладали лишь жертвы насилия и грабежей: они не решались поднимать руку на ближнего, даже если тот врывался к ним в дом, хватал ценную вещь и с ней неспешно удалялся.

Еще в самый первый день новой для Губернска реальности Лиза Угрина возвращалась пешком от жившей неподалеку золовки. Навстречу ей двигался подозрительный субъект, не перестававший кричать: «Свобода! Свобода!» Когда они поровнялись, Лиза с отвращением заметила, что штаны у него расстегнуты и он поливает налево и направо улицу естественным способом.

Муж спокойно отреагировал на ее взволнованный рассказ:

– Чему ты возмущаешься? Русский мужик всегда воспринимал свободу очень своеобразно. В основном, как конец всяким запретам. Почитай классику: в восемьсот шестьдесят первом с этим словом даже врывались в женские бани. Пускай их писают, где хотят, лишь бы не убивали. А тебе больше на улицу лучше не выходить: революция для чувствительных дам во всех ее проявлениях очень опасна.

Хотя Михаил пытался говорить с женой очень спокойно, даже шутливо, внутри у него всё кипело. Он вспоминал студенческие годы, их забастовку шестилетней давности. Тогда октябристы сумели потеснить либералов и добиться смещения с должности ректора университета прогрессивного профессора Мануйлова. И вот кадеты берут реванш в масштабах всей страны. Замечательный Александр Апол-лонович Мануйлов становится министром просвещения. Уволенные в одиннадцатом году преподаватели возвращаются на свои кафедры. Всё это так чудесно и прекрасно! Но почему одновременно с победой прогрессивных сил происходит такой чудовищный разгул насилия и невежества? Неужели удерживать беснующуюся толпу можно только при самодержавии и с помощью реакционеров? Ведь и на родине либерализма сразу после провозглашения свободы, братства и равенства начались разбои, грабежи, убийства, поджоги и ежедневные публичные отсечения голов. Что ж теперь, и нам ждать гильотины на площадях? Ведь наверняка с новыми порядками многие будут не согласны, и властям придется их обуздывать. Неужели этот милый Мануйлов с его соратниками встанут на путь репрессий? Впрочем, уже встали, иначе давно бы выпустили губернатора и прочих чиновников. А теперь пошли слухи, что хотят арестовать императора и императрицу. Его-то за что? – Он добровольно отрекся! И как можно – ее: она ведь просто жена своего мужа, теперь уже партикулярного человека?

Конечно, соблазнительно искать мандат депутата Учредительного Собрания. Будет что рассказать детям и внукам и чем прославиться в глазах потомков. Но для этого придется примыкать к какой-то партии и галдеть на площадях. С первым еще можно согласиться, а второе ужасно противно. С другой стороны, если уступить улицу невеждам, какое будущее ждет страну? К власти придут профаны, карьеристы, а среди них обычно царствует корысть.

Невеселыми мыслями полнилась голова молодого адвоката. Не так представлял он себе зарю долгожданной свободы. Видно, рановата она, преждевременна: не созрело еще общество к ее приходу.

Где ж было Угрину в его Губернске понять, что все эти прекрасные, умные, талантливые Мануйловы как кролики перед удавом перед «собачьими и рачьими» депутатами, что та государственная машина, о которой так образно говорил Александр Щербачёв, свелась теперь к вращению двух шестеренок: Советы крутят Временное правительство, а то вертится вхолостую.

Главная несуразность заключалась в том, что Совет был всего лишь петроградским и если и выражал интересы какой-то части общества, то лишь столичного, тогда как правительство руководило огромной империей, разные концы которой совершенно не одинаково реагировали на происходящее. После Акта Великого князя Михаила Александровича оно становилось носителем верховной власти, причем в том ее объеме, в каком та существовала до октября девятьсот пятого года. При таких всеохватных полномочиях считаться с мнением органа, не обозначенного ни в одном законе, было просто нелепо. Едва ли когда найдется рациональное объяснение, почему государственная власть стала вести диалог с Петросоветом на равных, что отразилось потом в историографии как период двоевластия.

Впрочем, советские еще до образования правительства принялись издавать свои акты. Начали с приснопамятного Приказа номер один, запомнившего больше всего отменой отдачи чести солдатами офицерам, титулования последних в соответствии с табелью о рангах и запретом обращаться к нижним чинам на «ты». Но ключевым в нем стал пункт пять, гласивший: «Всякого рода оружие, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее, должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям». Выше разъяснялось, что комитеты эти избираются исключительно из нижних чинов.

Разве в здравом уме такое придумаешь?

И началось бесконечное, продолжающееся до сих пор противостояние разума и невежества.

Конечно, в любой стране и в любое время людей разумных меньше, чем людей невежественных. Однако это не повод отдавать бразды правления в руки такого большинства. И хотя демократия предполагает подчинение воле победившего 51 процента со стороны проигравших 49 процентов, в действительности нигде голоса некомпетентного в вопросах государственного управления электората не концентрируются воедино. Для того и существует традиция партийной борьбы, чтобы воля народа была представлена опосредованно, пройдя необходимые интеллектуальные фильтры. Российская демократия, едва зародившись, мгновенно приняла искривленные формы. И первый шаг был сделан с помощью тех самых Советов «собачьих и рачьих депутатов».

Характерно, что позднее, когда Советы стали главной формой народного представительства, солдаты в них никогда не избирались.

Но изданный первого марта семнадцатого года приказ номер один требовал явиться на следующий день в Государственную думу по одному нижнему чину от каждой роты.

И если Угрин в Губернске наблюдал разумное создание двух разных Советов, то в столице прожженные революционеры упорно впрягали в телегу российской истории «коня и трепетную лань».

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

 

Вернувшись в Выборг, Александр Крапивников не стал рассказывать никому о увиденном в Петрограде. На вопросы отвечал уклончиво и старался избегать лишних разговоров. В нем всё сильней и сильней зрело желание оказаться в таком месте, куда не доходят газеты, где связь с внешним миром доступна лишь офицерам, а солдаты, добрые и покорные, исполняют все их приказания, как положено в армии, как было в ней испокон веков. Не может же во всей империи царить хаос и анархия!

Не иначе как сам Всевышний его услышал: пришел приказ о создании Николайштадтского контрразведывательного пункта и назначении его начальником капитана Крапивникова, которому до начала исправления должности полагалось пройти курсы контрразведывательной службы при главном управлении Генерального штаба.

Мечта исполнилась: Николайстадт был дальним уездным городом Великого княжества Финляндского, располагался на берегу Ботни-ческого залива, а немногочисленный гарнизон этой тихой и совершенно глухой провинции, состоявший преимущественно из пограничной стражи, с недавних пор считался самым западным в России.

Как замечательно можно там отсидеться, пока в стране не водворится порядок!

Но человеку всегда хочется большего. Конечно, сильней, чем в финскую глушь, его тянуло к родной семье. Из телеграммы, полученной от Зинаиды, он знал, что жена с сыном из взбаламученного революцией Губернска перебирается в маленький город близ Прута, где и вершатся все дела по ее имению. Такой переезд он не мог не одобрить по двум резонам: во-первых, там спокойней, во-вторых, действительно надо быть готовым к принятию быстрых решений относительно земли, которую толпа на всех митингах требует отнять у законных владельцев в пользу небогатых крестьянских хозяйств.

И Крапивников решился на отчаянный поступок: обратиться к Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу, бывшему генералом при Ставке.

Тот принял его как самого желанного гостя. Как водится, бойцы вспомнили минувшие дни и свои закулисные битвы. Михаил Дмитриевич не без ехидства, как показалось Александру, поведал о печальной судьбе бывшего министра двора графа Фредерикса. И сама должность, и исправлявший ее двадцать лет полоумный старик являли зримый пример полной обветшалости строя. И всё же Крапив-никову стало жалко этого безобидного и немощного вельможу, хоть и заблуждавшегося порой, но искренне желавшего всем добра и ставшего жертвой несомненного зла.

Что касается Бонч-Бруевича, тот не мог забыть дворовые интриги, приведшие к его отставке, и считал графа Фредерикса их зачинщиком.

Генерал немного успокоил собеседника, твердо высказавшись в поддержку Временного правительства и выразив уверенность в сохранении боеспособности армии под его руководством:

– Вы же сами знаете, капитан, горе-стратегов, умевших только отступать. Теперь их всех заменят невзирая на лица. Войска получат новых командиров, и с ними мы начнем возвращать утраченные позиции.

Рациональное зерно в том, чтобы обновить командование, несомненно было, и Александр, считавший Бонч-Бруевича человеком разумным и практичным, не мог с ним не согласиться, хотя в глубине души продолжал бояться разложения армии изнутри, с чем могли не справиться даже самые искусные военачальники. Но делиться своими сомнениями не стал. Его целью была отсрочка от прохождения курсов в Генеральном штабе и получение отпуска для поездки к семье. Когда чего-либо просишь, лучше лишних разговоров, тем более споров, не заводить.

Своей цели он добился. Он также получил строгое напутствие:

– Хотя место вашего назначения далеко от театра военных действий, противник будет проявлять там немалую активность, используя водное сообщение с соседней нейтральной Швецией и засылая оттуда шпионов. И не меньшими врагами для нас могут стать местные сепаратисты: тамошние власти давно мечтают отложиться от России, как Норвегия от Швеции в девятьсот пятом году. Надо давать им понять, что до Учредительного собрания империя продолжает жить по прежним законам, а потом на всё будет народная воля. Все их попытки вооружиться старайтесь замечать: не хватало нам еще внутренней войны с собственной провинцией.

Последние слова генерала заставили Крапивникова серьезно задуматься: так ли уж легка будет служба в самой западной точке страны? Но главной мыслью оставалась поездка к семье. Путь лежал через столицу, где ему предстояло объявиться в Главном управлении Генерального штаба и уточнить там новый срок прохождения курсов.

