Александр Димидов

 

Жогин^[i]

 

По старому насту, присыпанному падью ночной метели, в стороне от заячьих двоек и тянувшейся за ними беспокойной рыси матёрого, шел долгий след, размеренный и тяжелый, приметив который Жогин ощутил: он, он самый. Опуская копыта, лось ломал нижний, слежавшийся снег и при подъеме оставлял на перенове, толстом слое свежего, длинные прочерчины, выволоки. Правая задняя – мельче и в сторону, берег ее, зажившую, не налегая. Переход за переходом, не отвлекаясь на баловство лесных птиц и скидки, следы большого прыжка от прежней тропы, призванные сбить охотника, запутать его... – Жогин не спеша и сосредоточенно вел сохатого, не расчехляя. Слишком далеко до выстрела. Зимний лес, белотроп, таил множество загадок даже для бывалых. Жогин умел читать тайные знаки – без суеты, поспешности, лишнего шума. Первое правило охотника – замри. Притворись, будто умер. Забудь обо всем. Почувствуй лес, прежде чем шевельнуться. Услышь его, рассмотри пристально. Запомни. А уже потом сделай шаг, понимая – не стронешь, не потревожишь никого, не сорвешь без надобности с места раньше времени. Метко стрелять – умельцев много. Особого дара тут не требуется. Ты попробуй найди, куда стрелять, и пойми – когда. Вот где всё умение и сноровка. Так учил его отец. Из всех видов охоты бродовая – самая сложная. Топтыжник идет наугад, не зная, найдет ли добычу. Всегда должен быть готов ко всему. Одно дело загонная, всем табором, с собаками, поднимая лопатника и по известной тропе доводя до стрелков. Нагонять, оно, ясное дело, сложнее, но ненамного. Можно и с подхода, так еще проще, если знаешь, где у зверя лежка или жировка. Обходишь это место заботливо, присматриваясь и разыскивая по следам, по отметинам. Главное – ясно, кого ищешь, и где он примерно обитает. Есть еще откровенное скотство, которое ни отец, ни дед не жаловали, как и сам он. Старики говаривали, что лес не любит лабазников на подкормке. Такие строят балаган на ветвях или, если побогаче и понаглее, целую вышку, со стенами да с крышей. Внизу, метрах в тридцати, за деревьями – кормушка. Регулярно подкладывают свежее сено. Иные до того доходят, что кормят почти с руки, особенно молодняк. Зверь привыкает. Теряет острастку. А потом его берут на доверии, внаглую, словно в тире. Слыть лабазником среди местных – западло. Этим занимаются залетные, пузаны-менеджеры с дорогими ружьями. Охотники выходного дня. Съезжаются компаниями на джипах. Егеря им, шкуры продажные, устраивают прикормку, чтобы деньгу срубить. По закону там всё ровно, и зеленка, лицензия, заранее имеется. Правда, не по совести. Любой опытный лесовик знает: балаганничать на подкормке – Бога гневить. Лес беспредельщиков не терпит. Найдет, как посчитаться. Одни в топи останутся, других кум-медведь поломает. Третьи закончат на самостреле или без глаз от разорвавшегося в канале жакана. Четвертых серые порвут или секач. Пятые домой так и не доедут, погибнут на трассе. Бывало, что при облаве леший нарочно наводил одну заграду на другую, прикидываясь зверьем, пока не пострелялись в сумерках или на заре. Дружеский огонь. Кого насмерть, кого с нешуточными ранами. По сравнению с этим ходовая охота, считай, просто прогулка. Но прогулка честная, опасная. Когти и клыки против ножа и пуль. Итог заранее не ясен. Волчья стая – страшное испытание, особенно если изголодались по свежей крови. Да и взрослый лось может быть поопаснее медведя. Ни мощи ему не занимать, ни свирепости.

Жогин охотился для души. Регулярно ставил и проверял капканы, но крупного зверя брал редко. Выжидал чего-то, то ли особой погоды, то ли внутреннего настроя. Томился, пока не потянет всерьез. За несколько недель перед тем запускал щетину на безупречно выбритом лице, и люди из ближних знали: говеет к лесу. Всего две причины были у него обрасти: в знак скорби о недавно умершем друге, либо, и то скорее первого, – готовясь к походу за зверем. В такие дни Жогин становился мрачным, сосредоточенным. Не торопясь проверял снаряжение, осматривал ружье, собирал припасы. Для настоящего лесовика охота – не забава и не нужда, а зов. Ладно, лесная мелочь – тетерева, куницы, белки – те не в счет. Но на кума, на секача, на лопатника или же на серого надо созреть, сподобиться. Как ни крути – живая душа. Павловские мужики этих танцев не разделяли. Жогина они уважали, но странности его считали барскими причудами. Зверь он и есть зверь, чего с ним церемониться? Хорошая охота – это и удаль, и азарт, и удача, и тяжкая работа. Многие о жогинском лосе отзывались с ухмылкой: Семен Семеныч, так они окрестили сохатого. Уговор был между мужиками: если наткнутся на него – не брать, не портить чужую историю. Им хотелось бы затихарить большого, могучего зверя, но желание узнать природный конец этого затянувшегося противостояния лесовика и лопатника, перевешивало, заставляя терпеть.

Была у него собственная полоса, про которую знали местные лесовики и старались на чужое поле не захаживать. Места вдоволь. Ну и сам Жогин в другие угодья тоже не лез. Если требовалось пройти – уходил, как вода сквозь сито, бесследно, не задерживаясь, не мешая. Однако, когда залетные браконьеры соорудили на его земле воргу, завал на тропе с прилаженным против лося луком-самострелом, проучил их жестоко. Выждал, выследил, разоружил, отобрал телефоны и сдал с рук на руки знакомому егерю – из своих, старых, проверенных. А перед тем сфотографировал их документы, на случай, если у кого родится шальная мысль посчитаться на обиде. Шуток он не любил. Своим не спускал, а чужим и подавно. Суровый мужик, но справедливый. Егерь им потом наплел от себя, что, мол, в рубашке родились, потому как среди местных принято не щадить косорезов. Все топи в округе трупами забиты, на Иванов день ночью такой вой стоит – жуть! Этой страшилки Жогин не слышал, но доволен остался, что сохач его избежал глупой смерти на осиновом коле. Не для того пятый год ходили они, как в хороводе, друг от дружки, чтобы чужим всё порешить. Случалось, даже при удачном раскладе, когда видел он красавца в немецкую оптику своего карабина, где иной наверняка пальнул бы, – Жогин стоял не стреляя. Ему хотелось наверняка. Чтобы ни вскользь, по горбушке, причиняя боль, но не кончину. И не вдогонку, калеча. А одной, ровной, заговоренной пулей, глядя в глаза, положить четко под венчик. Вот такой – жирной и славной – точки искал Жогин для своего лесного закадыки. А если не так, то, пожалуй, и никак вовсе. Значит, не пришло еще время, срок не настал. Будет и дальше ходить на смотрины, пока случай не представится, повернув всё по-жогински. 

Старики, знавшие еще покойного отца, Жогина-старшего, называли сына за эти бесконечные маневры горе-тихарем. Жогин старался понять зверя. Не просто изучить его повадки – такое многим опытным лесовикам по плечу. Он приучал себя к его присутствию. Пытался прочувствовать, найти общность. Так потомки древних язычников до сих пор чуют зверя сердцем. И уж если двум существам суждено исполнить общую пляску смерти, исполнить до конца, то нет ничего глупого в том, чтобы внимательно и кропотливо прислушиваться к музыке. Лес всегда наполнен ею. По следам в ночной пороше вел он своего лося, помня: Семеныч – зверь местовой, настеганный. Любой крупняк, попавший под облаву, знающий звук выстрелов и пенье пуль, тем паче задетый или поцарапанный, до конца дней своих будет опасаться шорохов вблизи и издали. Стронуть таких, спугнуть – проще простого, а вот стропить, то есть выследить и подкрасться на верный выстрел, – тут необходимы терпение и выдержка, великое мастерство. Порой ему казалось, что лопатник – и не зверь вовсе, а целый патриарх – лосиный царь: в полтора раза больше обычного, умнее и осторожнее раза в три-четыре. Мудрость его или хитрость, чутье – из какого-то иного мира, не здешнего.

Жогин наперед знал, куда приведут его следы. Незамерзающий ручей – вот и вся отгадка. Словно на невидимой нити ведомый жаждой сохач волочил за собой бывалого лесовика. При этом, даже после часа в пути Жогин вдруг осознал, что так и не взглянул на зверя в прицел. Ничего, кроме следов, вроде бы и свежих, но толку от этого немного. Когда дорожка потекла под уклон, он размечтался было, что вот уже ждать осталось недолго и вскорости предстанет ему картина, милая сердцу любого охотника: дебелый лось пьет на берегу ручья, выгодно выпятив свои филейные части. Но тут куница, прыгая по верхам, по заснеженным сосновым веткам, обрушила вниз целое море нависи, причем добрая часть ледяных капель и снега умудрилась попасть за шиворот к незадачливому лесовику. Ну и поделом! Не зевай, знай свое место! Немного ускорив шаг, Жогин прошел мимо покрытых белыми меховыми шапками кустов багульника, начал спускаться. Он видел блестевший впереди бег ледяной воды, изогнувшийся по каменному руслу, слышал его переливчатый клекот. Видел сугробы на том берегу. Видел всё. Кроме лося. След зверя обрывался у самой воды – впервые за день четкие отпечатки копыт, вдавленных в снежный лед на камнях. Здесь он вошел в поток. И пил. Оставалось выяснить, что произошло дальше. Каких-нибудь четверть часа назад, не больше, сохатый, склонившись и жадно припав, насыщал свою лосиную утробу студеной. А после? Взлетел? Жогин снял лисьи верхницы, оставшись в вязанных перчатках. Расстегнул юксы, ремешки, сошел с лямб, широких охотничьих лыж. Побрел по течению, пристально оглядывая прибрежную кайму. Спустился метров на тридцать-сорок. Затем перешел на другую сторону и поднялся обратно, разыскивая хоть какие-нибудь следы. Ничего.

Он вернулся к месту водопоя. Пошел против течения – пятьдесят, семьдесят шагов по щиколотку в зимнем потоке. Выше, в речном горле, мужики ловили летом лосося, тучного, словно морской тунец. Жогин перебрался поближе к тому берегу, медленно ступая, опустился назад. Осклабился в глупой улыбке: что за бред?! Так не бывает! Не может быть! Есть четкие следы на снегу, точка входа, как любят говорить баллистики. А точки выхода нет. Не мог же он исчезнуть, раствориться в морозном воздухе! Неужели отходил по ручью, зная, что не один? Ай да Семен Семеныч! Не лопатник, а диверсант. Небось, и парашют припрятан в лосином-то логове!

