Александр Кабанов

 

Чудесным образом

 

* * *

Рассеянный и вновь сгущёный

свет божий, здравствуй, вот и я –

безвременно перемещённый

войной из точки бытия.

 

Туда, где корабельной миной

луна ржавеет на мели,

чудесным образом хранимый

на жёстком диске всей земли –

 

Я выхожу в часы прилива,

где звёзды тусклые висят,

где родина несправедлива,

когда тебе за пятьдесят.

 

И это – берег одиночки,

составленного из людей,

перемещённого из точки 

в кавычки памяти своей.

 

Где линзой на фанере выжег

закат мальчишка дворовой 

над морем, и никто не выжил –

погиб на третьей мировой.

 

Где новым ветром унесённый

сквозь радиоактивный дым –

был я, в последний миг спасённый

чудесным образом твоим.

 

 

* * *

На кухне – родом из венеции,

сидеть во тьме и слушать тьму,

вдыхая пряности и специи –

быть трезвым, вопреки всему.

 

Пусть осень за окном угрюмая

и пробивается зима –

что толку, о глинтвейне думая,

сидеть, верней – сходить с ума?

 

От страха (он без срока годности)

погибнуть в лютой кутерьме,

от пустоты и безысходности

спасает тмин в кромешной тьме.

 

Живи, не забывай о правиле

и сохраняй баланс всегда,

ну вот и музыку поставили:

и под бадьян взошла звезда.

 

Корица в палочках и молотый

орех мускатный – пропуск в храм,

где ангел, раненный, исколотый,

вещает через телеграмм,

 

что в небе их осталось семеро,

но это, право, ничего,

что вновь летят ракеты с севера

(баллистика – страшней всего).

 

И зло не делится, а множится,

шахеды с юга – кровь из вен,

а на востоке – фронт корёжится,

на западе – без перемен.

 

И рвётся связь, включая странности,

но мы не убоимся зла,

и жизнь – как специи и пряности,

которым больше нет числа.

 

 

* * *

Я приготовлю вам рождественское блюдо,

вы знаете рецепт: пустыня и звезда,

всё повторится вновь – волхвы и вера в чудо,

а мы не повторимся никогда.

 

В садах и в парках всей листвой наружу

проснёмся мы, как воздух и вода:

так важно утро, чтоб настроить душу

на нужный лад, пока горит звезда.

В садах и в парках мусор собирают,

беседки закрывают к ноябрю,

у нас мужчины раньше умирают,

чем женщины, которых я люблю.

 

А мы блуждаем, согнуты в подковы

с тобой на счастье, вопреки войне,

и женщины, как будущие вдовы

и матери, заплачут обо мне.

 

Беседки закрывают, оставляя

одну на двух бессмертных стариков,

и в ней всегда – июнь в объятьях мая,

и в ней всегда – кенжеев и цветков.

 

А мы – снаружи всех стихотворений:

друг другу – безусловная родня,

в садах и в парках, там, где шишкин – гений,

где рождество, не забывай меня.

 

 

* * *

Я завернул за угол дома,

чтоб отыскать последний храм

на улице, что мне знакома

по довоенным вечерам.

 

Вокруг весна: пастель и уголь,

вот-вот проступит акварель,

и дом разбомблен, только угол –

остался от него теперь.

 

А за углом, горит, вестимо,

фонарь, рассеивая дым:

пусть молятся руины рима –

святым развалинам моим.

 

Пусть через них ведёт дорога

и не теряется в веках,

туда, где мать выносит бога

из-под завала, на руках.

 

И с ним стоит на перекрёстке,

теряя к смерти интерес:

вся, как благая весть, в извёстке –

о том, что сын её воскрес.

 

 

* * *

Весенний сквер, как чистый лист,

и я вношу в него поправки:

вот спешился мотоциклист

с зелёным ящиком доставки.

 

И стало трошечки теплей

на лавочке под старым клёном,

где времени древесный клей –

при мне разбавили зелёным.

 

Что в этом ящике, куда

спешит доставщик – кто же знает,

и чья горячая еда,

которую он доставляет.

 

Похоже, ящик из свинца –

из довоенного металла,

судьбы не разглядеть лица

во тьме зеркального забрала.

 

Какое счастье быть вдвоём

в весеннем сквере безопасном:

не дрейфь, до лета доживём,

и этот ящик станет красным,

 

и жёлтым – осенью, ясны

зимы белеющие дали,

и то, что раньше, до весны –

мы никогда не доживали.

 

 

* * *

Когда придёт за нами снег,

тогда природа ахнет,

что этот снег – один на всех,

подземной жизнью пахнет.

 

Как будто он в себя впитал

небес людские свойства,

где в каждом облаке – металл

и хитрые устройства.

 

Пусть сыплется ночной снежок

и пусть луна – с пилюлю,

но ты, не засыпай, дружок –

посматривай в кастрюлю.

 

Возьми, как ноту фа-диез –

два фарша для контраста,

чтоб сделать соус болоньез,

а после – будет паста.

 

А пасту, без вина – нельзя,

пусть отдыхает проза,

и снова к нам придут друзья

воскресшие, с мороза.

 

Мы улыбнёмся тишине

сквозь чёрный снег исхода,

и позабудем, что войне

исполнилось три года.

 

И навсегда запомним нас:

в последний день недели,

в пустынный комендантский час,

без слов, на самом деле.

 

 

* * *

О полном собрании лжи,

загадившем книжные полки,

мой друг паганель, расскажи,

вернувшись домой с барахолки.

 

Мы помним тюремный уют

страны, что живёт на болотах,

а здесь до сих пор продают

стихи в дорогих переплётах?

 

Со вкусом воды и земли

и невосполнимой утраты:

стихи, что кого-то спасли,

стихи, что во всём виноваты.

 

Сползает туман по реке

и солнце встаёт заводное

в стихах – на чужом языке,

где каждое слово – родное.

 

К примеру: война и шинель,

добро, человечество, скверна,

а знаешь, мой друг, паганель,

купи мне дюма и жюль верна.

 

Под шелест казённых бумаг

и шёпот игрушек из фетра,

под звон мушкетёровых шпаг

и рвущийся парус от ветра,

 

Когда остывают враги –

покинуть небесную лигу,

прошу, в благодарность, сожги

меня, как запретную книгу.

 

Да будет развеян окрест

мой пепел, спасая влюблённых –

из рая и ада, из мест,

поверь мне, не столь отдалённых.