На этот раз маскироваться не было нужды, и он гордо прошагал по Невскому в военном мундире.

Отсрочка оказалась даже больше ожидаемой. Отпуск капитан получил на целых полтора месяца и мог теперь провести Пасху вместе с женой и сыном.

Трудно понять, из каких соображений генерал Бонч-Бруевич своим бодрячеством пытался поддержать дух в капитане Крапивни-кове. То ли не знал истинного положения дел, то ли умышленно внушал оптимизм всем подчиненным. Но худшие опасения Александра уже начали сбываться: армия стремительно распадалась изнутри.

Солдаты смаковали новые приказы, непонятно чьи. Однако им был важен сам текст, а кто его составил, принял и подписал – значения не имело. В одних полках зачитывали документ, якобы дававший право ротному комитету контролировать своего командира, тогда как сам командир имел лишь совещательный голос в этом комитете и то в случае, если приглашался на его заседание (запросто могли туда и не позвать). В других – оглашали приказ, позволяющий комитетчикам выражать недоверие командиру. В третьих вообще говорили о введении выборности офицеров.

В армейские казармы настойчиво вползала политика, что во все времена и во всех странах считалось совершенно недопустимым.

Оставалось только учредить окопные советы, которые бы во время боя дискутировали на тему, когда подниматься в атаку.

Будь снова Верховным главнокомандующим Великий князь Николай Николаевич, он в два счета покончил бы с пагубной анархией. Возможно, при этом кому-то пришлось бы болтаться в петле. Генералу Алексееву, признавшему коллективным царем Временное правительство, такое было не под силу. Да и с утверждением его в должности это правительство непростительно долго тянуло.

Как мантра, на каждом шагу звучало таинственное словосочетание: Учредительное собрание.

По хитрым заковыристым формулировкам юристов, писавших отречение Великого князя Михаила Александровича, в день созыва Учредительного собрания полномочия Временного правительства истекали. И само правительство должно было этот роковой для себя день определить.

Разумеется, никто из министров торопиться с датой не хотел. Придумывались одна причина за другой, чтобы не созывать как можно дольше. Вопросы сыпались со всех сторон. В каком городе проводить? В Москве, где обычно коронуют и где заседали все Земские оборы и даже Уложенные комиссии? В столице Петрограде? Или, может быть, в матери русских городов Киеве?

Сколько депутатов выбирать? По партийным спискам или мажоритарным округам?

Как определять границы избирательных округов?

С какого возраста можно голосовать?

Допускать ли к выборам военных? Каким правом их наделить: активным, пассивным или тем и другим?

Кому поручить подсчет голосов?

Готовых ответов не было: всё делалось впервой.

Петросовет в манифесте несостоявшегося императора Михаила Второго не упоминался, но он счел себя вправе участвовать в решении организационных вопросов созыва Учредительного собрания. Временное правительство уступило и тут. Впрочем, не без пользы для себя: ведь каждая лишняя дискуссия неизбежно приводила к отсрочке дня голосования.

Четырнадцатого марта контактная комиссия Петросовета явилась в Мариинский дворец для переговоров. Спор начался с даты созыва. Правительство доказывало, что раньше осени никак нельзя, а советские требовали провести уже летом.

И о месте мнения разделились. Князь Львов предлагал Москву, контактники настаивали на Петрограде.

Сошлись в одном: военные тоже должны участвовать.

В конце договорились создать ad hoc комиссию. Самое странное, что буквально с первого дня подготовки выборов абсолютно все партии высказывались за пропорциональную систему. Голосование по партийным спискам ровно десять лет назад впервые прошло в Финляндии и всем очень понравилось.

Как известно, в любой революции есть зачинщики-романтики и победители-реалисты. У первых во главе угла всегда теория, желательно красивая, у вторых – практика и политическая импровизация.

Исходя из сугубо теоретических посылов, конечно же, пропорциональная система демократичней, поскольку дает шансы на представительство даже малым партиям. А если взглянуть с практической точки зрения?

Результаты выборов в Четвертую Государственную думу никак не могли служить ориентиром для прогнозов формирования Учредительного собрания. Они не были прямыми, проводились по куриям с применением различных цензов, что давало заведомое преимущество имущим сословиям. В них не участвовали женщины, солдаты, молодежь. И проводились они по мажоритарной системе. В таких тепличных для себя условиях партии правого толка проводили хоть и значительное число депутатов, но не дотягивающее до половины мандатов. То же можно сказать о либералах. И это при том, что отсутствовали главные конкуренты – социалисты-революционеры.

Теперь электорат значительно увеличивается. Выборы прямые. Какие ключевые слова более привлекательны для избирателя: конституция и демократия или социализм и революция? И что для него в слове прогресс? А уж о труднообъяснимом понятии «октябристы» вообще не стоит говорить.

Неужели прекраснодушные романтики-теоретики не догадывались, какую яму роют себе голосованием по партийным спискам? Лишь мажоритарные округа с выдвиженцами-краснобаями, поддержанными существенным капиталом, могли дать им преимущество. Однако они упрямо лезли под секиру убийственной для себя пропорциональной системы.

 

Древний Ольгов, куда переселилась Зинаида с сыном, особых восторгов по поводу столичных событий не выразил: жизнь в этом уездном городе текла своим чередом. Немногочисленные общественные деятели, правда, создали на всякий случай свой комитет, порадовав тем Временное правительство, тут же назначившее своим уездным комиссаром его председателя (впрочем, в других местах происходило то же). Тот оказался человеком разумным и сговорчивым, работе Городской думы не мешал.

Крапивников не рискнул ехать в отпуск в военной форме. На улицах Ольгова он выглядел столичным франтом: иные барышни при встрече с ним краснели и потупляли взор, в чем сказывалась милая русская провинциальность. А вот Александра Щербачёва патриархальный уклад города скорее пугал, чем привлекал. Он боялся мест, где хорошо знали его, помнили отца и могли выдать ненароком бунтарям, чье появление в тех краях он считал неизбежным, исходя из логики происходящего. Бывший судья предпочел укрыться в многонаселенном Харькове, где было легко раствориться среди добрых четырех сотен тысяч обывателей. Там он ничем не выделялся в гуще профессоров, приват-доцентов и инженеров, наводнивших губернский центр в результате эвакуации заводов и учебных заведений из западных губерний, оказавшихся в горниле войны.

От Ольгова до Харькова было двести сорок верст. При необходимости за день добраться можно. Однажды Крапивниковы так и сделали. Александр заодно навестил живших там кузенов по линии матери. Туда же, услышав об этом, приехала и сама Вера Сергеевна. От нее и узнали, что в Губернске по-прежнему неспокойно, губернатора с другими узниками из тюрьмы не выпускают и только мечтают кого-либо добавить к ним в компанию.

Конечно же, и в Харькове возник Совет «собачьих и рачьих» депутатов. Но достаточно степенный, руководимый вполне разумными и нисколько не кровожадными людьми. Он никого не арестовывал и больше занимался сокращением рабочего дня на многочисленных промышленных предприятиях до восьми часов.

Гостили Крапивниковы в Харькове недолго. Уезжая, договорились с Щербачёвыми, что при благоприятных обстоятельствах осенью вернутся и, возможно, определят в одну из городских гимназий Нику. Лето же, конечно, проведут в Пруте.

Возвращаясь в Ольгов, забрали с собой и Веру Сергеевну. Та таяла от восторга, видя семейную идиллию сына и восстановление его отношений с женой. А в подросшем внуке и вовсе души не чаяла.

В отпуске у Александра появилось больше времени для осмысления происходящего. Да и любознательность сына иногда ставила его в тупик и требовала ответов на непростые вопросы.

– Скажи, папа, почему больше нет царя? Он стал лишним или никого вместо него не нашлось?

– Видишь ли, сыночка, страна у нас самая большая в мире, забот в ней столько, что одному человеку они не под силу. Даже в мирное время, а сейчас идет очень тяжелая война. Поэтому управлять должны несколько людей. Они называются Временное правительство.

– Почему временное? Только до конца войны? А потом снова вернется царь?

– Не до конца войны, а до созыва Учредительного Собрания.

– Когда оно будет?

– Наверное, осенью.

– И что оно должно учредить?

– Одно из двух: или республику, как у наших союзников французов, или конституционную монархию, как у других наших союзников британцев.

Мальчик призадумался. Раньше ему не приходило в голову, что такие большие и сильные страны, как Франция и Великобритания, управляются иначе, чем Россия.

– И что же лучше?

– Хорошо и то и другое. Но по-разному. В республике государство возглавляет тот, кого выберет народ, а в конституционной монархии тот, кто раньше родится у короля. Даже если это девочка. Поэтому у президента республики власти больше, чем у монарха. Но она у него недолгая – всего семь лет, тогда как у короля и королевы пожизненная.

– Разве у нас было не так, как у англичан?

– Не совсем. У нас всех министров назначал император, а у них это делает парламент.

– Пусть и у нас назначает парламент. И царь пусть остается.

– Мне тоже этого бы хотелось. Но Николай Александрович с нами не согласился и передал престол брату Михаилу Александровичу. А тот предложил сначала провести Учредительное Собрание. Если оно примет нашу с тобой сторону, царем станет Михаил Второй, а правительство изберет новая Государственная дума.

Александр понимал, что с восьмилетним мальчиком не стоит сюсюкаться. Во-первых, он достаточно умен и сообразителен. Во-вторых, пусть лучше узнает правду от отца, чем от случайных людей.