Чтобы не возвращаться порожняком, Жогин решил проверить капканы, заправленные по верхнему краю урочища, почти на границе Тушинского угора. Пешком взобрался по холму, наверху снова встав на лыжи. Спохватился: воткнул палку в сугроб, сбросил правую перчатку и ощупал лакомицу, охотничью сумку, отыскивая жом – грубые холщовые рукавицы, нарочно пошитые для обращения с капканами. Угадал в самом низу. Заодно коснулся привязанного на запястье мешочка с Волосом – магической травой на охотничью удачу: хоть здесь не подкачай! Облачился вновь и тронулся в путь, вспоминая все свои потайные точки в обратном порядке от привычного следования. Занесенные снегом охапки валежника – первое дело. Излюбленные места куницы и горностая после ветровалов. Бывает, вырвет сильный ветер старое дерево, вывернет его с корнем. И вот в этом выверене обожает хорониться пушистое лесное зверье. Обилие поломанных сучьев разной толщины, сколов с навеки прилипшей глиной, несет им чувство покоя. Норы в таких устраивать проще простого. Белотроп дает лесовикам поблажку. В теплое время капканы надо проверять ежедневно. Зазеваешься – приманку лесная мелюзга съест или прибитый зверь испортится. Зимой с этим проще. Мороз шкур не губит, да и гнить не позволит. Жогин подобрался к ближней печурке – пустая. Проверил два слопца, пружинных, припрятанных при корнях. В первом, закровавленном, торчал кусок шерсти, но зверька не было. Второй, подальше, и вовсе рассторожился, сработал вхолостую. Оставалась надежда на самый ближний, последний, редко дававший осечки. И еще пару ловушек, расположенных по обе стороны от старой засеки. Негоже лесовику возвращаться с дороги вхолостую. Ворону что ли застрелить, для приличия? На переходе боковым зрением, чисто механически, Жогин приметил среди заснеженных стволов красное пятно. Повернул голову, присмотрелся. Переставил лыжи правее и тихо покатился под уклон, подыскивая место для лучшего обзора.

С высоты лесного пригорка открывался залитый морозным светом панорамный вид, и там, внизу, в пойме, у подлеска, словно гигантский короб с геометрически правильными гранями, стояла наглухо заснеженная фура – ни колес, ни людей, ни цвета тягача. И только солнце на пригреве растопило обледеневшую бочину железного прицепа, обнажив кроваво-красное полукружие с желтым узором. Жогин снял рукавицы, вытащил бинокль. Длинный глубокий след позади фуры, начинавшийся от проселочной, был присыпан на три четверти. Ночной ветер успел смазать, зализать белые развалы по обе стороны. Вокруг было тихо и пустынно. Жогин вспомнил о термосе, в котором плескался душистый липовый чай. Внизу был еще один, побольше, тоже заправленный утром, – там вода наверняка  погорячее. К телефону не потянулся – даже здесь, на возвышенности, ничего не ловит, кроме спутника. Позабыв о капканах, взял курс напрямик к тому месту, где ожидал его снегоход, сердцем предчувствуя недоброе. Ускоряться по свежему снегу было тяжело. Жогин решил срезать на косогоре – так и быстрее, и легче. Напоследок немного задышался. Внизу сбросил с себя лыжи. Пристроил их и калауз в багажнике . Еще раз глянул на фуру, прикидывая расстояние, безопасный маршрут. Тихо запустил движок японского чуда – отечественный стал бы чихать и материться, а то и не проснулся бы вовсе с первого раза, но японец сразу зашептал, как будто выключили его не пару часов назад, а только что. Второпях Жогин позабыл надеть маску, о чем тут же пожалел. На безветрии морозный воздух всё равно щипал лицо, несмотря на малую скорость. Он ехал по дороге, повторявшей овал замерзшего озера, ехал по памяти, вспахивая снежную гладь гусеницами. Чем ближе, тем отчетливее становилось безнадежное положение стальной гостьи. Только трактор. Иначе не вытянуть. А до ближайшего трактора верст пятнадцать-семнадцать. Если прямо сейчас тронутся, поспеют только к темноте. Да и то не факт. День субботний. За большие деньги, знамо дело, можно любой подвиг совершить. Вот только нет никакой гарантии, что метелкинский Степан-тракторист не залил глаза после баньки. Если вообще не нарезался в хлам до полного и окончательного, неподъемного свинства. 

Завершив полукруг, снегоход зашел в тыл фуре, слегка вздрогнув на колеях, оставленных ее широкими колесами. И Жогин увидел то, чего не ожидал. Метрах в тридцати от машины, почти у самого леса, посреди снежной глади торчал присыпанный снегом то ли пень, то ли коряга – быть может, так бы он и подумал, если бы не размытые метелью следы последних шагов, протянувшихся от кабины с брошенной дверцей до обледеневшего соляного столба. Рука сама собой отпустила газ. Снегоход прошел еще несколько метров и замер, рыча на холостых оборотах. Жогин спешился. Колеса прицепа и тягача были занесены почти полностью, снегом завалило ступени подножки, пол кабины и сидение пассажира или второго водителя. Видимо, метель еще долго швыряла хлопья в кабину сквозь проем брошенной дверцы. Жогин решился заглянуть внутрь. Ухватился за поручень, шагнул в сугроб над металлом. Внутри снега было еще больше. Водительскую сидушку, приборную панель и частично баранку скрывал белый песок. К счастью или нет, но кабина была пуста. Жогин спустился, нехотя побрел вдоль заснеженного следа, с трудом переставляя ноги. Далекой, почти неправдоподобной мыслью стучалась на задворках мозга скупая надежда, что человек-коряга может быть еще жив. Так бывало. Переохлаждение не значит смерть. Сколько законченных алкашей замерзали в сугробах, в самые лютые морозы – и всё равно выживали. Без рук, без ног, но живые. Он подошел сбоку, стряхнул снег. Мужик лет пятидесяти в шерстяной шапке и кожанке, его ровесник, по грудь в белом, сидел на коленях, зажмурившись. Усы, борода, косматые брови – всё покрывал густой до синевы иней. И сама нечеловеческая белизна сморщенной кожи убивала любые прогнозы на лучшее. Когда Жогин, сняв перчатку, всё же попытался запустить пальцы за воротник и проверить пульс на артерии, его теплая рука ощутила мертвую твердость дерева. Человека больше не было. Перед ним покоилось замерзшее мясо в насквозь задубевшей одежде.

Он уже пожалел, что ввязался. Ситуация требовала простых и понятных решений. Нужно было добраться до ближайшей зоны покрытия, чтобы вызвать полицию. Потом вернуться и оставаться рядом с «находкой», дожидаясь, пока тупой сержант заполнит протокол с его слов. Вот только дороги кругом замело. Сколько потребуется, чтобы добраться сюда – никто не знал. Но лучше так, чем ждать, пока тебя разыщут и заставят проехать в отделение. Или, чего доброго, сами заявятся домой. Жогин вспомнил о снегоходе и, проделав обратный путь, заглушил двигатель. Посидел, прикинул, что делать дальше. Утопая в снегу, он снова направился к кабине, чтобы убедиться, что иных следов поблизости нет. Неясно было, почему водила решил вылезти через дальнюю дверь. Своя же сподручней. Сапогом откопал снег ниже радиаторной решетки: вот те раз, московский номер! Каким же ветром могло занести этого бедолагу в здешние места? Наст спереди и сбоку грузовика был девственно чист. На солнце ледяная корка медленно сползала с кузова и кабины, отпадая крупными, пористыми кусками, оставляя длинные грязные потоки на красном покрытии. Вот и отгадка. Дождь, начавшись вчера вечером, вскоре превратился в снег, который, едва стих ветер, уже после полуночи, стал обыкновенным снегопадом. Но перед этим ночная метель швыряла мокрый. И на ходу левая часть кабины, наверно, обледенела. Водитель просто не смог открыть дверь. Из-за этого, сбившись с пути и окончательно завязнув, вылез через другую, чтобы отлить или еще зачем. Пурга была такая, что на ледяном ветру со снегом он мог не увидеть своей вытянутой руки. В десяти шагах, до обидного глупо потерял дорогу обратно к грузовику. Запаниковал, растерялся, съежился, упав на колени. Хотя фары должны были гореть маяком. И кстати, светили бы до сих пор, пока не умер аккумулятор или не закончилась солярка в баке. С другой стороны, в некоторых моделях, вероятно, предусмотрено автовыключение на случай долгого бездействия. Бог его знает, что там произошло на самом деле. А может, сердечный приступ. Едва ли человек в молитве умирает с такой мукой на лице. Больно и страшно было ему в последние минуты жизни.

Жогин подобрался к воротам кузова – закрыты на замок, опломбированы свинцовой заводской пломбой. Оглянулся вокруг. Прислушался. Никого. Фуру в этих местах, в низине, почти у леса, когда дорог, считай, нет и передвигаться, пока их не расчистят спецтехникой, можно разве что на вездеходах или БТРах, – обнаружат не раньше понедельника. Жогина разбирало любопытство. Московские номера в такой глуши? Зачем? Магистрали здесь нет. Ближайшая – километрах в трех, на запад. Почему он не припарковался где-нибудь на стоянке, пережидая непогоду от греха подальше? Ради чего поперся вперед, если не видно ни зги? Транспортные документы – накладные, инвойсы – могли бы дать ответ на такой вопрос. Жогин во второй раз полез в кабину. Вертясь как уж, на ходу стал сбрасывать снег с седушек. Вначале с ближней, затем, открыв оттаявшую наконец дверцу, с водительской. Освободил всё, до педалей. Потом сел и осмотрелся: бумаг нигде не было. Он искал папку или сумку. Пошарил на панели, в ящиках, на полу – в тех местах, где водилы обычно сберегают документацию. После пролез в зону отдыха и обстоятельно там всё пропесочил. Пусто. Кроме карты, руководства по эксплуатации на венгерском и затертого порножурнала – ничего. Жогин сел за баранку. Ключ оставался в замке зажигания, и на фирменном брелоке с эмблемой «Вольво», помимо трех-четырех ключей (от квартиры, от легковушки и гаража?) висел один поменьше, вроде канцелярского.

Всю свою жизнь Жогин старался не лезть в чужие дела. Но тут, вроде как, особый случай. Чересчур много разных странностей. Судя по осадке в снегу, прицеп был тяжелым, а замок с пломбой намекал на какой-никакой груз. Кто станет опечатывать пустоту? Вытащив ключ, Жогин, кряхтя, выбрался из машины и понес связку к воротам кузова. В конце концов, за спрос не бьют в нос. Если глянет одним глазком – кому от этого хуже? Вдруг внутри рота китайских нелегалов. Или северных корейцев. Заплатили по десять тысяч зелеными за нелегальный въезд, за тайную доставку до Москвы. Там, на месте, полно своих, помогут и с документами, и с крышей. Уже сама по себе такая дорога не сахар, но надо же было угодить в снежный капкан! Сидят они сейчас, человек сорок-пятьдесят – тощие мужики, бабы беременные и с мальцами – держатся из последних сил, почти умирая от холода. И Жогин, очень может статься, – их единственная надежда.

Он настолько поверил в свою догадку, что даже постучал несколько раз кулаком о железную стенку. Стена толстая, капитальная, как и положено рефрижераторам. Подождал. Прислушался. Грюкнул сильнее. Тишина. Никто не ответил ему изнутри. Замок поддался не сразу. Видно, замерз, обледенел. Пришлось играться, крутить ключом туда-назад, разрабатывая механизм. Будь под рукой паяльная лампа – разогрел бы нараз. После пяти минут такой возни, язычок все-таки щелкнул. Пломбу довелось сорвать. Проволока, раза в три тоньше той, что используют на шампанских пробках, лопнула при первом же наглом ударе грубой рукавицы. Жогин открыл механизм запора и потянул на себя высокую правую дверь. Людей внутри не было. Первой попала ему на глаза деревянная палета, на которой, во всю ширину, грудился правильной формы куб, обмотанный толстой черной пленкой. Рядом с ней – похожая или точно такая же. Прояснилось, когда он отвел и вторую половину. Жогин ощупал черный пластик: внизу – картон. Насколько позволял видеть просвет в междурядьях, весь прицеп до самой задней стенки был забит такими же поддонами. Он сходил за фонарем. Вернувшись, отыскал способ забраться внутрь и осветил внутренности рефрижератора. На каждом кубе, сверху был налеплен желтый ромб наклейки с номером, нарисованным красным маркером вручную. И больше, похоже, ничего. Никаких дополнительных указателей или помет. Те две палеты, у самого входа, обозначили цифрами «девять» и «три». Следующий за ними ряд – «семнадцать» и «восемь». Номеров на тех, что глубже, не разобрать. 

