Алексей Уморин

 

БОМ-БОРИ-БОММ!

 

Ночью, в поселке, безумие колокола.

Это, наверно, Христос воскрес.

Лупят, как будто бы роют золото.

Или, за золото, ставя крест.

Лупит, нагретый и гордый силою,

это и кажется ему

верным, последней защитой, милым и –

звук, разбухая, качает тьму.

 

Лупит, измучив мои хрустящие

уши, ломая людской уют. Лупит

и чувствует: настоящее!

Бомм! – по железкам.

Они – поют.

Бьет, по плечам подымая мускулы,

крепко, как прежде, такой же вот,

молотом, в руку Его, узкую

гвозди... Ногою прижав живот.

 

Бомм-бори. Бомм-бори. Бам-бори. Бом-бори!

Лупит, как песню слагая, как

ротой, когда-то давно, солдатами

шли отбивать на горе кишлак.

Выжили двое: бьющий и – с краю что.

Вместе,

от страха холодный пот.

Приняв положенные державою

«двести»,

стреляли кому-то в рот.

 

Л-лупит! – последнее, ему оставшееся.

Лупит, – предчувствуя, сейчас

кончатся в Небе запасы жалости,

Руки потянутся выдавить глаз.

Вынуть сердца, до аорты ржавые,

Вбить по колена, на месте, тут

...Лупит.

Ангелы щеку его шершавую

гладят.

 

– Попросит,

– они

поют.

.....................................

 

Слышно ли сверху ли «Бом-м», за облаком?

Звуки достигнут, – хотят ли знать?

Сколько исплакано. Сколько, о, сколько нам

ждать избавленья, как смерти ждать?

 

Бомм-бори, – деточки! Бомм-бори, – милые!

Я отведу, уходите прочь! С новою,

вечно последней силою,

грешник взрывает руками ночь.

Может, впустую?

Сильны проклятия.

Может, навеки закрыл глаза

Тот, к кому вся наша лейка-братия

после, закончив, придет назад?

 

Бомм-бори, – деточки! Бамм-бори, – милые!

Бьющий, – за каждого из вас

выйдет на крест. Хоть живым в могилу,

но только здесь и только сейчас.

Бомм-бори! – Борется.

Бомм-бори! – Мучает.

Жилы змеятся на плоти рук.

Господи, дети твои горючие

просят – подай им хоть малый звук.

 

Бомм!..

– Помолчи, отзовется боженька.

Бомм!

– Погоди, не стучи, размерь...

Тихо.

Упал. Ослабели ноженьки.

плечи дрожмя задрожали.

...Зверь.

Плачет.

– Что скажете? – люди добрые

Как-то решат Небеса дела?

Тихо.

Глаза опустив покорные,

баба, вздохнув, к своему пошла.

 

 

ТОЛЬКО ЗВУКОВ БЕССМЕРТНУЮ ДРОЖЬ...

 

Только звуков бессмертную дрожь,

этот цокот систем,

возлагающих длани на горло, их мощную похоть,

победит, может быть, острый нож

на ажурной цепочке морфем,

заставляя квадратный день спать. Или сдохнуть.

Занавески прогнулись вовнутрь – сквозь стекла живот

моей бабки, зачерéненной ночи,

из окна.

– Заходи целиком, раз такой оборот!

Извини, обормот

внук живет

тут

не очень.

Заходи.

Не вино. Только водка.

Вино-то зачем?

Им балу́ются дамы,

да люди Востока.

Так красиво и пошло пить

сладко. Как жить без проблем.

Нет, старуха, здесь водка.

И мне одиноко.

– Нет, простите, стаканом!

...Посплю на полу,

ты – ложись на диване.

Забыл, старый, женщин.

Да, давно. Да, дурак! – Ну, еще?

...Потерплю.

Ты родня мне, что делать.

Уменьшим

вполовину оставшийся влаги объем.

Закуси, рыба вот, – я не стану.

Не для сыту же, знаешь,

мы бродим под медным дождем.

И, ночами, стаканом...

Чёртов мир!

Поздно, поздно!

как мертвым – к врачу:

всё поделено, драться не буду.

Стыдно, веришь? И, честно, не очень хочу.

...Разве, старая, вымой посуду.

...Разве, даму вот эту, на снимке,

мечтая вернуть,

представляю дуэль, пистолеты.

Но Ле Пажи немодны. А время

давно слито в Лету.

Вот и

– ночью,

«на грудь».

Вот и...

– Спиться?

А что, это ход.