Разговор с сыном оказался полезен еще и тем, что отец сам решил разложить всё по полочкам в своей собственной голове.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

 

Мартовские события в Губернске сильно подорвали веру Михаила Угрина в безусловную силу закона. Чтобы верховная власть перешла какому-то ареопагу, непонятно откуда взявшемуся, не говорилось ни в одном уложении. Да и как возможно, чтобы венчанный шапкой Мономаха монарх, будучи в здравом уме и расцвете сил, никем не гонимый, отрекался от престола! Дед его деда дал себя удушить, но не отрекся – так и умер императором. А здесь – сам, добровольно. Утром командовал войсками, а к вечеру решил всё бросить. Допустим: вознамерился передать бразды правления брату из высших соображений пользы для отечества. Так вызови его сначала в Ставку, сделай всё торжественно, убедись, что скипетр отныне в надежных крепких руках.

Что же вышло на поверку?

– Больше не хочу, – закапризничал один.

– Я тоже, – спустя сутки ответил второй.

– Зато мы, мы хотим, очень хотим, – обрадовались третьи.

– А кто вы такие?

– Неважно. Главное – хотим.

Оба брата отказываются, но надо же кому-то править страной. Кому-то! В том и дело, что система законов – скелет государства – оказалась вмиг забытой. Почему Дума не собралась в полном составе? Какой-то самозваный комитет ее членов без обсуждений, без принятия новых законов (хотя это прямая обязанность всех депутатов) наделил министерскими портфелями группу подданных. И не просто портфелями – придал им не только исполнительные функции, но и свои – законодательные. А старцы в Сенате всё распубликовали и узаконили.

Но самое ужасное, на чем поймал себя Угрин: его самого это нисколько не возмущает, а даже радует. Пусть лучше так пал этот прогнивший строй, чем в результате долгой и кровавой междоусобицы. Говорят, кровь в Петрограде всё же пролилась. Но не так обильно, чтобы сильно опорочить случившиеся перемены.

Его симпатии и раньше были на стороне поборников свободы и демократии. Сейчас они дорвались до власти. Пусть незаконно, пусть нелепо, но легитимный путь мог бы занять годы, а так он, двадцатипятилетний, застает, можно сказать, на пороге своей карьеры, такие эпохальные события. Чем не радость?!

Будучи еще на студенческой скамье он отметил возмутившую его закономерность: на государственные посты назначалась исключительно столичная элита, словно Россия не обширная империя, а маленькое государство, где все образованные и толковые люди кучно живут в одном городе. Стоило сделать одно исключение – дела сразу пошли в гору. Потом опять, даже губернаторов в провинцию стали посылать из центра. Что толку от столбового дворянства, которым так гордились в его семье, если ни один из предков не поднялся выше губернского, а то и уездного уровня! Купеческий сынок, вступивший в службу в каком-нибудь правительственном департаменте простым журналистом, лет через десять становился столоначальником, а через двадцать – статским советником. Даже не выслуживший потомственное дворянство, он считался важней провинциального чиновника из родовитой семьи, чьим карьерным потолком зачастую становился чин седьмого класса за долгую и верную службу в губернском ведомстве.

Выходом из этого порочного круга Михаил считал серьезную встряску всего государственного организма, предельно одряхлевшего за триста лет правления Романовых. Вот почему в нем боролись два чувства: с одной стороны, возмущало полное беззаконие и юридическое невежество всех, начиная с царя, с другой стороны, радовала завертевшаяся политическая карусель, хоть и эклектичная в своей основе, но очень смелая на оригинальные выдумки и ходы.

Эх, ему бы сейчас в Петроград, в гущу событий. Но как?

Увы, надо разгребать завалы местного значения. А их за считанные дни марта семнадцатого возникло немало в каждом уголке России.

В день отказа Великого князя Михаила Александровича от престола в Губернске произошла своя маленькая революция: некое лицо, объявившее себя избранным начальником гарнизона, арестовало губернатора, вице-губернатора и прочее начальство, о чем в городе стало известно мгновенно. Попал под горячую руку и предводитель дворянства Лев Станиславович Гульчицкий. Его сын Владимир тут же собрал на совет друзей, чтобы составить план действий.

После недолгих обсуждений решили уполномочить Михаила Угрина вести дело так, как если бы арест был законным. Наутро он явился на гарнизонную гауптвахту, где содержали задержанных, и потребовал свидания со своим подзащитным. Опешивший начальник-самозванец, явно неготовый к такому повороту, не смог противостоять напору молодого адвоката и распорядился его пропустить. В итоге Михаилу удалось повидаться не только с Гульчицким, но и с самим губернатором, всучившим ему написанный на каком-то клочке бумаги текст телеграммы в Петроград князю Львову. Угрин, явно польщенный такой просьбой, в тот же день ее выполнил. Что касается Гульчицкого то, заметив учащенное дыхание старика, он потребовал вызова врача. Врач оказался учеником гимназии, где Лев Станиславович директорствовал долгие годы. Без долгих уговоров тот потребовал от военных, предварительно устыдив их за безобразное отношение к знаменитому педагогу и крупному специалисту в латыни, отправить больного, находящегося в предынфарктном состоянии, на постельный режим, а поскольку в гарнизонном лазарете необходимых специалистов по подобным заболеваниям нет и быть не может, то он забирает пациента в свою клинику. Спеси у самозванца за сутки поубавилось, и он не стал перечить напористому доктору, который, разумеется, тут же доставил Гульчицкого домой.

– Никакого предынфарктного состояния у вас нет и в помине, – успокоил он Льва Станиславовича. – Этому идиоту унтеру я соврал намеренно, за что даже не стану каяться на исповеди.

– Какие лекарства ему принимать? – спросила по-прежнему обеспокоенная Варвара Васильевна.

– Ничего не нужно, кроме душевного покоя и свежего воздуха. Чаще проветривайте помещение, водите гулять на улицу и не давайте читать газет – вот мой рецепт.

– Воздуха мне действительно в этой душегубке не хватало, – заметил быстро оживший предводитель. – Но откуда взять теперь покой?

– Относитесь ко всему философски, ваше превосходительство, – посоветовал врач. – Когда на вас идет лавина, надо не суетиться перед ней, а просто выбрать безопасное место. Мой совет: сидеть дома и ни в какие присутствия до поры до времени не ходить.

На очередном семейном совете решили временно отправить старика под присмотр свояченицы. Евдокия Васильевна отнеслась к поручению как к важнейшему делу своей жизни и опекала зятя по-матерински.

Угрин не стал рассказывать никому о своем диалоге с малограмотным начальником гарнизона во время ожидания доктора. Ему было нестерпимо стыдно вспоминать их словесную перепалку, где адвокатское красноречие имело скорее отрицательное действие. Наглый мужлан не хотел слышать никакие доводы. Ни то, что предводитель, как и он сам, лицо, избранное снизу, а не назначенное властью. Ни то, что Гульчицкий вовсе никакой не помещик, а просто служилый дворянин, никогда не имевший крестьян не только в силу возраста, но и по причине отсутствия в роду какого-либо недвижимого имения. Для тупого унтера тот был не простым, а главным губернским помещиком, стало быть, таким же врагом революции, как и сам губернатор.

Разговор с самозванцем отбил у Михаила всякое желание распространить свою миссию на других арестованных, благо, их родственники его о том не просили. Но при этом в душу молодого адвоката заползла горечь от проявленной им профессиональной трусости. Он явно упускал блестящий шанс отличиться, но чувствовал полное бессилие разума и закона против невежества, воцарившегося в те дни под знамёнами свободы.

Не так он себе ее представлял в долгие годы ожидания прогрессивных перемен. Вот они настали. И что же? Где властители умов, где просто здравомыслящие люди? Сидят по домам, как будет теперь сидеть и Гульчицкий. На улицах тем временем торжествует вопиющее хамство. Выходит, побеждает не сила разума, а какая-то новая пугачевщина.

Возмутил его и ответ председателя Временного правительства на телеграмму, отправкой которой ему самому довелось заниматься. Пришел он через два дня и, вместо приказа немедленно освободить губернатора, извещал об отстранении того от должности. Разумеется, самозваный начальник гарнизона воспринял это как одобрение своих действий и продолжил держать под стражей всё губернское начальство.

Через день князь Львов прислал в Губернск другую телеграмму. В ней сообщалось о назначении комиссаром Временного правительства титулярного советника Кучина, бывшего председателем всего лишь уездной земской управы. Логика проста: раз императора фактически сменил глава Земгора, то и на места его ставленников надо выдвигать земских начальников. Делалось это практически повсеместно.

Бог с ними, с чином и должностью: с таким указанием можно было бы смириться, беря в расчет личность и родовитость нового руководителя губернии (он также принадлежал к древнему дворянству), но против него дружно восстали представители левых партий и потребовали замены на вожака местных эсеров. Тут в Петрограде проявили принципиальность и дали понять, что свои кадровые решения не пересматривают. Тогда революционно настроенная часть Комитета общественных организаций начала бойкотировать Кучина и не дала ему практически вступить в должность. Проигнорировал его приказ об освобождении бывшего губернатора со товарищи и так называемый начальник гарнизона.

Для Угрина это стало крахом всех надежд. Он понимал: если сегодня для торжествующих безумцев врагом считается безобидный старик Гульчицкий, то завтра все образованные, культурные, родовитые люди тоже встанут им поперек глотки. Ведь невежды, как известно, всегда и везде составляют большинство. Особенно опасно, если они начнут возбуждать в крестьянской массе затаенную ненависть к помещикам-крепостникам. Тут уж детям придется отвечать за отцов, а внукам за дедов, поскольку с 1861 года в живых если кто из владельцев душ и остался, то вряд ли в здравом уме и твердой памяти. Так и ему немногочисленных дедовских крепостных, не ровён час, припомнят.

– От этого безумия надо срочно куда-то исчезнуть, – взволнованно говорил на встрече друзей Коля Чиняков. – Лучше всего в армию.