Откуда-то издали, словно с дальнего берега, прозвучала непонятная трель. Жогин замер. Насторожился. Трель повторилась. Глухо, но отчетливо, если затаиться. По привычке потянулся к карману, и тут вспомнил, что одет в охотничье. Много лет назад, одним из первых в Павловке он купил себе айфон, однако так и не освоился с ним до конца. Даже тогда, в старых моделях, напичкали чересчур много диковинных и бесполезных прибамбасов. Надо было потратить полжизни, тыкая пальцем в экран, ради знакомства хотя бы с половиной электронных премудростей. Все свои рингтоны, сигналы и прочее Жогин не знал до сих пор. Поэтому в конторе, вообще среди людей, при любых звуках чужого мобильного на автомате лез и смотрел на свой. Сейчас аппарат лежал в багажнике снегохода.

Упакованный в зимний вариант несессера тринадцатый айфон очнулся при первом же прикосновении и показал стойкое отсутствие покрытия с нулем входящих. А звук повторялся. Жогин упаковал айфон обратно. Менее всего ему хотелось копошиться в карманах у покойника. Хотя сигнал, насколько можно было верить слуху, исходил не оттуда. Скорее, из кабины. Жогин поднялся по ступеням, поискал аппарат глазами. Когда сигнал усилился, почти без труда нашел его источник: телефон лежал на полу, присыпанный остатками снега. Не мобильный – обычные здесь не брали – а спутниковый телефон. Портативный, наверное, одной из новых конфигураций. Удерживая его на ладони, Жогин подумал: хорошо, что в перчатках. Перчатки не оставляют следов. Монитор спутникового продолжал светиться, трель лилась и дальше. Отвечать он не стал. Иногда можно поддаться первому порыву и всё испортить. Осложнить себе и без того непростую жизнь. Пока никто не знает, что он здесь. Нечего себя обнаруживать. Что он скажет звонящему? Что нашел машину и труп? А если внутри десять тонн кокса в килограммовых брикетах? Всякое может быть. Каковы его шансы выжить после такой находки? Кто станет церемониться с горе-свидетелем? Об этом он, кстати, сразу не подумал. Аккуратно опустив спутниковый на седушку, впервые захлопнул дверь кабины. Не без труда вскарабкался в кузов. Протиснувшись между бортом и грузом, пролез за ближний ряд, опустился на колени и, вытащив якута из ножен, аккуратно, большой перевернутой буквой «П» взрезал черную пленку с тыла. Откатил ее наверх палеты. Таким же манером вскрыл грубый короб. Отогнул. За толстой гофрой оказалось несколько рядов картонных ящиков. Жогин выбрал один, поудобнее, на уровне глаз. Погрузил кончик ножа, легко распорол тонкий картон, под которым белел слой сплошного пенопласта. Эта матрешка начала ему слегка надоедать. С еще большей осторожностью он загнал лезвие на палец выше нижнего края, провел ровную горизонтальную линию до конца, на той же глубине. Потом, примерно посредине, сделал выемку. Просунув пальцы, рванул пенопласт. Под низом был металл. Несколько жестяных ящиков, поставленных вертикально, друг возле друга. Цвет – шоколад. Без надписей. С помощью ножа Жогин выдвинул один пенал из ряда, обхватив рукой холодные стенки, потянул на себя. Снял верхнюю жестяную крышку. Внутри оказалась бутылка. Он взял за горлышко, извлекая на свет почти литровку элитного американского виски, судя по дате на черной с золотом этикетке, двадцатилетней выдержки.

Мать честная! Свернул голову колпачку. Сделал глоток. Даже на морозе, в полутемных внутренностях прицепа, был слышен благородный запах дуба, а букет, удивив язык, проскользнул по горлу блаженным бальзамом. Жогин смекнул, что если аккуратно изъять пару бутылок, грамотно, в шахматном порядке, не нарушая устойчивости внутри пенопластового контейнера, то до поры до времени никто и не просечет. Места в багажнике легко хватит на три, четыре, а может быть, и пять жестяных футляров. С другой стороны, если придумать, как упаковать, чтобы не растрясти, не разбить по дороге, на ухабах, то можно набрать бутылок десять, без контейнеров, переложить рукавицами, рогожей, старым свитером, – подшаманить чем-нибудь. Жогин пошел подогнать снегоход поближе. Порылся в заводском багажнике, выговаривая дополнительное место. Потом открыл самопальный, пристроенный к наваренным к раме кустарным дугам. Бутылок десять – двенадцать поместятся легко. Он вскарабкался в кузов, начал филигранно вынимать жестяные контейнеры, определив, что в каждом ящике три ряда по четыре жестянки. Можно изъять шесть в одном и шесть в другом. Но один ящик придется вынуть, чтобы самый верхний картонный опустился вниз. Для лучшего доступа он вытащил и следующий, водрузив его на соседнюю палету. Вид целой, запечатанной коробки с элитным алкоголем дал ему более четкое представление о размерах. И заставил помедлить. Что если снять крышку самопального багажника, вытащить из него всё и поставить внутрь два целых картонных, один на другой. Напихать в оставшееся место всякой всячины, даже снега набить, если вещей не хватит. Главное – найти чем перехватить сверху и с боков. Привязать, перемотать, дабы держалось по дороге. Картон можно спрятать, срезав большой лоскут черной пленки с палеты. Жогин поискал, чем бы снять размеры. Нащупал в левом кармане моток бечевки, отмотал немного, приложил к трем сторонам, прошептал про себя цифры, запоминая. Сделанный из ОСП и оббитый черным дерматином самопал с усиленными алюминиевыми уголками ребрами напоминал чемодан для реквизита циркового иллюзиониста. Только вот с габаритами не сходилось. Не хватало двух-трех сантиметров, чтобы пристроить алкоголь поперек. Вдоль – получалось без проблем, еще и оставалась много места. Можно поставить два целых, один на другой, как он и рассчитывал. А потом распотрошить третий ящик и отдельными футлярами аккуратно заполнить всё оставшееся место. С умом, с прокладками. Тогда, пожалуй, будет не два, а два с половиной. Один за другим он опустил ящики на пол, перешагнул через них, потом, нагнувшись, подсунул по днищу прицепа поближе к выходу. Вернулся за третьим. Перед тем, как слезть вниз, оттяпал широкий кусок черной пленки. На то, чтобы упаковать всё про всё, понадобилось с четверть часа. Свои охотничьи причиндалы пристроил сбоку и сверху, размывая четкие грани груза – мало ли что у него в снегоходе. Пленкой обмотал поклажу. Пригодились и резиновые жгуты с крючками, которые он всегда возил с собой, на всякий случай. Когда всё было готово, Жогин в последний раз слазил в кузов: замаскировал следы взлома, насколько мог, смахнул с пола в проходе остатки снега, нападавшего с ног, окинул общий вид хозяйским глазом – кажись, всё, как до его вторжения. Снова игрался с замком, хотя и не так долго, как открывая. Пломбу выкинул вместе с проволокой. Спаять ее обратно не получится, так незачем оставлять, вызывая ненужные вопросы и подозрения. Отогнал снегоход в сторону. Вернулся слегка закидать снегом натоптанное место перед воротами, чтобы меньше бросалось в глаза. И потом не ближайшим путем, с выездом на проселочную, а дальним, так же, как приехал, через охотничьи угодья, стал огибать полукруг возле озера.

Метрах в двухстах от грузовика «Volvo» снегоход остановился. Постоял немного, неподвижно, с включенным двигателем. Потом совершил широкий разворот и направился обратно к фуре. С того момента, как Жогин, закрыв ворота и решив поскорее сматываться от греха подальше, уже прикидывал в голове, куда спрячет американский виски, – отдельной сюжетной линией замаячила дальнейшая судьба машины. При условии, что отправитель быстрее всех не поднимет бучу частным порядком, рано или поздно ее найдут случайные люди. Скорее даже рано – через сутки, в понедельник, как пить дать. Завтра еще переждут дурной прогноз, обещавший возобновление мокрого снега. А уже к вечеру на все дороги края выгонят недобитую советскую снегоуборочную технику. Сначала доведут до ума магистрали, трассы государственного и областного значения. Потом руки дойдут и до местных. Короче, в понедельник к вечеру, самое крайнее – во вторник, снова побегут машины по насыпи над озером, и тягач с прицепом заметят. Это если прежде не окажется рядом кто-либо из лесовых, навроде него. Так или иначе, вызовут полицию. И вот тут начнется самое интересное. По номерам выяснят, кто хозяин фуры. Может статься, что это и есть тот бедолага, замерзший частник. Но на груз документов нет. Стало быть, контрабанда. Тогда у мусоров, как ни называй их – милицией, полицией, полюцией или пилицией, от слова «пилить», – сути это не меняет, – будет два путя. Оба – разной степени сладости. По первому организуют они трактор, вытащат ее на дорогу и отгонят на штраф площадку в райотдел, дожидаясь, пока хозяева товара – отправители или получатели, неважно, – выйдут на связь и в денежных знаках вражеской страны обоснуют степень своей заинтересованности в возврате груза. Или полицаи сами пристроят ноги дорогой неучтенке, вполне возможно, вкупе с тягачом и прицепом. Что и говорить, товар зачетный, ходовой. На фоне зимних просторов перед Жогиным вдруг всплыли пьяные, раскрасневшиеся, жирные, довольные рожи начотдела и его замов, все в форме, налитые, потные, лоснящиеся, с поросячьими глазками, которые дружно, словно в день рождения, восхитились умиленно: Ну и Жогин! Вот так царский подгон!

Заглушив снегоход возле прицепа, по ту сторону, ближе к лесу, чтобы не бросалось в глаза с дороги, если вдруг появится на ней одинокий чумной вездеход, Жогин полез в кабину. Поерзал задницей, устраиваясь поудобнее. Повернул ключ зажигания – приборная панель ожила, загорелась зеленой подсветкой. Машина добротная, надежная, но уже давно устаревшая. Наверняка одна из первых моделей грузовой линейки, лет ей двадцать пять – тридцать. Что хорошо. Не сильно отличается от того «MANа», на который пересел когда-то Жогин, отбатрачив год с КАМАЗом после армии. Времени много прошло. Но руки-то помнят. Опять же – электроника. Датчик показывал четверть бака солярки. Жогин пробежался глазами по кнопкам и клавишам. Попробовал включить печку – отбой. То ли задумано по-другому, то ли неисправно. Выставил рычаг передачи и аккуратно добавил газу. Тягач, слегка вздрогнув, дернулся сантиметров на двадцать и встал. Жогин такой исход предвидел с самого начала. Любому мужику, даже не обязательно дальнобойщику, при одном виде сбоку было ясно, что прицеп сел по самое не хочу, и вызволить его можно только гусеницами. Приличия ради Жогин, по старой памяти, перебрал все, полагающиеся в подобных случаях, варианты. Трогался в раскачку, включал реверс, пробовал выкручивать руль. Помогло как мертвому припарки. Ни вперед, ни назад. Прекратив глупые потуги, он заглушил движок и спустился с пружин на землю. Если бы не бросил давно, точно бы закурил от бессилья. Жаль! Всего-то требовалось – убрать ее с глаз долой. Чтобы не маячила, привлекая любопытных своей яркой расцветкой посреди зимней белизны. Как он заметил ее издали, так и другие увидят. Тем более, что солнце почти довершило работу, и вся боковая стена кузова освободилась от льда, обнажив огромные желтые буквы по красному. «Итхаса» – прочитал Жогин иностранную надпись. Рядом, шрифтом поменьше, значились телефоны фирмы, видимо, европейской. То ли голландцы, то ли бельгийцы. Львиная доля грузового автопарка не первой свежести попадала в Россию из Европы. Откатает такая законный пробег у бюргеров и начинает загробную жизнь по российскому бездорожью. Пенсионерка. Ее бы подвинуть задком, и так, мало-помалу, завести в лес, спрятать в дремучие, похороненные под снегом мохнатые дебри. Всего-то метров сорок-пятьдесят. Можно отцепить тягач. А толку?

