Алла Ходос
Стихи разных лет
* * *
Исторический архив.
Лампы старого фасона.
В зале холодно и сонно.
Архивариус ленив.
Вся история темна.
Я б отсюда отпросилась.
Но кругом земля и сырость
и такая желтизна,
словно осень всех усопших
и убитых подошла.
Лысых писарей усохших
съели пухлые дела,
но гудят колокола
возле виселиц и плах
каждой площади уездной.
«Господи, какие бездны!» –
карандашик на полях.
В лихорадке и экстазе
чье-то резкое перо:
«Сколько неба – столько грязи».
Слышно как летит метро.
Слишком весело и гулко,
многолюдно и легко
под землёю переулка
с магазином «Молоко».
А вдали редеет мгла.
Вдруг взмахнут ветвями клёны
бывшей площади казнённых.
И опять колокола.
* * *
Внуку Луке (Лучику)
Предречье, междуречье...
Все эти: а, ах, ах, пых, пых
и смех веселый сливаются
с обычными словами родного языка: вода, ворона, листик.
Я многое, что видим, называю.
Вот, значит, как мы слышим их впервые:
во-да спокойно капает,
ворона (то есть это ворон),
как Эдгар По, орёт, увы, о смерти,
о том что всех в ее воронку втянет.
Тот листик, что на кустике трепещет,
срываешь ты, как молодой ученый,
с восторгом любопытства и в кулачке сжимаешь.
Висячие сады Семирамиды
уже растут в предречье, междуречье.
* * *
Старушка-филармония
осела в снег и сумерки.
Медлительные зрители
в сугробах на плечах
так мерно шли по улице,
что в небе птицы умерли
и стрелки заскучали на часах.
Вы слышали побасенки
о рыжем музыканте,
при написаньи музыки выпадающем в экстаз?
Блистательная родина
Антонио Вивальди,
ну что вам надо, милая, от нас?
Медлительные зрители
достойно и неласково
вручали гардеробщицам тяжёлые пальто.
Потом неукоснительно
в буфете дверью лязгали.
Ну что, старушка-музыка, ну что?
А где-то в консистории
в далёкий век истории
сиял венецианский абажур.
И девочки безродные,
совсем как благородные,
играли на габое де’лямур.
* * *
Не парк, не торговая точка,
где книжный с хозяйственным смежным, –
мне чудится старая почта,
летящая в сумраке снежном,
в вечернем скупом освещеньи.
Мерещится почта в пареньи.
Столбы, и ступеньки, и крыша,
она улетает. Все тише
сопенье ее дорогое
в покое эпохи застоя.
Скорее, чтоб не было больно,
посылочку к ночи сварганить,
чтоб всё сочеталось невольно
на добрую легкую память:
вот Сэлинджер «Рыбка-бананка»,
хурма «королёк» с Комаровки, –
все, что, фантазёрка, беглянка,
пошлет тебе вместо подковки.
На счастье бери обереги!
Февраль. Идут черные снеги.
* * *
Как сладко спать
в еловой темени
наперекор веленью времени.
Уйти в укрытье тихой сапою.
И лапу тощую, посапывая,
сосать, как горький леденец,
страшась: не это ли конец?
Душа-медведь очнётся ль бабочкой?
Не гусеницей же была.
А куколкой-великомученицей
себе позволить не могла.
* * *
Коль разжёг во сне, Господи, свой костер,
поддержи его!
Как угодья пылают
и краски горят в небесах.
Сколько ярости в мире прекрасного:
алых лент, фиолетовых
в лунных твоих волосах.
Все костры, что возжёг, поддержи!
Даже греться под грудой
валежника
хорошо в темноте
и бессмертные искры хватать.
Не покинь ни раба своего, ни мятежника,
ни того, кто глаза завороженно
от огня не может поднять.
* * *
Я хожу и топчу невозможно прекрасные листья,
мне под ноги зачем-то упали они с высоты.
Разве я королева?
Бессильно хочу с ними слиться,
перенять их прохладные,
их золотые черты.
Прижимаю к глазам
ваши ярко-румяные лица.
Закрываю глаза
и по плачущим лицам бегу.
Зга бессмертная, я бы хотела
в тебе раствориться,
разместиться, старуха,
в твоём размягченном мозгу.
Если дух переводится
(стрелочкой на циферблате),
дай помедлить у входа, попробовать перевести.
В серой вате твоей
брат с сестрой говорит,
в серой хате
брат сестру окликает.
И эхо звучит взаперти.
* * *
А иногда казалось, –
жизнь легка,
и не остановить
вершин круженье.
Ведь городку отпущены река
и отраженья.
Пока сияют ясные глаза
вечерних окон,
хоть зависай на миг,
как стрекоза,
хоть жди без срока, –
смотри на них, предчувствием ведом,
что радость рядом.
Но вот уже темнеет старый дом,
одетый садом.
Не потому ли мы берём взаймы
тот воздух дачный,
пока смеркается,
а игры тьмы
ещё прозрачны.