– С ума сошел! У тебя же скоро ребенок родится, – недоумевал Угрин.

– Пожалуй, Николай прав, – соглашался Володя Гульчицкий. – С нашими никудышными чинами для солдат мы мишенями не станем, но зато будем в полном смысле слова во всеоружии.

Михаил хотел напомнить, что на войне убивают, но осекся, вспомнив о творимых в последние дни бесчинствах даже в самом глухом тылу.

Бежать куда глаза глядят. Многих тогда охватило такое желание. Но глаза зачастую глядели в сельскую глушь, а там постепенно становилось еще хуже, чем в городах. Мужики вспоминали девятьсот пятый год и опять крушили барские усадьбы. Не только заваленные снегом, но и населенные. Грабеж и преступления превратился в доблесть: тащили всё подряд, не всегда понимая назначение того или иного предмета. У наиболее счастливых находились родственники в медвежьих углах, где еще продолжали висеть в присутствиях портреты отрекшегося императора. Даже у тех, кому жизнь казалась всего лишь безрадостной, она стала тревожной и опасной.

Выходившие из заключения уголовники били себя в грудь и кричали громче всех на митингах, причисляя себя к пострадавшим за справедливость. И люди верили им больше, чем законопослушным и вполне разумным ораторам. А ведь новая власть чаще всего рождалась именно на улицах.

– Кто у нас с пеной у рта ратовал за свободу? Получил свою Liberté? Сильно она тебя порадовала? – злорадствовал Коля Чиняков.

Угрину не оставалось ничего, кроме как оправдываться:

– Всё это пока. Накипь скоро сойдет. Увидишь, как Россия преобразиться к лучшему.

Однако сам он в душе не был вполне уверен в собственном прогнозе.

Лиза, чувствуя колебания мужа, не корила его, понимая необычность момента, и старалась брать инициативу в свои руки. В нехитрых житейских делах это помогало, но вставали и серьезные вопросы. Первый из них: как быть с дедовским домом.

– Не вздумай выкупать его у родственников, – твердо заявила она. – Сегодня его ограбили, завтра поломают, а послезавтра и вовсе отберут. Твои кадеты скоро доведут всех до голода, и главной валютой станет провизия. Давай пока не поздно купим сельский домик с клочком земли, где можно будет сажать репу и картошку, завести кур, откормить к Рождеству поросенка и держать хотя бы дойную козу. Я уже говорила с мамой: она поможет наладить хозяйство. Неужели мы не справимся с тем, что по силу простым мужикам и бабам?

– Может быть, снова уедем к Ольге в Гавриловское?

– Совсем спятил! Им самим пора куда-нибудь перебраться от греха подальше. Не сегодня завтра и их придут громить.

На словах Михаил соглашался с женой, но на деле ничего не предпринимал. Он просто не знал, с какого конца взяться. Тогда Лиза подключила тяжелую артиллерию в лице тетки Варвары. С ее помощью мигом нашелся подходящий домик в нескольких верстах от Губернска, куда отправили для обустройства Евдокию Васильевну с пожилой прислугой, выдаваемой за родственницу, и стариком Гульчицким, заодно подальше спрятав его от возможных новых неприятностей. К первому теплу там готовились принять и Угриных.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

 

Александр Крапивников мучительно пытался понять смысл происходящего в стране и постоянно спотыкался о новую преграду в своем сознании, не позволявшую выстроить события в логическую цепочку.

До него не однажды доходили слухи о намерении заменить на троне одного Николая на другого. Он прекрасно знал о требовании прогрессистов ввести на английский манер ответственное перед парламентом, а не царем, правительство. Поговаривали, будто и сам государь с этим согласился и уже подписал указ, который торжественно огласят на Пасху. Не были для него секретом и планы весеннего наступления на всех фронтах, как только кончится распутица.

Но как могло получиться, чтобы задуманная замена царя прошла настолько нелепо, что теперь надо менять либо одну династию на другую, либо и вовсе монархию на республику? И почему в критический момент указ об ответственном министерстве не обнародовали, если он, конечно, существовал? А если нет, то почему спешно не составили?

А самое главное: почему не ведется никакой подготовки к наступлению, хотя и весна пришла, и дороги почти везде просохли?

Невольно возникал и обобщающий вопрос: страна каким-либо образом управляется или всё пущено на самотек?

Пока явно видны признаки второго. Не должен же человек, двадцать с лишним лет готовившийся править государством и двадцать с лишним лет им хорошо или плохо правивший, в одночасье это государство обрушивать. Не должна же армия, воюющая третий год, имеющая серьезные обязательства перед союзниками и давшая противнику захватить часть своей территории, развалиться перед лицом опасности дальнейшего продвижения неприятеля. Какая сила может поколебать эти непреложные истины и где она?

Допустим, Николай действительно осознал свою неспособность руководить страной и воинством. Но почему он, во-первых, не поступил по закону и отрекся не в пользу официального наследника? А во-вторых, почему не обеспечил надежный процесс передачи власти и верховного главнокомандования? В итоге оба его назначенца отнекиваются от своих обязанностей, от чего страна и армия остаются без руля и без ветрил.

И почему Государственная дума, казалось бы последний легитимный институт власти, поначалу пытавшийся вернуть российскую жизнь в законное русло, тоже внезапно исчезает, а взамен возникает новая Семибоярщина, почти вдвое больше исторической, и почему она созывает не Земский собор, а какое-то Учредительное собрание, куда, по всем расчетам, попадут крикуны-политиканы, а не представители всех слоев общества?

И хотя на поверку больше всех пострадал сам царь Николай, Александр склонился к мысли во всей этой неразберихе главным виновником считать именно его. Закон жизни неумолим: у кого больше прав, у того и больше ответственности. Единственным оправданием самодержавия могла служить лишь возможность предотвращать и усмирять различные нестроения волей одного человека. Однако он никакой воли не проявил, а с остальных – какой спрос!

Не без усмешки вспомнил Крапивников и предупреждения о злобных врагах монархии, скопившихся в левых партиях. Мол, только они способны ввергнуть государство в хаос, поэтому их вождей необходимо разоблачать и изолировать. И где эти вожди? Больше всех пугали эсдеками, особенно их экстремистским крылом, называемом большевиками. И кто же из большевиков проявился в ходе беспорядков? Ни одного. И куда подевались самые кровавые демоны революции – боевики партии эсеров? Им бы сейчас самое время разгуляться. Ан нет: притихли!

Так от кого же получило смертельный удар самодержавие? Может быть, от Великих князей, еще недавно защищавших убийц Распутина? Но и они никакой силы не показали.

Выходит, всё по-Толстому: взял народ дубину и пошел рушить направо и налево. Только теперь не гостей незваных, а городовых, околоточных, жандармов и офицеров, будто бы те виноваты в его невеселой жизни. Сжимали-сжимали пружину, а она распрямилась в одно мгновение, и всё сразу полетело вверх тормашками.

Если такое сами великороссы творят в своей столице, нетрудно догадаться, что будет в недолюбливавших самодержавие инородных окраинах.

И с кем же предстоит в ближайшее время воевать: с немцами да австрийцами на фронтах или с самостийными бандами в тылу?

Что ждет его после отпуска? Ловить в финской глубинке врагов империи – так там почти каждый житель и так ее недоброжелатель. Теперь он и вовсе таиться не станет. И что вообще будет с армией? Не сегодня завтра солдатские советы возьмут в свои руки снабжение, вооружение, оперативное планирование и будут голосованием решать: где наступать, а где отступить. Если, конечно, сами нижние чины не разбегутся с оружием по домам и не примкнут к тамошним бандам.

Может быть, совсем не возвращаться? Написать прошение об отставке и послать его почтой. Пока еще какой-нибудь скромный пенсион могут назначить, а через месяц-другой, глядишь, солдатские депутаты его для офицеров вовсе отменят.

Нет, это тоже не выход: если начнут отменять, то отменят и заслуженным старикам, генералам и адмиралам.

В царстве хаоса не бывает разумных решений, не бывает предсказуемых действий. В нем всё происходит вопреки здравому смыслу, поэтому угадать завтрашнее событие сегодня невозможно: можно лишь предположить, что оно окажется глупее вчерашнего.

С другой стороны, лишь армия, если она останется сплоченной и верной своему предназначению, сумеет вернуть всё на круги своя. Не бежать из нее надо, а, наоборот, всем здравомыслящим людям вступать в ее ряды.

Но и эту, слегка обрадовавшую его мысль он вынужден был прогнать, вспомнив о советах солдатских депутатов. Нижних чинов будет всегда больше, чем офицеров, и их саботаж может всё загубить.

Куда ни кинь – всюду клин.

Еще в середине отпуска Александр твердо решил возвращаться без задержек: ведь его ждала учеба в академии Генерального штаба, а учиться надо всегда и всему. К тому же в этом мозговом центре армии, возможно, ему ответят на его сложные вопросы, разъяснят непонятные новшества. В конце концов, верховная власть в стране осталась, хотя несколько необычная – коллегиальная. Утвердившийся в Крапивникове с юных лет тип мышления не позволял оценить столь сложную конфигурацию, когда различные прошения будет рассматривать не один человек, а целая футбольная команда. Сколько же лишнего времени уйдет на пустяки! Одно утешает: всё это ненадолго, ибо правительство временное, до созыва Учредительного собрания. А там, глядишь, президент появится, как во Франции или Северо-Американских штатах. В том, что в итоге в России возникнет республиканский строй, Александр не сомневался.

Однако ведь над всеми над ними, царями и бунтарями, простыми смертными и избранными, есть высшая сила. Если она попускает нечто не поддающееся человеческому пониманию, значит – слаб разум: не поспевает он за стремительным ходом мысли Творца. Как знать, может быть, весь этот вихрь закручен, чтобы обновить обветшалое: ведь привычное течение жизни привело к самой кровавой, самой разрушительной из всех земных войн, случившейся на ровном месте.