Единственный выход – тотальная разгрузка по месту. Жогин вскрыл ближайшую палету, ящик за ящиком перенес ее прямо на снег, обратив внимание, что ящики другие, пониже и без пенопласта, но разбираться, что в них, у него не было времени. Прежде всего ему нужен был деревянный остов. Среди инструментов при снегоходе нашлась старая ручная дрель и пару сверл. Жогин поковырялся в банке из-под сгущенки, отыскал четыре болта с гайками. Просверлил свои широкие охотничьи лыжи, присобачил к ним палету узкой стороной вперед. Получилось топорно, коряво. Но лучше в таких условиях из того, что под рукой, и не сделать. На эти свежесмастерённые сани он и разгрузил второй куб ящиков. Покрыл сверху родным поддоном. Привязал трос по правилу двух точек крепления. Медленно тронул. Тяжело, неохотно груженный ящиками решетчатый плот пополз по свежему снегу, едва поспевая за тянувшим его на буксире, ревущим двигателем. Осторожности ради нужно было проверить лесную опушку наперед. Разузнать, нет ли на пути сломанных стволов или присыпанных снегом ям. Выбрать ровную площадку с удобным подъездом, с возможностью разворота. Место, вроде как, и знакомое, но все-таки. Жогин поленился. С опаской следил за положением солнца на зимнем небосводе, понимая – до сумерек остались считанные часы. Дай бог, управиться засветло. Первые пару поддонов он завез поглубже и оставил на ровном пятачке под старой сосной. Перегружал как были, еще и черной пленкой назад обматывал. Затем, с пустой, на лыжах возвращался за новой партией. Буксировочный трос требовался и там. Средние, дальние ряды надо было вначале подтянуть ближе к воротам и только потом разгружать. Так выходило проще по затрате сил и быстрее. Товар на поддонах был самый разный. Иногда попадалась маркировка: кофе, табак, копчености. В одном он ошибся: элитного алкоголя в прицепе оказалось не так уж и много. Всего каких-нибудь пару палет. Остальное занимали продукты. Обливаясь потом на морозе, уже в сумерках, Жогин уработался насмерть, но таки освободил прицеп полностью. Последними погрузил оставленные на снегу ящики. В малом термосе воды больше не было. Он нашел в калаузе бутерброд и трясущимися от усталости руками налил себе пластиковую чашку теплого липового чая.

Обнуленный груз означал новые вводные. Пустой прицеп весил гораздо меньше, а значит, увеличивались шансы вылезти из снежного плена. Без веток, однако, всё равно не обойтись. Отдышавшись немного, Жогин взял топор и сходил в лес. Что-то насобирал, что-то стесал со стволов. Пару сравнительно толстых колод подложил под задние колеса тягача. Остальные хвойные охапки прикопал под оси прицепа. Тянул до последнего, понимая: с водилой всё одно придется решать. Оставить как есть – нельзя. Не по-людски, и зверье скоро найдет – обгладает всё, до чего доберется, а в первую очередь – лицо и кисти. По этой же причине не получится прикопать. И земля мерзлая, и лопаты нет. Жогин подогнал снегоход поближе к трупу, обвязал его тросом и, описав полукруг, подвез вплотную к кабине. Чувствовал, что поднять не сможет. Затащить наверх, на такую высоту, глупо и пытаться. Порывшись, он нашел среди своего охотничьего хлама смотанные в клубок парашютные стропы – широкие и замечательно прочные. Продел подмышки, обмотал с выходом двух направляющих на спину покойного. Открыл правую дверцу, перекинул стропы через крышу кабины, на другую сторону. Перегнав туда снегоход, Жогин привязал стропы к буксировочному тросу и снова завел двигатель. Стропы напряглись, затрещали на морозе, когда он стал медленно подавать вперед. Была опаска, что соскользнут, слетят с металла. Преодолев несколько метров, Жогин увидел, как в просвете дверного проема кабины показалась голова покойника. Словно левитирующая бурятская мумия тот воспарил над снегом. Жогин приподнял повыше и выключил движок. Прикинув длину, снова с топором поплелся в лес. Вернулся несколько минут спустя, волоча за собой длинную жердь, наподобие оглобли, только кривую и толще. Приноровившись у кабины, нижний конец утопил в снег, а верхний упер в покойника, накренив его в сторону пассажирского сидения. Оставалось только ослабить стропы. Под действием тяжести и деревянного упора, тело замерзшего грузно опустилось в кабину. Жогин уже вручную поправил его внутри, пододвинул, придал нужное положение, после чего развязал стропы. Была идея использовать жердь для другой задачи, но он решил от нее отказаться. Посторонний предмет в кабине – подозрительно. Тем более дерево. Кто знает, как оно повернется.

Он еще раз сверил курс, на тот случай, если тягач сразу пойдет по снегу. Убедился, что ворота сзади брошены открытыми. Запирать нельзя, иначе, чего доброго, будет воздушный карман. И только затем полез в кабину. Запустил движок, дал прогреться. В темноте мороз ощутимо крепчал. До озера оставалось метров двадцать, не больше. Жогин плавно поддал газу. И машина послушалась. Подмяла под себя колоды с ветками, понемногу вырываясь вперед. Жогин сидел с дубовым лицом, зная: рано радоваться. В любой момент можно снова поймать снежную мель. А если удастся добраться до льда, то и забуксовать на нем. Для езды по льду нужны цепи. Жогин бросил косой взгляд на покойника, как будто собирался спросить, есть ли цепи. Но тягач уверенно шел по направлению к озеру. С наклона – это тоже на руку. У берега лед самый прочный, Жогин в нем не сомневался. А вот чем дальше к центру – тем тоньше. Рыбаки всегда бурили лунки там, на глубине, опасаясь в то же время снежниц. В темноте, не включая фары, тягач с прицепом выкатились на лед, присыпанный снегом. Жогин взял правее и слегка прибавил. Требовалось, по возможности, разогнать грузовик, чтобы потом брошенная им машина уже сама, по инерции продолжала двигаться по ледяному полю. Рискованно, но иного пути то ли из-за навалившейся на него смертельной усталости, то ли изначально, Жогин не видел. Поднажав еще немного, он спустился на подножку. Удерживая руль в нужном положении и поняв, что от берега уже достаточно далеко, спрыгнул. При ударе о лед, поскользнулся и, до боли подвернув ногу, проехался на боку. Застонал, лежа на спине, потирая место ушиба. Потом засмеялся с болью в голосе. Стар он стал для такого кина. Под тонкой коркой снега, большую часть которого сдул свирепый ночной ветер, лютовавший в низинах и особенно на открытых местах, ноги разъезжались в разные стороны. Он с трудом приподнялся. Аккурат в то самое мгновение, когда заглохший грузовик метрах в семидесяти на север со скрежетом проломал лед. Ухнул кабиной. Зашипел, взметнул струю воды вверх, словно кит, при ударе о воду. Замер на какую-то секунду, покачиваясь в образованной им полынье. Но уже в следующие стал тонуть, увеличивая крен, задирая распахнутый кузов. Оседал всё больше, всё основательнее. По рассказам рыбаков, восьмидесятиметровой лески с грузилом не хватало, чтобы достичь дна в этом месте или по соседству. На такую глубину не нырнешь и ничего с нее не достанешь. Даже летом. Жогин подождал, пока прицеп не исчез полностью, и в сомкнувшейся над ним черной воде заиграли, закружились, словно белые поплавки, осколки разбитых льдин. Слегка прихрамывая, потихоньку побрел обратно к берегу, мурлыча при полной луне и звездном небе мотив допотопной утесовской песни: дорогие москвичи, доброй ночи!..

Не подвел-таки дедовский Волос! Улыбнулся ему после неудачной охоты бродяжий фарт! Вон какой скарб обломился! Другой бы запрыгал в дурной блажи, а Жогин не чувствовал ничего, кроме вселенской усталости. Словно бы взяли его живцом и, как белье после стирки, вращая одну руку по часовой, а вторую против, выкрутили до стука костей и скрипа сухожилий. Первые снежинки парили в воздухе посреди внезапного безветрия. Было светло и тихо, как бывает только в лунную зимнюю ночь на больших заснеженных просторах. Жогин не думал о том, что, стащив ценный груз и утопив грузовик вместе с трупом, заработал себе пару-тройку уголовных статей с гарантированной многолетней работой на лесоповале. Ответственность его не тяготила. Он ощущал только, что запер себя где-то посредине – между выполненной в одиночку разгрузкой целой фуры и еще большим объемом мороки впереди. Отныне он был единственным господином украденного съестного скарба. Схороненный в лесу груз ждал его заботы. По-хорошему, будь вместо продуктов двадцать тон техники или инструмента или кирзовых сапог, он бы прикрыл всё это хозяйство сосновыми ветками, присыпал бы снегом и с легкой душой поехал домой ночевать. Никто не набрел бы на жогинский схрон ночью. Так что поутру, выспавшись и взяв из дому всё необходимое, он бы вернулся в лес, намереваясь распорядиться добычей самым наилучшим способом. Но съестное просто так не бросишь. Хищное зверье, в первую очередь секачи и особенно матерые, учуют запахи издалека. До спиртного им, известно, дела нет. Но вот всё копченое, вяленое растревожит волчий аппетит не на шутку. Это не считая ласок, куниц, песцов, лис – малого лесного братства, очень шустрого, любопытного и прожорливого. Те обнаружат еду куда быстрее волков, потому что гнездятся где-то по соседству и ночью тоже выходят на охоту. Короче, ночевка дома отменялась. Где-то в километре от озера, на восток, в лесу имелось старое охотничье станово – не завал какой-нибудь бревенчатый и не землянка-чадовка, но полноценный сруб, роскошная изба с печью. Всегда были в ней заготовленные дрова, вода и нехитрые съестные припасы, которые лесовики берегли для себя на тот случай, если придется им самим или кому-то из земляков заночевать в лесу. От озера до зимовья вчетверо ближе, чем обратно в Павловку. Да только сути это не меняло: нельзя бросать харчи. Растащат, попортят почем зря. Достигнув снегохода, Жогин огляделся вокруг, прежде чем запустить двигатель. Натоптал знатно, да и следы от лыж. Однако, если не сплоховали синоптики и за робкими снежинками через пару часов вернется настоящая метель, – до утра всё заново присыплет. Кроме разве что глубокой колеи, протянувшейся на берегу за исчезнувшим прицепом, но тут уж сам бог велел. Он завел мотор и, не включая фару, на малых оборотах направился в лес, старым маршрутом, уже успевшим набить оскомину. Выстроенные в два ряда палеты грудились на лесном пятачке, всё пространство которого было исчерчено лыжами и гусеницами. Снег лежал на ветвях такой толстой шапкой, что снаружи, за пределами освещенного луной магического товарного круга, было совсем темно. Жогин подумал, что сподручнее всего замкнуть ряды, переставив крайние поддоны вовнутрь. С одного конца почти наглухо, с другого – оставив узкий проход, который на ночь перекроет ветками. Просветы между палетами в рядах также можно будет закидать валежником и снегом, соорудив в плане замкнутую прямоугольную крепость. По углам, со стороны глубокого леса, развести костры – в стороне от картона, но так, чтобы не было соблазна подобраться поближе, обойти.