Вечный мат миру хитрых и твердых.

Выйдет день в нарукавниках, чтобы меня под расчет,

да, с оттяжкой.

Глядь – пусто. Я мертвый.

Глядь – и пусто...

Да, мысль!

Там, в Израиле друг

он всё делает правильно, только напрасно уехал.

Буду здесь завершать,

допивая свои километры,

всё-всё-всё, что ты мне надарила на круг.

Ну, ложись, отдыхай.

Я пойду. Завтра новенький день.

Ты его не удержишь, твоих внуков мало.

А ведь знаешь, я помню, да, помню сирень,

что ты мне подавала.

Что ко мне отпустила

босую, огромным пучком,

тяжким, мокрым,

пушистым.

Я ее...

Я не той!!

Ах, как злы эти чёртовы числа!

И,

как мало мы, люди, живем!

 

 

ЧТОБЫ БЫЛО КУДА ВЕРНУТЬСЯ С ВОЙНЫ...

 

Чтобы было куда вернуться с войны,

он выстроил каменный дом,

но, поскольку мужчины богам равны,

трубач его вызвал днем,

И время пошло себя считать,

ногой отбивая час,

и каждый второй не последним стал,

в свой самый последний раз.

А каждый хотел вернуться потом

когда отойдут дела,

туда, где ждал его крепкий дом

и та, что в дому жила,

И всякий думал: Пусть, не меня,

Боже, возьми того...

Тот одинок, никому не родня,

а мне – так нужней всего.

Но стали, летящей куда пошлют,

пусты молитвы живых,

и пулеметы не устают,

хотя слабей штыковых,

последних, как точка, трехгранных ран,

куда и смотреть не сметь,

обратно оттуда выход не дан

и крови, а вход – на смéрть.

Одним глазком она смотрит в прицел

и каждого, кто живой,

считает на пальцах. – Покуда цел,

солдат, давай, стороной.

Усни, без оглядки скользя во днях,

ползи, куда гонят всех, –

там дот стоит, хобота подняв,

и лает огонь, как смех,

Дот тоже дом и людей приют, –

на вес сундуков свинца

меняют жизни гостей и ждут

сигнала или конца.

Когда наконец пропоет труба,

закончится странный мир,

и каждый пойдет по свои гроба,

залатывая мундир.

Так спи, приятель, забыв жену,

надеясь, что друг не спит,

с ружьем, на цепи стережет войну,

убитый вчера, стоит.

 

МИМО РЕВЕЛЯ, ШВЕЦИИ, ПОЛЬШИ...

 

Мимо Ревеля, Швеции, Польши упрямых полков.

Через Балтику, Англии с Францией мимо,

Ты меня поднимаешь. Уже наравне облаков

плавно в небо.

И белая строчка резины

протянулась до шарика,

помнишь, из детства, ответь,

на смолистом краю белой палочки

шар окаянный,

покрути его – станет угрюмо гудеть,

стукнешь по лбу – и шишка. А он деревянный

под цветною фольгою, тяжелый.

Венгерка, едва

выносила, когда посильней раскрути́тся.

Я не помню ни звёзд, ни дворцов – голова

деревянна, как шарик.

– А, снова бы, знаешь, родиться.

Снова я-самолет, через ночь, на бегу

разгудевшись, шмелём полечу через запахи лета,

сквозь цветы по бульварам,

до моря, и дальше смогу,

еще дальше,

где нитка другого рассвета

пролегла, словно завтра в заботливый плен,

окружает с улыбкой, 

– А ну, что случилось?

Дай, царапину смажу. И, после начала измен,

тотчас спать...

Уноси, уноси, сделай милость!

Яви силу в ручнице, Ты всё-таки Бог,

Мой давешний, волшебный, забывший меня ненадолго.

Правда, жизнь промелькнула, как старая синяя Волга,

мимо глаз и руки.

...Или волк.

...Или заяц.

Что, жизнь, – это кот?

Отпустил и ушла на неслышных и маленьких лапках.

Или птица без клетки, забывшая код

птичий, вызова в свет, уходящий на Запад?

Что есть жизнь? Для чего я повис

На резине Твоей, детским шаром гудящим?

Раскрути меня, Бог, чтобы с каждой петлёю мой визг

подымался.

– Сорваться, взлететь к настоящим

тем, кто прежде, вращаясь, скрывались в лесу

до полета навек, навсегда без оглядки, до края.

Как и я.

Ты же видишь, сгораю.

Раскрути меня напрочь над миром

и – дерни лесу.