Но могло быть еще страшней, и пистолет в руку Гаврилы Прин-ципа вложил враг рода человеческого. Лукавого тоже нельзя сбрасывать со счетов, и, по мнению многих, он крепнет год от года и постоянно бросает вызовы Всевышнему. Да и власть, как и всё на свете, исходит либо от Бога, либо от сатаны. Третьего не дано. Власть помазанника, несомненно, от Бога, а новая Семибоярщина вполне может быть и от сатаны. И как же тогда ее поддерживать? Как ей присягать?

Так сложилось, что до отъезда в отпуск Крапивников принести присягу не успел и был по-прежнему связан обещанием на верность службы последнему монарху. Он решил не заявлять об этом в Академии Генерального штаба и в дальнейшем, по возможности, уклониться от столь двусмысленного шага. В нынешней суматохе, как он надеялся, никто его манкирования не заметит.

Мысли приходили в голову одна черней другой и сильно отравляли недолгие дни отпуска, когда он оставался наедине с самим собой. Вот почему Александр предпочитал проводить больше времени с сыном, женой и матерью.

Каждый из них по-своему переживал происходящее.

Маленький Ника взрослел на глазах. И хотя отец не делился с ним своими сомнениями, мальчик, словно угадывая его мысли, размышлял о том же. Даже ребенку казались очевидными многие несуразицы:

– Разве у нас уже республика? – спрашивал он у родителя.

– Пока еще нет. Это будет решать Учредительное собрание.

– Почему же тогда везде: на стенах, на заборах, в газетах пишут: «Да здравствует республика!»?

– Это называется выдавать желаемое за действительное. Те, кто ее хотят, считают, что она уже существует.

– Но ведь царя уже нет.

– Пока нет, а не уже нет.

– Он может вернуться?

– Прежний вряд ли. Но есть цесаревич Алексей.

– Он же еще маленький. Со скольких лет можно царствовать?

– С двадцати одного года.

– Почему же тогда Петра Великого венчали на царство в десять лет?

– В то время существовали другие порядки. Иван Шестой стал царем вообще в два месяца от роду.

– Знаю-знаю. Но не понимаю, почему он шестой. Разве до него правили пять Иванов?

– Поначалу он считался третьим, после первого нашего царя Ивана Васильевича Грозного и своего прадеда, брата Петра Великого. Но потом стали вести счет от Ивана Калиты, внука Александра Нев-ского.

– Но тогда и победитель Наполеона не Александр Первый, а Александр Второй.

Крапивников подивился логике сына: самому ему никогда такое в голову не приходило.

– Знаешь, Ника, напиши-ка ты сочинение на тему «Сколько Александров правило землей русской».

Мальчику задание понравилось, и он тут же принялся за работу.

Вера Сергеевна, понаслышавшись рассказов о поведении мужиков, засобиралась в родное село, где доживал свой век ее старший брат Георгий Сергеевич. Рассуждала она примерно так: начавшиеся беспорядки непременно приведут к лишению прав на старинные имения, а ей хочется в последний раз побывать там, где прошло детство. Сидеть же на шее у хлебосольного брата ей казалось более естественно, чем у невестки. Да и сыну вполне с руки завести ее туда на обратной дороге из отпуска.

Судьба имения не в меньшей степени волновала и Зинаиду. Ей явно не хотелось становиться иждивенкой мужа и жить на часть его жалования, но она понимала: дело неуклонно идет к конфискации помещичьей земли.

Да, любая революция – это смена не только образа правления, но и образа жизни. Веками повелось: родители трудятся для своих детей, терпят лишения и трудности, чтобы легче жилось потомкам. И ее предки служили не щадя живота своего ради благополучия продолжателей рода. В необъятной России издревле повелось расплачиваться с воинством не золотом, а землей. За ратные заслуги поместья переходили в вотчины и закреплялись навечно за наследниками владельца.

И вот вечности наступил конец. На горизонте маячила новая власть, жаждавшая ограбить всех имущих, надругавшись тем самым над памятью защитников земли русской в добрые давние времена, когда одарить храброго воина считалось долгом и обязанностью государства.

Конечно, то, что скоро учредят народные избранники, считать себя обязанным прежним поколениям, собиравшим по крупицам ту самую землю, хозяевами которой они теперь себя возомнили, не будет.

Поэтому разумно продать имение, пока ты еще там хозяин. Но кто же теперь его купит?

Взять деньги под залог? Едва ли кто-нибудь их даст. Разве что предприимчивый и самоуверенный иностранец.

Нужно посоветоваться с братом Сашей. Агния такая же совладелица, как и они, но она всегда устранялась от ведения дел, полностью полагаясь на сестру. Правда, дельный совет может дать ее муж, оказавшийся в таком же положении. И еще больше должен быть сведущ в подобных вопросах его вездесущий брат.

 

Владимир Николаевич Венёвцев сразу после отречения государя вернулся в родные края, откуда избирался в Государственную думу. Ни на какую должность от Временного правительства он рассчитывать не мог по причине своего крайнего монархизма, поэтому решил положиться на собственный авторитет среди земляков и готовиться к выборам в Учредительное собрание.

Но тут его ждал огорчительный сюрприз: мажоритарная система предполагалась лишь в малонаселенных округах на окраинах, а пройти от его губернии можно было только по партийным спискам. Обзаводиться собственной партией он уже не успевал, а примыкать к существующим представлялось совершенно бесполезным.

Даже Земгор, на плечах которого он въехал пять лет назад в Таврический дворец, становился ненужной организацией. Большин-ство народа по-прежнему не мыслило жизни без царя, но объединяться этому большинству в какую-либо организацию возбранялось. Неискушенного человека ставили перед выбором одной из политических сил, к деятельности которых он не имел никакого отношения, чьих взглядов не разделял и кому нисколько не симпатизировал. И это называлось самым свободным волеизъявлением не только в истории России, но и в мировой истории в целом!

Узнав, что зятя невестки отправляют служить в финскую глубинку, Венёвцев приободрился.

– Передай сестре, – сказал он ей с самым серьезным видом, – чтобы она научила мужа найти предприимчивых чухонцев, которые купили бы у нас землицы и продали бы ее своей голытьбе малыми наделами. Наш чернозем у них очень ценится. А у бедных финских крестьян кто же его отнять посмеет? Деньжатки же недурно бы там и припрятать: целее будут.

Получив письмо от Агнии Александровны, Зинаида тут же показала его супругу.

– Почитай, Шура, какой наглец!

Крапивников не узнал почерк и удивился такой реплике жены:

– Ты о ком?

– О нашем любезном депутате теперь уж, видно, бывшей Государственной думы.

Александр быстро пробежал глазами строчки, косвенно адресованные ему и, с трудом скрывая брезгливость, вернул листок адресату:

– Совсем никакой совести! – невольно вырвалось у него.

– С его имением делай что хочешь, а наше не вздумай никому предлагать.

Крапивников посмотрел на жену с укоризной: мол, могла бы последнего не говорить:

– Я русской землей с иностранцами не торгую. Не сегодня завтра эти финны отложатся от России, и нечего им здесь делать на нашем черноземе. Такую почву Бог только нам послал, а они пусть ковыряются в своих болотах.

Письмо Венёвцева долго не выходило из головы у супругов, и они нет-нет да и возвращались к нему.

– До чего же безнравственны так называемые политики! – не унималась Зинаида. – Только о своей выгоде и думают. И умудряются извлечь ее даже из большого горя.

– Не наша это профессия, не русская, – соглашался Александр. – Не было у нас их до недавних времён, да ветры революции в девятьсот пятом занесли. Боюсь, нынешние еще больше таких ловкачей надуют. Говорят, уже целый состав едет из Швейцарии, и хитрые немцы ему не только не препятствуют, а зеленую улицу дают. Значит, уверены, что эти эмигранты будут лить воду на их мельницу.

– Куда же наша новая власть смотрит? Неужели не понимает опасности для самой же себя?

– Сейчас на твой вопрос ответить не смогу, но как вернусь в Питер, задам его сведущим людям.

Прощались супруги с внутренней тревогой. Зинаида боялась за мужа, уезжающего в явную неизвестность, а он, в свою очередь, беспокоился, как бы жена с сыном не оказались беззащитными, если действительно начнется новая пугачевщина.

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

 

Неказистый домик, куда сначала въехали Евдокия Васильевна с Гульчицким и домашней работницей (как стало теперь принято называть прислугу) Афимьей, а потом и Угрины, принадлежал одинокому путевому обходчику Семену Васильевичу Викентьеву, умершему в начале зимы. Новую хозяйку в разговорах с немногочисленными соседями выдали за его сестру-наследницу; Льва Станиславовича, обросшего на всякий случай густой бородой, за ее второго мужа, отставного учителя, а Лизе с семьей никакой роли придумывать и не пришлось. Сложность вызывало лишь неопределенное социальное положение Михаила. Признаваться в существовании каких-либо доходов, получаемых не за собственный труд, становилось опасным, а постоянно находящийся дома отец семейства не мог не вызвать подозрений. Первоначальной версией стал отпуск, но когда он явно затянулся, пришлось сетовать на увольнение с должности писаря из-за закрытия присутствия, трудность поисков нового места и одновременно говорить о необходимости мужских рук для обустройства хозяйства. И действительно, работа Михаилу всегда находилась. На словах. Стучащий за их забором молоток чаще бывал в руках у Лизы, а колка дров незадачливым юристом едва не закончилась плачевно: хорошо, что отскочившая острая щепка попала ему в бровь, а не в глаз.

Для Гульчицкого никакой легенды сочинять не стали: к учительству тогда продолжали относиться с почтением. В общем, благопристойная мещанская семья, восстановившая запущенный огород и обзаведшаяся домашней птицей и мелкой скотиной, постепенно вписалась в местное сообщество и на мысли о своем барском прошлом не наводила.