Когда нет привязки к особому месту, устроить ночевку в лесу, даже по белотропу, в лютые морозы, – не такая уж сложная задача. Главное – отыскать старую засеку из сухих бревен или выверень. Под ним можно и примоститься – напилить жердей для навеса, кинуть пару на землю для лежанки, натесать сверху свежих еловых веток – и готово. Дальше всё дело – в огне. Но поскольку нельзя оставлять палеты, Жогину пришлось гулять по ночному лесу в поисках подходящих бревен – пилить, тесать, волочить колоды и жерди за собой. Тем временем разведенный им костер исправно поедал найденное по соседству. Не столько ради тепла, сколько для острастки зверья и выработки углей. Ложе он решил смастерить, перестроив ящики на двух палетах. Сверху перекинул длинные жерди, накрыл свежими еловыми ветками, обустраивая навес. Такие же стесанные ветви пустил на подложку – получилось не хуже мха. В полутора метрах от лежанки обосновал нодью из трех бревен. Щель между двумя забил выловленным в костре углем, дал приняться, разгореться. Затем принес третье по задней стенке, чтобы отсечь путь теплу и направить его на хвойное ложе. Вместо махалки использовал оторванный с ближайшего ящика картонный клапан. Раздухарившись, голодные языки пламени вырывались из длинной щели, медленно пожирая колоды. Жогину стало жарко. Заправив костры по ту сторону палет большими поленьями, он закутался в овчине, слушая убаюкивающее потрескивание, шепот огня. Лежал, время от времени открывая глаза. В желудке урчало. Тогда он отыскал среди трофеев в ногах королевские креветки с кинзой в оливковом масле, водрузил парочку поверх оставшегося куска ржаного хлеба и запил всё это початой бутылкой виски. Слегка осовел. Червячки в животе блаженно затихли. Он снова закутался в шкуру, наблюдая за игрой желтых языков. Где-то далеко, за пригорком, тосковали в морозной тиши волки. Сюда не сунутся, не подберутся. Засыпая, Жогин похвалил себя за то, что не поленился смастерить экраны для защиты ближних палет от огня. Продуктам нужен мороз, не зря их возят в рефрижераторах, без которых в здешних местах можно обходиться еще месяца три-четыре, но там, на западе, чем ближе к столице, тем теплее, морозильник потребуется точно.

Жогин прожил всю жизнь, а в Москве так ни разу и не был. Как-то всё не складывалось, да и надобности не было особой. Зато Питер навещал дважды: раз летом и раз поздней осенью. Далеко отсюда до Москвы, страшно далеко. Говорили, разрослась столица настолько, что и не город это уже давно, а целая страна. За год не пройти, за месяц не объехать. Люди там живут большие, сурьезные. И вот этим влиятельным московским людям неразумный Жогин оборвал сегодня продуктовую цепь своей грубой, охотничьей рукой. Не получат они больше ни сигар, ни кофе, ни виски, ни всяких балыков и заокеанских вкусностей. Из далекого детства ему послышался шепелявый фальцет деда: сукин сын ты, Егорка, сукин сын! Жогин увидел посадские башни Кремля, Красную площадь с высоты птичьего полета – такими, как их часто показывали по телеку, а потом и в интернете. Фокус стал стремительно расширяться, словно бы уже не птица, а самолет парил над городом, поднимаясь всё выше и выше. Самолет превратился в ракету, вырвался из земного притяжения, взлетел в черные просторы безымянного пространства, и тогда Жогин, может быть, один из всего человечества, понял великую и страшную тайну про то, что Москва – это не город вовсе. Не область, не край, не страна. И даже не материк. Москва – это и есть планета, Солнце российской жизни, вокруг которого вращаются тысячи больших и малых планет-спутников, с ласковым названием ебеня. Горьковские ебеня, ростовские, нижнекамские, саратовские, устимовские. И в каждом из них, даже самом крохотном, каком-нибудь Пропердуновске, есть понятный и милый каждому русскому сердцу набор из тройки, шинели, дураков и дорог, без которых никакая связь с Солнцем попросту невозможна.

Раньше, в прежние времена, всё в Павловке было по-другому. В каждом доме имелся хотя бы один пышняк, охотник по пушному зверю. Многие с леса жили. Зверя было вдоволь, на всех хватало с избытком. Соболевали целыми поколениями. Любой сопляк в двенадцатилетнем возрасте знал, как поймать белку и сделать из нее выворотку – целиком, без надрезов и разрывов снятую шкурку. К четырнадцати уже вовсю разделывали косых. Почти в каждом дворе стояло несколько правилок или пял, деревянных приспособлений разных размеров для просушивания шкур. Поменьше – для соболя или куницы, побольше – для рыси. Еще больше – для серого. В каждом доме имелось пяло, самопальный станок для выделки пушных шкур. Сами Жогины промышляли с незапамятных времен. Прадед еще до революции держал охотничью артель «Игнат Жогин и сыновья» – одну из самых больших и удачливых в крае. Через царских подрядчиков продавали соболя в Санктъ-Петербургъ, одевая в шубы добрую треть столичного дворянства. Даже на царях и царицах были вещи, пошитые из жогинской пушнины. Когда пришли большевики, прадеда не тронули. Советская власть тоже нуждалась в мехах. Правда, из частной артели сделали пролетарскую, поставили прадеду план. Заработки, понятное дело, крепко упали. Но он не роптал. Сдавал шкуры по плану, а еще столько же – контрабандистам, рисковым людям, наладившим сбыт мехов без государства. Крутился как мог. Начальству – местному краевому, женам их дарил дармовых соболей и белок. Так и выжили. Когда стал слабеть, передал свой промысел старшему сыну. Дед-Ром был фронтовик с тремя контузиями и осколком под лопаткой, который побоялись вынуть из-за того, что сидел слишком близко к сердцу. С виду неказистый, а силы и хитрости не занимать. Давал стране угля, вешал меха на воротники партийной номенклатуре. Были в Союзе две фабрики, которые занимались пошивом на экспорт, – в основном буржуям, в капстраны. Русские меха всегда ценились на Западе, при любой власти. Для СССР торговля пушниной оставалась значимой статьей в структуре валютной выручки, и фамилию начальника далекой артели знали многие на самом-самом верху.

Отец Жогина тоже был охотник крепкий, заядлый. С одного выстрела мог гнездаря, матерого волка, замаять. Сам на хозяина, медведя, по-здешнему, ходил. В крестике нательном, серебряном были у него золотые вкрапления – из самородков. Некоторым лесным птицам – глухарям, рябчикам, тетеревам – чтобы переваривать тяжелую пищу нужны камешки. Выбирают они их по берегам рек, и порой вместе с простыми, носят у себя во рту мелкие самородки чистого золота. Вот из этого золота и были сделаны вкрапления. В личном хозяйстве отец держал целый собачий выводок – и борзых, и лаек, и звериниц, натасканных на лося. Гонял Кузьма Романыч сына в лес с младых ногтей. Всё показывал, всему учил. Как выследить зверя, как поближе к нему подкрасться. Отроком принимал Егор участие в загонах наравне со взрослыми, прожжёнными лесовиками. Ни в чем ему отец поблажек не делал, спрашивал строже, чем с остальных. Так от простого кричанина, спугивающего добычу голосом, уже к шестнадцати годам дошел он до опытного ёрша, главного загонщика при облавной охоте. И в ходовой не было отцу равных. Мог неделями из лесу не вылезать. Сердцем чувствовал, где у зверя жировье, стоянка с кормежкой. Бывало, сидят вдвоем с сыном в закраде, шалаше из веток. У отца глаза закрыты, словно бы дремлет. А на самом деле – слушает лес. Задолго до того, как глаз заметит, ухо ловит присутствие зверя. Как бы ни был осторожен – то треском, то шорохом, то шелестом, то сопением всё равно выдаст себя. Слух для охотника – главный помощник.

Краем уха улавливает Жогин неясный отзвук. Настораживается, перестает дышать. Тревогой наполняется сердце. Серый утренний свет продирается к его глазам сквозь неплотно сомкнутые ресницы. Жогин прислушивается: нет, не показалось. Кто-то кричит надрывно, где-то очень далеко, чтобы можно было разобрать спросонок. Жогин отбрасывает полог овчины, садится, поежившись. Огонь в нодье всё еще горит. Стоят сложенные с вечера бревна, как будто не из дерева, а из камня, нарочно обтесанного под дерево, как в потешных городских каминах. Удивляется Жогин: как же может быть, чтобы всю ночь горело дерево, оставаясь целехонько? Видно, выгорело изнутри, но сырость в коре не дает распасться. Утренний мороз крепок, а с ним громче становится крик. Или, может быть, ближе. Жогин встает с лежанки, берет с собой карабин. По свежему снегу, принесенному ночной метелью, бредет среди стволов, протискивается сквозь белые заросли спящего и мертвого кустарника. Уже слышно – кричат с озера. Ноги утопают в сугробах. Отчего он не взял лыжи? Двигался бы легче и быстрее. Серое небо встречает его на выходе из лесу. Заснеженный берег озера – бело-серый. Не присмотревшись, не разберешь, где заканчивается лед и начинается небо, настолько серо и непроглядно всё вокруг. Дав привыкнуть глазам к безрадостной картине, Жогин замечает странное движение далеко впереди. Ему видна тонкая линия черной полыньи. И там кто-то есть. Кто-то кричит и машет руками. Жогин ускоряет шаг. Оказавшись на ледяном поле, начинает бежать. Должно быть, рыбак провалился под лед. Такое не редкость. Он спешит, с опаской думая о том, как бы не рухнуть самому, не угодить ногой в старую лунку, схваченную свежим льдом и присыпанную снегом. Полынья всё ближе. Уже виден черный силуэт мужика по грудь. Но темнеющие пятна вокруг полыньи заставляют его замедлиться. Нельзя подходить слишком близко, темный лед – дурной знак. Рыбак орёт что-то нечленораздельное. Иду! – кричит Жогин в ответ. – Держись, брат! Держись! Вот она – самая большая его глупость. Не сможет он подойти так близко, чтобы ухватиться, иначе вдвоем будут они плескаться в ледяной воде. И нет при себе ни веревки, ни палки подлиннее. Как же можно было так опростоволоситься?! В сердцах бросает он «Сайгу» на лед. И бежит наискосок, к ближайшим зарослям кленового молодняка. Находит ветку подлиннее, чудом удается сломать ее у самой земли. Мужик продолжает истошно вопить. Жогин кидается на помощь. Метров за семь опускается на колени и ползет, двигая ветку перед собой. Только там видит он, что никакой это не рыбак, а тот самый водила грузовика, утопленного накануне, напрасно принятый им за покойника. Спасся значит, ожил, очухался! Сумел выбраться из кабины! Правду говорят люди: студеная вода чудеса творит! Жогин ложится на живот и начинает ползти по-пластунски. На голове у водилы промокший насквозь подшлемник сварщика – черный, с белой плетенкой сзади, черная кожанка блестит на морозе. Жогин толкает вперед ветку, мол, хватайся. Но мужик уже не кричит, успокоился, замолк. Смотрит на него странным косым взглядом. Огромные брови его, широкие мокрые усы, из-под которых торчат клыки, точно у тюленя. Отпрянул утопленник от края полыньи. Быстро гребет к другому – туда, где лежит брошенный карабин. Жогин спохватывается. Разворачивает ветку. Раньше моржа поспев к «Сайге», давай тыкать толстым концом ему в морду. Огрызается упырь, фыркает. И вдруг, перехватив ветку, мощным рывком тянет его к себе.

Вскочил Жогин. Сбросил овчину, затравленно огляделся вокруг. Зачерпнул ладонью снег и протер лицо. Надо же было такой мути присниться! К утру нодья прогорела полностью, превратившись в большие куски распавшегося, остывшего угля. Жогин сходил до ветру, убедился, что угли в двух внешних кострах умерли окончательно. Придется заново разводить огонь, хотя бы в одном. Обошел свой бивак со всех сторон, осмотрел груз – по ходу, всё в целости и сохранности. От снегохода вернулся с алюминиевой кружкой и пакетом насыпной заварки. Видал он кофе вчера, на одном из поддонов, но только зерновой, не молотый. Может, и другой есть среди ящиков, кто его знает. Не было времени выяснять. А пока перебьемся чайком. Принес охапку веток, раскурил огонь. Зачерпнул снег в кружку и пристроил ее с краю. Присел на чурку спиной к палетам – руки погреть. Особо не порезвишься. Днем на безветрии дым будет виден издалека, Жогину это не нужно. Утром лесное зверье спит, прячется по норам. Один путь у Жогина – домой, за бензином. Ему было бы ближе и сподручнее залить на заправке, но, во-первых, сменщик запомнит, что посреди всеобщего дорожного застоя откуда ни возьмись приезжал охотник на снегоходе. И станет он для волков в погонах лакомой добычей, словно баба в солдатской бане. Во-вторых, ни одной канистры у него с собой не было. Баком тут не отделаться, нужно захватить две-три стандартных двадцатилитровки, припасенных дома, в гараже. Работы предстояло много. Отсюда и топлива требовалось в разы больше обычного.

Пару веков назад, то ли с петровских времен, то ли позже, добрались до Павловки гонимые властями староверы, но не остались, а перевалив за кряж, по весне ушли в леса. Там и жили столетиями, в своей деревне, среди болот, в стороне от прочего мира. Выкорчевали пни, распахали землю, разбили огороды. Занимались кузнечным делом, пряжу пряли, ткали и шили одежду. Бондари у них были знатные, а больше другого славилась по всему краю деревянная расписная посуда, изготовленная их руками. Советской власти до поселка раскольников не было никакого дела – живут в лесах, ну и пускай себе. Старики еще долго держались, но с каждым новым поколением молодежи в лесу оставалось всё меньше. Даже полным затворникам нужна соль, спички, лекарства. Не всё травами вылечить можно. Опять же, посуду и бочки, подковы и сбрую надо было сбывать. Торговали они с Павловкой и другими деревнями по всему краю. Иконы писали мастерские, жаль, по старому канону. В церквях православных такие доски покупать не благословлялось, но люди держали в домах: всё равно – Бог-то один. При первом же взгляде видно, что написано с душой, с благоговением и талантом. И чем больше продавцы-раскольники рассказывали о своих поездках, о сношениях с внешним миром, тем меньше молодых людей оставалось жить в поселении. Так и захирела деревня. Старики поумирали. Мужики поразъехались за работой. Остались бабы. Одно время был на месте деревни женский монастырь по старому стилю, но и он не дотянул до брежневского застоя. Кончились люди. По-прежнему стояли добротные просмоленные избы, с ветхими, поросшими вековым мхом, крышами. Амбары, кузница, даже ветряная мельница с голландским механизмом девятнадцатого века. В избах утварь деревянная, иконы и книги. Не единожды порывались столичные сталкеры и прочий жадный до древностей люд забраться в эту глубинку. Но одни сгинули, другим отбили желание, а без проводника из местных туда не попасть. Уговор был среди своих: деревню староверов не трогать и чужих в нее не водить. Пускай всё стоит как есть. Поверье жило, что вернется она в последние времена и не просто  возродится, но и приютит, спасет всех тех, кто сбежит туда в лихую годину.

Жогин сказаниям не верил. Путь к раскольникам лежал сквозь гиблые места, топи и туманы. Старожилы говорили, что когда-то для проезда телег, груженных товаром, отшельники использовали плоты – стелили их одного за другим, на манер военных понтонов. От одной кочки к другой, поверх бездонных трясин. Может быть, раньше болота эти и вправду были незамерзаемые и непроходимые. Да только время меняет всё. И погода больше не та, и климат другой – теплее стал, мягче, противнее. Даже из пенсионеров никто не помнит такой летней жары, год за годом. Одни топи остались, другие подсохли. Тяжело пройти не ведающему, а бывалый по своим же вешкам доберется. Главное, найти в первый раз, прощупать, где можно ступать, а куда не стоит.

Жогин знал наверняка: не только проход есть в урмане, приболотном лесу, но и целый проезд. Зимой сковывают морозы одно из мест, где раньше вилась незамерзайка. Снегоход пройдет точно, даже с грузом на санях. Извилисто, мудрено, но опытному под силу. Ближе и удобнее убежища для съестного скарба всё равно не сыскать. Тем более, если надо отсидеться, переждать, пока уляжется шум. А ведь он наверняка будет, шум-то. Когда-то, в его бытность дальнобойщиком, можно было потерять целый караван. Не было ни навигатора, ни коммерческих спутников, ни онлайн карт Гугл. Сегодня же на каждой фуре имелся Глонакс, Платон и Мирон с патефоном. Никуда не спрячешься, ни от кого не сбежишь. Каждый твой километр виден оператору за тысячи кэмэ. Всё о тебе знает – и где ты, и сколько проехал, и даже запас топлива в баках – фиг сольешь. Знакомые дальнобои жаловались, что, мол, каждый из них нынче – что троллейбус, собака на цепи. Лишнего шага не сделать. Все – под наблюдением с записью 24/7. У некоторых даже камера в салоне стояла, чтобы хозяин в любую минут мог посмотреть, чем занимаешься. Попробуешь отключить – штраф. Жогин не стал лезть – проверять, была ли при тягаче нарочно установленная на баки система слежения и контроля, но заметив провода, выведенные справа от приборной панели, сразу понял: датчики есть. И по сигналу спутникового телефона тоже могут искать, покуда не разрядится. Оттого и пришлось избавляться от «Volvo» с прицепом – чем быстрее, тем лучше, покуда и магистрали, и побочные трассы, не говоря уже о проселочных, напрочь заметены. Пока на выходных в самой что ни на есть глубинке царит повальная пьянка и тотальная анархия.

Помывшись дома, поев, собрав запас продуктов, керосина, инструментов, еще одну пару лыж и всё, что могло бы ему понадобиться, Жогин погрузил в снегоход три обычные двадцатилитровки с бензином и прикинул по-армейски: там разберемся. Главное – уйти с линии огня. Пока ехал у озера, остановился, в бинокль разглядел большую полынью на предмет разных всплывающих вещей, но увидел только ледяное крошево и легкую, прозрачную пленку нового льда. Воспоминание об упыре заставило ухмыльнуться. Обратно в лес поспел только к обеду. Нетронутыми стояли его палеты, и следов ни человечьих, ни звериных поблизости не наблюдалось. Жогин первым делом разобрал свое ложе, спаковал ящики обратно на поддоны, забинтовав их привезенным с собой скотчем. Поезд не получится. Была у него шальная мысль пристроить новые лыжи к еще одной палете, смастерив жесткую сцепку и так, словно кузов с прицепом, возить по две за раз сквозь чащу к староверам. Но рельеф в лесу такой, что, дай бог, одну не растрясти по дороге. Зацепишь днище корягой и – приехали: ящики на снегу, розовые на белом. Да и снегоходу тяжело, не выйдет ехать быстрее. Обвел Жогин долгим взглядом свои трофеи, прикинул, какая работенка предстоит, и стало ему тошно. Бурлаки на Волге. И так двадцать с лишним раз. Первая ходка ожидаемо выдалась самой длинной. Сам себе он прокладывал путь по зимнему лесу – где-то чуть не застрял, где-то пришлось объезжать. В одном выиграл – сани на четырех лыжах стали куда устойчивее. Как добрался, первую палету разгрузил на вывороченную со столба старую калитку, пластом подстелил ее на снег и ящики сверху. Вертаться налегке было веселее. Придуманная им вчера схема повторялась раз за разом. Он подъезжал, переставлял ящики на сани, укладывал поверх товара родной поддон и вез это всё в деревню, чтобы там разгрузить. Раз за разом, до темноты кочевали самопальные сани с грузом из точки «а» в точку «б», долго и тяжело, так что Жогин задавался вопросом: а на какой «хэ» всё это ему, старому «дэ», понадобилось. И почему он с самого начала не послал первую же мысль о товаре к такой-то «мэ». Выходило, что, разгрузив, перевозит уже вторую фуру за сутки, сделавшись самым дебильным и трудолюбивым вором в этих краях за всю их историю, иными словами натуральным «мэ». Закончилось это тем, что к станову, охотничьему домику неподалеку, он ехал полумертвый, накренившись в снегоходе, как убитый снайпером немец. Сил хватило только на то, чтобы развести огонь, кинуть пару поленьев в очаг и, не дожидаясь полной растопки, завернуться в овчине на полатях. Если бы начался чад, угорел бы ко всем чертям.

Снится Жогину, как из сарая Вовки Седого выбирается на божий свет матерый и, пригнувшись, принюхиваясь к земле, трусит по снегу, не обращая внимания на люто брешущих деревенских собак. Второй серый выныривает из переулка, третий перепрыгивает завалинку. Четвертый протискивается сквозь заборную дыру. За ними – еще, и еще. И вот уже целая стая, в двенадцать голов, не считая вожака, бежит из Павловки по направлению к лесу. След в след, хвост в хвост. Тихо идут они, слажено, зло и сосредоточенно, как будто подчинившись единой цели, общему звериному порыву. Черный вожак, самый крупный, выискивает тропу среди заснеженных просторов, первым протаптывает ход в сияющей белизне, шумно фыркая, когда снег покрывает крупные черные ноздри. Через просеку, не останавливаясь, текут черно-серой змеей по урочищу. Волки так не охотятся и от загона не бегут. В долгих переходах бредут они неторопливо, степенно, чтобы поспевали все члены стаи – и старые, и молодые. Тут другое. Подбираются они к болотам. Где-то – по замерзшему, где-то – перепрыгивая с кочки на кочку, просачиваются на заснеженную твердь раскольнической деревни. Но не рассыпаются в ширину, как во время привала, а спецом бегут мимо изб, прямиком к тому месту, где выстроены диковинные черные и светло-коричневые, бумажные и пластиковые кубы. Уже там пускаются в рассыпную, обнюхивая каждый – какой кому ближе. Покусывают наструганное дерево поддонов, царапают когтями пленку и картон. Рвут их клыками, шумно фыркая от близкого сладкого запаха. Стараются погрузить пасти внутрь, как можно глубже. На двух или трех палетах образовываются рваные дыры, размером с волчью нору. Звери вытаскивают ящики и разрывают их, вовсю орудуя зубами и когтями. А поскольку внутри этих палет оказывается французский деликатес – фаршированные жабы в подливке из малинового соуса с кинзой, причем соуса с избытком, – то вскоре уже вся поляна живописует собой кровавое побоище – ярко красные пятна повсюду: на снегу, на коробках, на мордах и лапах. Безумно дорогой продукт раскидан, разбрызган вокруг. Жогин спешит по знакомой тропе среди болот. Сбрасывает с плеча карабин. И тут сапог его клинит капканом посреди урмана. Внезапно и больно. От неожиданности, от телесной муки испускает он истошный вопль. А в это мгновение вожак, погубивший больше всего драгоценного товара, поднимает свою большую волчью башку и поворачивает пасть к тому месту, откуда раздался звук. Стоит, замерев, всматриваясь в лесную даль. И Жогин понимает, что сейчас матерый похож на того самого американского буйвола, чье фото он видел много лет назад: на заснеженной равнине огромный, могучий тур, весь покрытый инеем заокеанского мороза. Только волк не просто красив в своем застывшем зимнем величии. С окровавленной мордой, злой и сосредоточенной, он гораздо опаснее, страшнее. Жогин скулит тихо, от боли, не зная, как быть дальше. Отсидеться втихаря, дав им попортить еще больше? Или открыть стрельбу прямо отсюда, с ногой, прикованной цепью к дереву, в надежде, что они бросятся врассыпную, а не накинутся всей стаей? Стоит вожак, словно каменный. И Жогин вдруг до холодной дрожи по спине чувствует: матерый его видит.