Жизнь круто изменилась после визита Николая Белова. Тот умудрился узнать, где скрывается шурин, и незвано нагрянул в гости. Цель приезда не скрывал:

– Хватит, Миша, прятаться: пора за дело приниматься.

– Какое же дело возможно в таком хаосе?

– Теперь повсеместно создаются следственные комиссии по выявлению темных делишек бывших чиновников, – полушепотом поведал гость. – В Петрограде в такую даже поэта Александра Блока пригласили. Набирают ее и у нас. Там остро требуются адвокаты.

– Странно: ведь задача адвоката не обвинять, а защищать.

– Для этого и зовут. Чтобы лишних грехов на людей не навешивали.

– Что ж, дело благородное. Надо подумать.

Думал Угрин недолго. Домашние дружно посоветовали соглашаться: глядишь, кого из знакомых выручить удастся. Соседи же, узнав о его назначении, вообразили, будто он теперь один из судей над презренными буржуями, и сильно зауважали.

И всё-таки осмотрительная Варвара Васильевна мужа назад не взяла и наказала сестре не сворачивать хозяйство. Осталась с ними и Лиза, чье интересное положение уже бросалось в глаза.

Узнав, что семья нового сотрудника живет за городом, начальство выделило ему автомобиль с шофером. В будние дни машиной пользовались все члены следственной комиссии по мере надобности, а в неприсутственные она возила Угрина, производя полный фурор в окрестностях.

Однако все отчетливо понимали: долго такая жизнь продолжаться не будет. Во-первых, комиссия носила временный характер (впрочем, временным считалось и всевластное правительство), во-вторых, и за этот недолгий промежуток могло всякое произойти. И хотя местными вожаками самых задиристых партий – эсеров и большевиков – были с виду безобидные учитель и чиновник губернской земской управы, оба потомственные дворяне, от их единомышленников никто ничего хорошего не ждал. Для начала они совершили переворот губернского значения, заставив всё-таки правительство поменять им комиссара, против чего долго возражал даже сам князь Львов. Но его назначенца бойкотировали целый месяц, и премьеру пришлось уступить.

Тогда саботировать решения нового комиссара стали сторонники старого. Результат не замедлил ждать самым чувствительным образом: в городе образовался дефицит хлеба, и пришлось вводить карточки на муку, а для пресечения вывоза зерна и прочего провианта – выставить на границах губернии заградительные отряды из военных. А тем стоит лишь развязать руки, как они начнут махать ими где надо и где не надо.

В обстановке постоянно противостояния различных партий началась работа следственной комиссии, с первых же дней терпевшей их жгучее желание повлиять на ход расследования. Однако тут и кадеты, и эсеры, и эсдеки сходились в общем мнении: губернатор и его ближайшие сослуживцы несомненно виновны в злоупотреблениях и должны понести наказание. Поэтому их так и не выпускали из-под стражи.

Впрочем, даже самые придирчивые недоброжелатели бывших чиновников не могли найти никаких доказательств нарушений с их стороны действующих законов Российской империи. Не подтвердились и наветы о мздоимстве, казнокрадстве и протекции родственникам при устройстве на службу. Угрину доставляло особое удовольствие отметать все голословные инсинуации и уличать доносчиков и лжесвидетелей.

Сам губернатор оказался совершенно безупречным служакой. Начинал он с земских начальников, трижды избирался уездным предводителем и трижды возглавлял уездную земскую управу, дважды становился почетным мировым судьей. Его честность и исполнительность стала известна в столице, и вскоре после начала Великой войны он получил назначение в тыловой Губернск, где преуспел с организацией санитарного дела. Поводов для уголовного преследования бывшего сановника не обнаружилось. Со злости новая власть выселила его вместе с женой и детьми из занимаемого дома, что большим наказанием для них не стало, поскольку семья имела недвижимость в Москве и дальше жить в Губернске не собиралась.

Отпустили и других начальников рангом пониже, так и не найдя криминала в их деятельности. На этом работа следственной комиссии завершилась. Угрин снова остался не у дел.

 

Лиза тем временем настолько увлеклась неведомым ей доселе крестьянским трудом, что не хотела даже слышать о переезде в город, где Михаил пытался найти другую работу. Впрочем, ему продолжали платить за службу в следственной комиссии, поскольку расформировывать ее не спешили. Не потому, что надеялись на новые разоблачения: просто многих такая кормушка неплохо поддерживала материально, а порядка в использовании казны наводить никто не собирался. Средства, отпущенные на содержание облыжно обвиненных, достались их обвинителям.

Николай Белов радостно потирал руки:

– Какая замечательная жизнь настала: работать не нужно, а жалование приличное платят! Хорошая вещь – революция!

– И тебе не стыдно? – укорял его шурин.

– А камергеры и статс-дамы не стыдись получать за свои придворные звания, палец о палец не ударяя? Наши звания кандидатов университета ничуть не хуже: в отличие от каких-нибудь фрейлин и камер-юнкеров мы всё-таки наукам обучались.

Угрин не спорил, зная виртуозную изворотливость собеседника.

Тем временем в Петрограде работала аналогичная Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц гражданского, военного и морского ведомств, которую возглавлял известный адвокат Муравьёв. В отличие от Угрина, видевшего своим долгом защиту обвиняемых, он придерживался обвинительного уклона. Следователи опросили более полусотни лиц, включая бывших председателей Совета министров Горемыкина, Коковцова, Штюрмера, Голицына, министра двора Фредерикса, министров внутренних дел Маклакова, Макарова, Хвостова, Протопопова, министров юстиции Щегловитова и Добровольского, военных министров Шуваева и Беляева, министра земледелия Наумова, министра иностранных дел Покровского и даже фрейлину Вырубову. С особым тщанием и усердием искали опытные сотрудники судебного ведомства злоупотребления отставных сановников. Однако, несмотря на все старания, ничего предосудительного в действиях обвиняемых найти им не удалось. Не подтвердились и подозрения в отношении царствующих особ – Николая и его супруги.

Единственной жертвой комиссии стал генерал Сухомлинов, арестованный еще год назад. На бывшего военного министра повесили обвинения в измене, бездействии в годы войны, коррупции и еще нескольких грехах. Приговором стала бессрочная каторга, замененная заключением в Петропавловскую крепость^[3]. Впрочем, Сухомлинова судили бы и без всякой революции, поскольку еще царь Николай уготовил ему роль козла отпущения.

Был ли генерал Сухомлинов действительно изменником? Конечно, нет. Не замеченный после участия в русско-турецкой кампании 1877-78 годов ни в каких баталиях, он занимался исключительно

военной теорией: писал учебники и исторические исследования, преподавал. Затем командовал дивизией, военным округом, а в бурном революционном девятьсот пятом стал киевским генерал-губернатором. Спустя три года принял начало над Генеральным штабом и буквально через сто дней получил портфель военного министра. Именно при нем появилась военная контрразведка. Неудачи первых месяцев начавшейся летом четырнадцатого года войны списали на плохо организованное им вооружение войск, уволили с должности, а затем и вовсе из армии и вскоре арестовали. Полгода продержали в Петропавловской крепости, а потом отправили под домашний арест до конца следствия. Тогда ещё никто не знал, кто и как будет его завершать.

Почему ему инкриминировали измену, сказать трудно. Видимо, пытались придать делу предельно громкое звучание. Изменником называла его уличная толпа, а с ее мнением считались тогда и следователи, и судьи. Зиждилось оно на непоколебимой вере в значительное превосходство русской армии над неприятелем, нивелировать которое можно только умышленными подрывными действиями изнутри. Раз проигрываем, значит где-то угнездилась измена. Искали ее даже в Зимнем дворце, намекая на немецкое происхождение императрицы. Выведает, мол, какую-нибудь военную тайну у мужа и тут же своему брату Вильгельму по телефону сообщает. Только братом он ей приходился не родным, а двоюродным (их матери – родные сёстры), никакого прямого телефонного провода из будуара Александры Федоровны в Берлин не существовало (лишь очень богатое воображение могло себе его представить), да и не помышляла она предавать свою вторую родину, где провела половину жизни. Однако в народе считалась немкой-изменщицей, помогающей врагу победить Россию.

Толпа была бы рада усадить на скамью подсудимых и царицу, но ни в отношении ее, ни в отношении августейшего супруга ничего предосудительного, говорящего о предании национальных интересов, не выявилось. Более того, ни в Губернске, ни в масштабах всей огромной империи должностных лиц, злоупотреблявших властью, нарушивших законы и бравших взятки ни одной из следственных комиссий обнаружить не удалось.

Эпоха честных министров и чиновников уходила в прошлое. Надвигалась нескончаемая эра мздоимства и казнокрадства, место которой в истории и призвана была расчистить спонтанная революция.

Поэтому, почувствовав, что со служилыми людьми по одиночке ей не справиться, новая власть начала упразднять прежние институты управления, на которых и держалось государство.

Первой разгромили полицию. Функции уволенных скопом уездных исправников возложили на глав уездных земских управ, ставших комиссарами Временного правительства. Словечко из лексикона Великой французской революции намекало на зыбкость положения всего благородного сословия. Саму полицию заменили милицией, пафосно названной народной. Народец туда набрали знатный! Некоторые милицией объявляли себя сами и, сбившись в банды, грабили доверчивых граждан.

Заодно распустили охранные отделения и Отдельный корпус жандармов. Следом ликвидировали и сам Департамент полиции, а его сыскные отделения передали в министерство юстиции, где главенствовал быстро набирающий силу и политический вес единственный министр-социалист Керенский.