Со стоном прорвался он в явь: во рту пересохло, печь давно умерла, но в избе, кажись, было тепло, по крайней мере, пара изо рта не видно. Серый утренний свет пробивался из сиротского окошка. Жогин намеревался встать, когда перенесенная им за последние двое суток физическая нагрузка наконец заставила его понять, что он давно уже не мальчик и даже не вскормленный гашишем афганский дембель. Что ему уже перевалило за пятьдесят. В такие годы, будь у тебя хоть сибирское здоровье, подвиг двойной разгрузки чреват последствиями. Жогин сидел и не мог выпрямиться; похоже, схватило поясницу. Плечи, руки, колени – всё болело безбожно. Кажется, ныла каждая кость на руках и ногах. С трудом поднявшись, он сделал несколько шаркающих шагов, пытаясь все-таки разогнуться до конца. Из одного угла избы в другой. Со скрипом, но получилось. Ничего, сказал про себя Жогин, отпустит. Надо только расходиться. Дома для такого случая был медвежий жир и пояс из собачьей шерсти – первое средство. Здесь, в лесу – только таблетки. Снова развел огонь в очаге. Достал из рюкзака тормозок, чашку, турку и молотый кофе. Нарезал копчености на хлеб, почистил яйцо, взял немного сыра. Вода у него тоже с собой. В избе водились запасы, но кто его знает, когда и где ее набирали. Из аптечки вынул таблетку спазмалгона – примет, когда поест. Всё это время ночная картина кровавой лягушачье-малиновой расправы висела неприятным ковром по задней стенке его сознания. Ему было плохо физически, а тут еще дурные предчувствия. И почему серые вышли из Павловки? Вот что странно. Уж не набрел ли кто-нибудь из своих на царский развал и не половинил ли его втихаря в эти самые минуты?

Зимой у староверов делать нечего. Там и летом народу нет. Бывало, забредет охотник из местных переждать затянувшийся дождь или переночевать в сухом. Раз в сто лет. Осознавая собственную правоту, Жогин, тем не менее, долго не мог отделаться от скверного осадка в душе. Грызло его до тех пор, пока не приехал он на место и не обошел весь груз – палету за палетой. Убедившись: мелкие следы попадались, но товар стоял невредим, одна лишь жирная ворона раздолбала клювом верхний ящик, потворствуя своему птичьему любопытству, да и та давно вспорхнула, заслышав издали мотор снегохода, – Жогин решил, что остановится у Лукерьи. Там и исправная печь, и изба в порядке. Дом последней монахини был почти посредине деревни, один из немногих заперт на замок. Жогин знал, где ключ. Прежде чем перенести свои вещи, он затеял уборку: принес воды, вымел и вымыл пол, смахнул пыль отовсюду. По рассказам павловских старожилов, последние годы жизни старица провела у себя в светелке, молилась, ткала до самой смерти. Похоронили ее, как и всех, на деревенском погосте, у самого леса. Может оттого, что жила в нем праведница, дом и сохранился лучше других. Скатерти, иконы, нехитрая утварь, старинные книги. Не в каждой избе остались целыми окна, а из тех, где были, можно было бы устроить продуктовый склад. В морозы – что снаружи, что внутри – температура почти одинаковая, если не топят. Зато от посторонних глаз, от дождя со снегом защита.

Неспроста оставил Жогин харчи на лобном месте. С самого начала у него была своя задумка. Природный холодильник хорош, спору нет. Еще два-три месяца можно не париться по поводу сохранности в избах, разве что мыши или крысы заведутся. Но потом – весна. Поплывет всё вокруг, растает. И конец продуктам. Значит, надо либо сбыть их побыстрее, либо искать хранилище понадежнее. Прихватив лопату, Жогин побрел по высокому снегу обратно к палетам. Шагах в десяти от них, если приглядеться – белое возвышение, как будто пригорок правильной формы, полукруглый. Когда-то, пацанами, лазили они в этот огромный погреб под землей. Страшно было – жуть. Стены из камня. Столбы толстые подпирали высокий свод. Под ногами – тоже не земля, что-то твердое. По старой памяти Жогин принялся откапывать ступенчатый вход. Дверь всё та же – дубовая, обитая сверху железом с большим медным кольцом, без замка. Однако, чтобы отворить ее, понадобилась стамеска, гвоздодер и лом. Подалась тяжело, с могильным скрежетом. Изнутри дыхнуло такой слоеной затхлостью и дремучей плесенью, что Жогин на минуту засомневался в успехе всей затеи. Еще, чего доброго, перейдет запах на харчи – и пиши пропало. Потом хоть выкидывай. Взял фонарь, осветил кромешную подземную тьму – мелкий сор, листва, паутина. А так – вполне пристойно, как для подвала, которому две сотни лет. В дальнем конце такая же дверь, он не видел ее, но помнил. Обойдя по снегу, откопал и второй вход. Снова помаялся с дверью, думая о сквозняке. Прибраться, бросить всё открытым хотя бы на сутки – и воздух станет другим. Открыв оба входа, Жогин, наконец, отважился прогуляться по каменному полу. На двух длинных стенах – симметричные ниши, закрытые толстыми деревянными щитами из обрезной доски с массивными ухватами. Это – не окна, потому что и подвал на самом деле – не подвал. Ледник. Настоящий промышленный ледник, в котором местный купец-раскольник хранил свои товары. Кулыгин или Курыгин. Вот и контора его с домом по соседству. Под полом из плит – дренаж метра на два в глубину. Там и галька, и булыжник, и глина – в шесть, семь слоев. Раньше пол заливали зимой, точно каток. Сверху густо посыпали опилками. В каменные ниши на стенах, не снимая щиты до поры до времени, набивали с улицы снег и поливали его на морозе, превращая в лед. Сверху запечатывали просмоленной колодой, укрывали опилками и галькой, прикапывали землей. Выходили толстые ледяные глыбы. Все вместе – каток на полу да замерзшие ниши – гарантировало сохранность рыбы и мяса, солений и копченостей через весь теплый период до самых крещенских морозов и нового льда.

На уборку пола и стен ушло полдня. Электрика упростила бы тяжелую долю Жогина. Всего-то требовалось поставить помпу, и с помощью длинного шланга можно было бы, качая воду из колодца неподалеку, залить каменное днище в один морозный день, с перерывами на обледенение. Но света у староверов никогда не было. До брежневских времен обходились свечами и керосинками. Если таскать воду ведрами на коромысле, то на такую площадь потребовалось бы, наверное, пятьдесят ходок на два сантиметра слоя. И еще не известно, способен ли древний пол до сих пор удерживать воду. А если и способен, то, по итогу, пришлось бы неделю потратить на достаточную толщину. Жогина такая канитель не устраивала. Заправив старую бензиновую пилу, он высвободил палетные санки и снегоходом подался к озеру на краю деревни – пилить лед. Резал прямоугольниками. Вырезал один – в сторону. Сразу принимался за следующий, до полной загрузки саней. Поначалу пилил, не особо заботясь о размерах. А под конец, когда стал подбираться к стенам, мерял оставшуюся ширину рулеткой. Точно так же поступил и с нишами, определив, что отрывать карманы с улицы, сверху, слишком хлопотно. Легче заставить их ледяными глыбами, точно вырезанными в размер, изнутри. Как стало заходить солнце, нарочно сделал пару рейсов, без выкладывания, чтобы потом, когда стемнеет, доводить до ума уже по месту. Ледяным сколом заполнял трещины, подливая  студеной воды. В трудах позабыл о своей крепатуре, мучавшей его утром. Работал с керосинкой, при одной открытой двери. Иначе невозможно было бы вынести эту лютую сквозную тягу по низу, от которой ныли кости и коченели руки даже в толстых рукавицах. И только потом, закончив, открыл вторую, оставив ее на ночь. Выжатым вернулся в избу Лукерьи. С порога приятно дыхнуло теплом. Дом небольшой, протопить несложно. Жогин заварил чаю, приготовил быструю кашу с мясом, постелил овчину на голые доски топчана в углу, под иконами. И тотчас заснул.

Все его последующие дни у раскольников были похожи один на другой. Он просыпался на заре, завтракал и шел к леднику. Зажигал две керосинки. Каждый поддон требовалось перенести вниз, по ступеням, поставив ящики на деревянный щит в произвольном порядке. Перед тем как уложить рядом родную палету, Жогин стелил толстую черную пленку на лед с целью изоляции. Прямой контакт древесины с водой его настораживал. А дальше начиналось самое важное – приход. Как заправский кладовщик, правда, старой породы, ибо все современные склады уже давно использовали компьютеры и специальные программы складского учета, – он разбирал ящик за ящиком. Фотографировал телефоном образец товара, проверял срок хранения, указанный на упаковке. Заносил карандашом в блокнот название снимка в телефоне, количество штук в ящике и число ящиков на палете. Каждому поддону был присвоен номер. По сравнению со всем, что он вытерпел до этого момента, работа с краденой продукцией была проще пареной репы. По сути, можно было бы вскрыть верхний ящик на каждом поддоне, чтобы собрать всю необходимую информацию. Однако разборка первой же палеты показала, что в одном и том же кубе мог быть сборный ассортимент. К примеру, среди морепродуктов попадались морские гребешки, океанские крабы – как мякоть, так и ассорти, креветки трех основных размеров шести разных производителей, а еще всевозможные устрицы, трепанги, кальмары, мидии, омары, лобстеры, лангусты, осьминоги, съедобные медузы и прочее, прочее, прочее, увиденное им впервые в жизни. Рыбные деликатесы занимали две трети груза. Всевозможная икра, балыки, филейные рулеты и пироги в самых разнообразных сочетаниях, холодного и горячего копчения; молохи, фугу, хаукарль. Две палеты отвели сугубо американскому стейку, видимо, самых элитных производителей. Половину следующей составляла мраморная японская говядина. Экзотические сыры, трюфеля – мороженные и консервированные – даже змеиный суп, икра улиток и какая-то японская схиокара, открывать которую он побоялся из-за странного негастрономического вида. После оприходования рыбных, мясных и прочих вкусностей снаружи остались три поддона со спиртным, палета табака (сигареты и сигары), самый дорогой кофе двух сортов: зернами первого, перед обжаркой, какали мусанги, зернами второго – слоны. Жогин подумал, что если скормить зерна после мусангов слонам или наоборот, зерна после слонов – мусангам, цена будет еще выше, а вкус – невероятным. Всему этому товару не требовалась низкая температура. Надо было просто подыскать ему другое – главное, сухое, – место хранения. Сперва он вспомнил о мельнице, но пол там выглядел чересчур ветхим, лаги могли не выдержать груз. Совершив неторопливый обход всех сохранившихся изб, Жогин напоследок задержал взгляд на бревенчатой церкви. Поставленная на пригорке в незапамятные времена, она до сих пор излучала надежность. Снегоход одну за другой, с помощью всё тех же чудо-саней о четырех лямпах, доставил груз к подножию пологого холма. И состоялась Голгофа. Поднимать наверх больше одного ящика зараз было сложно. Жогин начал с самого тяжелого – алкоголя. Ящик за ящиком, с долгими перерывами на отдых. Знал бы – смастерил бы лебедку и таскал сани с четырьмя ящиками на них, просто вращая ручку. Внутри ставил как попало, решив, что самое важное – внести под крышу, а уже потом, отдохнув, на другой день, придумает, как спрятать, чтобы не обнаружил кто, принесенный сюда нелегкой. После спиртного был кофе. И только потом самое легкое – табак. Сигареты он таскал по два ящика зараз, с двадцатью блоками в каждом. Однако с сигарами вышла заминка. Оказалось, внутри картонных коробок был подарочный ящик с пестрой полиграфией, а в нем пенал из палисандрового или сандалового дерева, в котором, на бархатной подкладке, и возлежали от дюжины до полутора дюжин самых дорогих (наверное) сигар. И эти самые деревянные футляры для сигар, собранные в ящик, весили безбожно.