Милицейских начальников поручили выбирать земским управам. Быстро смекнув, каким бедствием может обернуться превращение в милиционеров всякого сброда, комиссарам позволили набирать в милицию только что уволенных от службы полицейских и жандармов. Вся эта чехарда порождала полный хаос повсюду, куда революция простерла свою длань. Но оставались и такие благостные местечки, где кадровые полицейские по-прежнему наводили не революционный, а законный порядок.

Новшества затронули и судебную систему. В числе сметенных волной народовластия оказались военно-полевые суды, особые гражданские суды, верховный уголовный и высший дисциплинарный суды Сената, а также его особые присутствия. Мол, раз смертная казнь отменяется, все они теперь лишние.

Уже в марте Временное правительство упразднило вероисповедные и национальные ограничения по всей империи. Польше, и без того потерянной из-за военных неудач, даровали самостоятельное существование. Финнам такого подарка не сделали, хотя и восстановили отобранные ранее некоторые права ее Сейма. Из Закавказья и Средней Азии отозвали губернаторов, а власть передали думским депутатам, избранным от тех мест.

Но тут со всей остротой встал давно наболевший украинский вопрос. В Киеве не ждали назначений из Петрограда и создали свой институт власти – Центральную Раду. Та, с одной стороны, выказывала преданность и поддержку Временному правительству, а с другой, вынашивала план самоопределения, в худшем случае – широкой национально-территориальной автономии. Жить по-старому в Укра-ине никто не хотел. Не только в Киевской, Полтавской, Черниговской, Волынской и Подольской губерниях, но также в Харьковской, Екатеринославской, Херсонской и Таврической.

Временное правительство подошло к делу сугубо формально и разъяснило Раде ее юридический статус: мол, она просто плод активности общественных сил, а вовсе не представительный, тем более, властный орган, поэтому грош цена всем ее инициативам: в девяти украинских губерниях, как и во всех остальных, надо терпеливо и безропотно ждать Учредительного собрания и не заниматься самодеятельностью.

С точки зрения законности это звучало разумно и при других обстоятельствах могло бы охладить горячие головы, но по стране расползалась разнузданная революция, со всеми ее непредсказуемыми зигзагами. Получив насмешливый отказ, Центральная рада принялась готовить новый шаг, более решительный, чем предыдущий.

Как действия, так и бездействие Временного правительства свидетельствовали не об укреплении государства, а о его неизбежном распаде. Поэтому умные люди начали неспешно уезжать за границу.

Но были и такие, кто, напротив, стремился в Россию, чтобы выудить себе золотую рыбку в мутной воде.

Первым на родину ринулся бойкий на перо публицист Лев Троцкий, бывший председателем Петроградского совета рабочих депутатов во время революции девятьсот пятого года.

Еще в марте он бросился на пароход, шедший из Америки в Норвегию, чтобы оттуда быстренько перебраться в соседнюю Россию, однако в Канаде его задержали и отправили в лагерь для военнопленных. Потом, конечно, отпустили, но в бурлящую революционную столицу он приехал на месяц позже своих оппонентов по социал-демократическому движению и вынужден был тихо к ним примкнуть, чтобы не остаться совсем не у дел.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

 

Профессиональная интуиция не обманула Александра Крапив-никова: хитрые немцы неспроста пропустили через свою территорию состав с русскими эмигрантами. Вернувшиеся с первого дня начали подрывную работу. Они называли себя профессиональными революционерами. Зловещий смысл такого понятия очевиден: люди отдавали всё свое время подготовке к вооруженному восстанию и насильственному захвату власти.

Однако первая их попытка оказалась неудачной, и десять лет назад уцелевшим от уголовного преследования прошлось уносить ноги за границу и готовить там новое выступление. Спокойная сытая жизнь под чужим кровом повлияла благотворно для страны на их планы: теперь в своих теоретических грёзах они рисовали грядущую революция как дело следующих за ними поколений, оправдывая тем самым собственное бездействие.

Наиболее крикливые из них – социал-демократы, прежде проводившие свои съезды практически ежегодно – в 1903, 1905, 1906, 1907 годах, уже десять лет как не собирались, если не считать двух малочисленных конференций. С началом Великой войны они совсем сникли, не понимая, как работать с народными массами, демонстрировавшими патриотические порывы и сплотившимися вокруг батюшки-царя.

Февральские события стали для них громом среди ясного неба. Обиды на судьбу, так зло над ними посмеявшуюся, отдав лавры низвергателей самодержавия тем самым помещикам и буржуа, которых они яростно клеймили, длились недолго. Кабинетные революционеры быстро смекнули, что нерасчетливые победители, посулив власть избираемому всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием Учредительному собранию, дают им верный шанс взять власть ненасильственно, а когда к тому же вышло решение использовать в выборах пропорциональную систему, еще больше приободрились: ведь у них не только была своя партия, но и в названии ее к громкому сочетанию социал-демократическая прицепилось такое своевременное словечко: рабочая. Ни у кого другого его нет, значит, пролетариат у них в кармане.

Страна, правда, преимущественно аграрная, но обмануть мужиков и баб ничего не стоит: посули им землю господскую – все за тебя проголосуют.

Им бы с такими мыслями тихо сидеть и не высовываться до выборов, подмечать огрехи правительства и ёрнически его критиковать, но не таков темперамент у профессиональных революционеров.

С девятьсот пятого года полюбилась им идея Советов рабочих депутатов. Казалось бы, причем здесь они, если депутаты должны избираться из заводских пролетариев, нещадно эксплуатируемых капиталистами, а те, чья профессия затевать революции, ни в каких отношениях с хозяевами предприятий не состоят? Но в том и задумывался смысл социал-демократической рабочей партии: вы трудитесь у станка, а мы будем вас везде представлять.

Однако к приезду в Петроград группы эмигрантов места в Петросовете уже оказались занятыми – к тому же теми, кто с новой властью сотрудничал, а не собирался ее свергать. Вот ведь незадача! Да и к войне отношение руководителей Совета было амбивалентным: добиваться мира нужно, но и защищаться будем, чтобы враг нас не победил и не вернул прежние порядки. И ведь не скажешь этим формальным единомышленникам, что враг всю ширь земли русской завоевывать не собирается: ему хватит и того, что уже захватил, а немалые деньги дает он для выхода России из войны, чего в душе желает и сам народ.

На занятиях в академии Генерального штаба Крапивникову с другими слушателями объясняли, как препятствовать проникновению немецких шпионов и как их выявлять, а тем временем группа таких шпионов открыто действовала у них под носом, выступала перед полками, издавала газеты. Ее лидер провозгласил десять тезисов, начинавшихся как раз с призыва к окончанию войны. Он решительно отказывал в поддержке Временному правительству и призывал к новой революции, уже социалистической, в ходе которой вся власть перейдет к Советам рабочих и батрацких депутатов, при этом бюрократический аппарат должен уступить место выборным и периодически сменяемым чиновникам, а армию и полицию следует упразднить, вооружив одновременно весь народ. Землю у помещиков безусловно отобрать, все банки слить в единый, подчиняющийся советам рабочих депутатов. Они же должны контролировать производство и распределение продуктов. Заодно партию большевиков надо переименовать из социал-демократической в коммунистическую и создать такой же коммунистический интернационал с участием единомышленников за границей.

Последнее предлагалось неспроста. Народу внушалось, что государственные границы скоро не будут иметь никакого значения, коль скоро власть везде перейдет к коммунистам. Поэтому не надо жалеть потери западных губерний, где тоже образуются Советы, свергнут своих эксплуататоров, и во всём мире рано или поздно наступит всеобщее равенство и благоденствие.

Понятно, что все эти интеллигенты третьего сорта, избравшие своим основным ремеслом революцию, о рабочих и крестьянах думали постольку поскольку: они мечтали, прикрываясь полученными от народа мандатами, безраздельно господствовать в богатой стране, оставшейся без законной власти. И раз главное желание народных масс – закончить войну, начать надо с мирного соглашения с Германией и Австро-Венгрией на любых условиях, даже отдав им уступленные на поле боя территории.

Однако Финляндия, в один из концов которой Крапивникову предстояло отправиться по окончании учебы в академии, цепко оставалась в границах Российской империи. Город Николайстад, названный так после смерти императора Николая Первого, лежал в семистах с лишним вёрстах от Петрограда, на берегу Ботнического залива, сопоставимого по размеру с самим Балтийским морем. Население по национальности было разнородным – финско-шведским, но по симпатиям преимущественно прогерманским. Этим и пользовался неприятель, посылая через удобную ему морскую калитку своих лазутчиков, чему формально нейтральная, но явно симпатизировавшая центральным державам Швеция нисколько не препятствовала.

 

Перед отъездом Александр зашел проститься с дядюшкой Петром Сергеевичем, жившем на Сергиевской улице, рядом с Таврическим садом. Крестник государя императора Николая Павловича встретил его странным заявлением:

– Спасибо, что хоть ты меня сегодня с юбилеем поздравить пришел.

Гость собрался было извиниться, что явился без приличествующего событию подарка (снедь, прихваченная им, тут явно не в счет), но, пока подбирал нужные слова, стремительно вспоминал день и год рождения Петра Сергеевича. День, впрочем, он вообще не знал, но, сопоставив его возраст с возрастом матери, бывшей на четыре года моложе, усомнился в услышанном:

– Шутить изволите, ваше превосходительство?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – в тон ответил дядюшка. – Мне сегодня ровно две трети века. – И после паузы добавил: – Если полвека считается юбилеем и три четверти тоже, чем же не юбилей две трети?

– Воистину. Вполне достойная дата, – согласился Крапивников. – Почему только цари ее не отмечают?

– Так ведь никто из них до нее не дожил. Разве что вторая Екатерина. Но она немка, русских традиций не ведала, – продолжил ёрничать Тикоцкий. – Она и пятидесятилетие свое не отмечала. Понятно по какой причине.

– По какой же?

– Сугубо интимной. Женщина! Меняла молодых любовников как перчатки. Как тут признаешься, что тебе уже шестой десяток пойдет!

– ...А ведь если вдуматься, – продолжил уже за праздничной трапезой юбиляр, – смысл в сегодняшней дате немалый. Ведь у всего есть начало, середина и конец. Три части. И век надо делить натрое, а не надвое и не на четыре. В первую треть человек должен раскрыться, показать, кто он есть. Сколько было Христу, когда он воскрес? Тридцать три и три в периоде, то есть ровно треть века. И это очень символично, хотя и не всеми понято. К концу второй трети нужно успеть выполнить свое земное предназначение. Сколько было моему небесному покровителю, когда его распяли? С точностью до дня не указано нигде, но я уверен, что столько, сколько сегодня мне. И другой великий апостол Андрей Первозванный, до Руси дошедший, прожил тот же срок. Их же не просто так по людской воле казнили – их же сам Господь призвал. И именно в таком возрасте, подчеркнув тем самым вторую границу человеческой активности. Ну а третья треть – это конец жизни. Она чаще всего оказывается неполной даже у самого древнего старца. Всё потому, что нет у нее своей задачи, а бесцельное существование обременительно для души. Возьми того же графа Толстого. Поначалу он продолжал прежнее занятие – сочинительствовал. «Воскресение» написал, «Хаджи-Мурата». Но вскоре понял, что иссяк. Потому и ушел. Не от семьи, а от себя, от своей ненужности. Ну а чтоб кто-то жил больше трех третей, то есть за сто, я и не знаю. Их, похоже, и не бывало.

– Говорят, на Кавказе даже дольше живут, – попытался возразить Александр.

– Врут. Вернее, точной даты рождения, по дикости своей, не знают.

У гостя невольно сорвался с языка не очень тактичный, но вполне естественный вопрос:

– Дядя Пьер, а вы и для себя этот возраст определили как рубежный?

Петр Сергеевич заулыбался:

– Казенную службу, как ты знаешь, я оставил давно. Но баклуши с тех пор не бил и трудился над записками. О том о сём, о своей жизни, об истории, о встреченных интересных людях, коих повидал немало. Теперь же и этой миссии моей конец.

– Отчего же? Сейчас столько интересных событий!

– Событие сейчас одно: падение в бездну. Описывать его противно и бесполезно: прочтут и поймут лишь через долгие века.

– Посмотрите, какое веселье за окном. Второй месяц словно какой-то непрерывный праздник.

– Дурак, когда летит в пропасть, всегда радуется. Он чувствует легкость, он не ощущает земного притяжения, он совершает невообразимые пируэты, он парит. Но конец всегда один. Вот и те, кто сегодня ликуют, не понимают, куда свалились.

– Не слишком ли вы пессимистичны?

– Нет, мой мальчик. Подорвать основы государства – то же, что подточить корни деревьев. Ни один самый мощный ствол не устоит: первый же порыв ветра кинет его оземь. Пока тут временный штиль, но скоро подует, и очень сильно. Тебе повезло: ты едешь в Финляндию, подальше от грядущих бурь. Мой тебе совет: возьми с собой Зину и Нику. Когда тут всё обрушится, вам легче будет перебраться в безопасное место. Из твоего Николайстада до шведских берегов рукой подать. Туда и направляйся. Бабка ведь твоя шведкой была, глядишь, и родственники какие отыщутся.

Никак не ожидал Крапивников, что их беседа примет такой оборот. Перспектива же эмиграции ничем его не прельщала.

– Если все мы разбежимся, кто же будет Россию защищать?

– Ее защищать уже поздно и бесполезно. Она уже погибла. По-гибла бесповоротно.

Александр в последнее время наслышался разных пророчеств, но все были неутешительны и голословны, поэтому у него уже выработалась на них определённая реакция:

– Вы уж, пожалуйста, поясните свой вывод: очень уж страшен.

Петр Сергеевич, ничуть не смутившись, продолжил:

– Государство, где уличная толпа влияет на власть, такая же бессмыслица, как и семья, где маленькие ребятишки командуют родителями. Кому в детстве гнёт старших не казался обидным и несправедливым! Но терпели всё: и несправедливость, и отцовский ремень, и оставление без сладкого, и стояние в углу. Так и государство. Оно должно, с одной стороны, заботиться о несмышленых всех возрастов, с другой стороны, держать их в острастке и время от времени наказывать за плохое поведение. По мне, все эти нынешние советы надо распустить, а их вожаков выпороть хорошенько. Но порке, напротив, они теперь всех подвергают. Царя, который всё им уступил, арестовали. А заодно и семью его, барышень и отрока. И всё это после их заявлений, что ни на что больше не претендуют и собираются доживать свой век в собственных имениях. И по части собственности полный произвол. Всё у всех собираются отбирать. А ведь государство для того и задумано, чтобы помогать людям охранять их добро от лихих молодцев. Если ты нанял сторожа, а он сам всё разворовал – какой же он сторож! Если государство не в силах защитить имущество частных лиц – какое же это государство! Прости, что говорю банальности, но отчего-то о них все разом предпочли забыть. Власть должна опираться на законы, а у нынешней опоры нет никакой.

Тикоцкий перевел дух, чем мгновенно воспользовался племянник:

– Положим, Временное правительство на трех китах стоит: манифест одного Романова, манифест другого и решение Государственной думы.

– Это всё пустые слова, мой мальчик. Я за эти дни оба акта, которые ты напрасно называешь манифестами, наизусть выучил и ничего о легитимности конкретного нынешнего правительства там не нашел. Николай в своем акте об отречении его вообще не указал, а Михаил о его природе лукаво написал, что оно возникло по почину Государственной думы и обладает всей полнотой власти. И где же Государственный совет – наша верхняя палата? И где решение самой Государственной думы? За него на общих занятиях кто-нибудь голосовал? Спроси у деверя своей свояченицы. Он подтвердит, что список этот составлялся на подоконнике одного из коридоров Таврического дворца. Сама же Дума с тех пор вообще на свои занятия не собирается. Почему? Даже государь объявил в них перерыв только до Пасхи, а уже и жёны-мироносицы позади.

– Но, дядя Пьер, правительство всего лишь временное. До созыва Учредительного собрания.

— Ты хорошо видишь, как оно созывается? До сих пор никто палец о палец не ударил, чтобы начались выборы. Забавное положение: мы единственная власть до тех пор, пока сами себя не упраздним. Подожди, там еще скоро отставки и замены начнутся, но при этом наверняка ни Николая, ни Михаила, ни думцев спрашивать не станут. Вся эта затея – полная авантюра, и поддерживается она завзятыми авантюристам. Ишь, сколько их из-за границы набежало! Каждый день в газетах сообщают о новых и новых. И каждый на площадь орать перед народом спешит, мандат в Учредительное собрание себе накрикивать.

– Нет, дядя Пьер, я точно знаю, что о выборах думают постоянно. Даже как их в армии проводить.

– Думают, но мало что делают. За полтора месяца могли бы и все решения принять, и дату назначить. Но до сих пор ничего не ясно. А всё потому, что нет больше государства. Страна есть, а государства в ней нет. Когда приедешь в Финляндию, настоящую, глубинную, на Выборг твой мало похожую, сравни: там оно наверняка осталось. Но не наше – свое. Финны – народ упрямый. Увидишь: скоро они от нас отложатся: парламент у них свой есть, правительство тоже, есть собственная армия, полиция, суды и даже валюта. С царем они еще считались, а с этими временными не будут. Потом их примеру и другие последуют. И скукожится империя до Московского государства, избравшего на горе себе триста лет назад в государи худородных Романовых.

– Чем же они вам не угодили? – удивился Крапивников.

– Тем, что подвели дарованное им государство к пропасти, а теперь сами его туда и столкнули. Я же сказал, что наизусть выучил последние плоды творчества августейших братьев. Не глупцы же! Чему-то их учили. Значит, осознанно в бездну нас свалили. Ладно б только этот хлыщ молодой. Ему что: подхватил свою плебейку с отпрыском и был таков. Но тот, на кого весь народ двадцать с лишним лет молился, семьянин как-никак. О детях хотя бы подумал. Сегодня их всех под арестом держат, а завтра толпе на растерзание отдадут.

– Ну это вы уж слишком! – невольно вырвалось у Александра. – Нынешней власти дорога демократическая репутация. Единственное, пожалуй, что у нее есть. Она на такое не пойдет.

– Сегодняшние чистоплюи, может быть, и не пойдут. Только их самих скоро следом за Романовыми отправят. Завертелась карусель – не остановишь. Вспомни Францию. Здесь тоже собственные якобинцы объявятся.

– Если уж такую параллель проводить – то ненадолго.

– Надолго и не надо. Свои же потом, как водится, и их сожрут. Но сначала они море крови прольют. Потом явится новый Бонапарт. По-другому, мой мальчик, не бывает. Поэтому вызывай-ка жену с сыном и готовься измерить ширину Ботнического залива.

С тяжелыми думами ушел в тот день Крапивников от любимого дяди, предчувствуя, что видится с ним в последний раз.

 

(Полная версия публикации -см. в № 321, НЖ)

 

 

---

1. Роман второй из цикла «Четвертое благословение». Продолжение. См.: НЖ, № 320, 2025; «На краю бездны». Роман первый: НЖ, № 293, 2018. ©Андрей Николаевич Красильников.↩

2. Первым на нее обратил внимание писатель Денис Драгунский в рассказе «Баллада о царской чести». (А.К.)↩

3. Откуда меньше, чем через год, он был освобожден как достигший семидесятилетнего возраста. Умер генерал своей смертью в эмиграции в Берлине в 1926 году. (А.К.)↩