Воду Жогин брал из колодца, неподалеку от избы Лукерьи. Когда его чистили в последний раз – бог весть. При царе Горохе, не раньше. Но, несмотря ни на что, вода оставалась чистой и вкусной. В отличие от обычных в этих краях бревенчатых колодцев, мастер-старовер со помощники выложили стенки из природного камня, на каком-то мудреном растворе. То ли глина, то ли нет. Но не цемент, точно. Камень не гнил. Зарастал мхом со временем, но воду не портил. Бревенчатые так долго бы не прослужили. На воде варил себе Жогин каши по вечерам, вместо гарнира к заокеанским деликатесам. Копченому лососю очень бы подошла картоха в любом виде – хоть в вареном, хоть в печеном. Однако картошки у Жогина не было, и это стало для него самой большой досадой. Попадались пресервы, которые он, только понюхав, сразу выбрасывал, удивляясь, как все эти столичные жиробасы могут наслаждаться такой дрянью. А встречались штуки настолько вкусные и питательные, что он поневоле причислял себя к знатокам-гурманам. Вечером Жогин пек в печи на углях настоящий стейк, толщиной в сапожный каблук. Перед этим размораживал его с обеда. Салатов не было, фри тоже. Оставалось только виски. Неудивительно, что после ковбойского набора – стейк и виски – вместе с блаженным теплом, разливавшимся по телу после трудового дня на холоде, в глазах у него появлялся тот самый тоскливый голливудский прищур. В старых американских фильмах, по завершению сытного обеда или ужина, настоящим джентльменам полагалось выкурить сигару. Не срослось. Жогин не курил с армии. Отслужил и бросил, как отрезал. Дальнобоем пару лет проработал и ни разу не затянулся. Баловаться сигарами ему было не с руки. Тем более, что курят их не в затяг, а так – для виду, дым во рту подержал, вкус и аромат почувствовал – ну и всё, хватит. Выдыхай, бобер, выдыхай. Радио в поселке не брало, телефон тоже. По-старославянски Жогин читать не умел, посему пользы от лукерьиных книг было немного. Оставалось только укладываться на боковую. По вечерам в тепле и полумраке его дремотные мысли были одни чуднее других. Забитый царской продукцией склад напоминал морозильник ядерного бункера. А может, бросить всё и перебраться сюда, к староверам? Пускай Ульяна заведует конторами, она девка толковая, справится. В самом деле, сколько ему надо для жизни? Исправных изб здесь хватает. Для электрики можно установить солнечные панели и ветрогенератор. Продукты привозить из деревни, тариться в магазинах. Воду насосом качать. Интернет без надобности, но можно антену спутниковую на крышу кинуть, чтобы совсем уже не одичать без новостей. Ходить на охоту, разбить сад, завести пасеку. Летом здесь красота, и круглый год – тишь да раздолье. Хорошо бы еще хозяйку. Но ни одна баба в такую глухомань не поедет по доброй воле. Им же спектакль нужен, зрители на каждый день, подруги – языки чесать. А здесь перед кем выпендриваться? Молодая рожать захочет, зрелая начнет мозги канифолить. Беда с ними, с бабами. Вообще без них – одичаешь, но и с ними – покоя нет. Оно ему надо? Теперь он – Хозяин Рыбной Горы. Царь Подземелья с Харчами. Плюс четыре кубометра – нет, не дров – а самого дорого заморского алкоголя. Если относиться с умом, не налегать, то одному хватит до конца жизни.

Последний день в деревне староверов он посвятил снежным работам и заметанию следов. Неделя выдалась морозной, ясной. Тем не менее, со среды на востоке копилась серость, набирая силу снежной бури. Жогин рассчитывал вернуться домой до того, как разыграется настоящее зимнее светопреставление. Заполнив свою тетрадку, понабирав всего, что ему могло потребоваться, он сперва завалил снегом оба входа в подвал, старательно, от души трамбуя сугробы ногами, затем снегоходом и лопатой нагреб целый курган поверх ледника. Метели оставалось только завершить его труды, изгладить неровности, затянуть свежей пеленой грубые мазки жогинского присутствия. После обеда решил собрать валежник для вечерней растопки. Обошел внешним кругом, опираясь на слегу. Мороз морозом, но подо льдом повсюду таились голодные топи, а Жогин никогда не знал полной карты пригодных троп. Нагибаясь за очередной веткой, краешком глаза уловил движение справа. Пригляделся, помедлил. За покрытыми снежным завалом кустами сирени кто-то затаился. Тоже стоял, не шевелясь.

– Савар? – в полголоса позвал Жогин, – ты?

Из-за снежного холма нехотя показался старый калмык:

– Здравствуй, Егор Кузьмич! – В куцем полушубке, ствол допотопной ружбайки торчал за левым плечом.

– Давно ты здесь? – спросил Жогин.

– Давно, – ответил охотник.

Жогин обвел взглядом окрестности:

– Умаял чего?

Савар отцепил с пояса крючок, на котором болтались шкурки куниц, тушка зайца и пару беличьих.

– Продашь? – спросил Жогин.

Старик пожал плечами:

– Отчего не продать?

Побрел, неся перед собой свою охотничью удачу. Пока шел, Жогин достал из кармана на бедре кошелек и отсчитал пару бумажек. Отдал их охотнику.

– Ого! – сказал тот. – Столько много!

Жогин взглянул строго из-под бровей:

– Видел?

Старик потупил взгляд:

– Видел.

Такая детская, природная честность заставила улыбнуться:

– Вот и забудь. Не было ничего. Иди домой, купи чего хочешь. А будешь в поселке, загляни ко мне, угощу тебя. Добро?

Савар тотчас согласился:

– Добро.

Жогин душевно потрепал его по плечу, принял трофеи:

– Значит, договорились.

Так и вернулся обратно к дому Лукерьи: слега и дрова в одной руке, шкуры с тушками в другой. Хитрый ход позволил ему, во-первых, задобрить старика, купить его молчание, во-вторых, показать всем шибко любопытным соседям (а в Павловке таких большинство), что был он на охоте и вернулся не с пустыми руками. Оставалось только грамотно их уложить в снегоход – поверх спрятанных продуктов, чтобы хвосты торчали под рогожей, и создавалась видимость, будто уговорил Жогин тушек сорок-пятьдесят. Пускай все оставшиеся павловские лесовики обзавидуются. Об одном жалел он, уезжая. Что не повесил замки. Ну, не мог он всё наперед продумать. Допустим, двери в подвал отродясь не запирались на ключ. Старые увесистые кольца – по одному на каждой двери, попросту не было чем стопорить. Понадобилось бы мастерить еще одно или вкручивать в стену проушину, продев через которую цепь можно было соединить замком оба конца. И то же самое с церковью, где дверь всегда закрывалась на дубовую щеколду. Спрятал он всё свое алкогольно-табачно-кофейное богатство. Так рассовал, что не зная, не найдешь. Если грызуны не доберутся и не порвут упаковку, пустив по храму разные запахи, мало кто заподозрит неладное.

Утром закружились в воздухе робкие снежинки с серого неба. Миновав опасное место, Жогин сбросил газ, обернулся напоследок: даже сейчас, до бури, редкий глаз знатока разобрал бы странности в зимней картине. Кажись, всё как всегда. Обычная зимняя тоска мертвой раскольничьей деревни. Пускай всё так и остается. Метель еще больше присыплет снегом всё вокруг. Заметет – мама не горюй. Нечего сюда шастать посторонним. Опасно совать свой нос в разные щели, особенно в церковные и те, что под землей. Не зря люди говорят: меньше знаешь – крепче спишь.

Между тем мало кто в Павловке заметил его отсутствие, и уж точно никого оно не взволновало. Домой Жогин приехал без приключений. Дороги расчистили, по всему краю подсчитывали убытки и рапортовали о результатах борьбы со стихией. Им было не до Жогина. В межсезонье личная жизнь хозяина заготовительной конторы мало кого занимала. Раньше, когда и зверь пушной водился в избытке, и охотников было хоть отбавляй, за разумным исключением промысел шел круглый год. Кроме честных лесовиков всегда попадались залетные барыги перекати-лес, приносившие качественные шкурки за бесценок, ради выпивки. Жогин бурел. Не игрался со вторым и третьим сортом, брал только выходные – отличной выделки. Скупщиков тогда почти не было. Кроме государственной и жогинской конторы в Павловке с ее двумя филиалами и обратиться-то, по большому счету, было не к кому. Золотые времена золотого рынка. После армии Жогин не сразу пришел на помощь отцу, а отправился крутить баранку на дальних маршрутах. Заработал, поднял дом, женился. И уже потом, остепенившись, принял бразды правления. Пятидесятая дорога, так именовали охотники каждый сезон, для Кузьмы Романыча оказалась последней. Сломал ногу, простудился, едва не став добычей волков. Кости срослись плохо, да и общее здоровье больше не радовало. С неохотой, как бывший вожак, время которого прошло, хотя он с этим так и не смирился, отец начал передавать дело сыну. Оба обладали крутыми характерами, ввиду чего за конторой вырос пожарный щит – с багром, песком, огнетушителем – чтобы Жогины, в очередной раз столкнувшись в лобовую из-за какого-то пустяка, не повысекали искры друг из друга и не пожгли бы всё сено вокруг к нехорошей матери. Молодой Жогин был парень толковый, хозяйственный, а жизнь на колесах научила его ладить с самыми разными людьми. Интерес свой мог рассчитать по такой мудреной схеме, что отец только диву давался. Не было в стариках этой погони за длинной деньгой, без чего молодежь девяностых представить невозможно. Одни знали, как добыть. Другие – как наварить на закупке с последующей продажей. Кисельные реки с молочными берегами, однако, продлились не долго. Народ дорвался до частного бизнеса. Как грибы после дождя повырастали артели и приемные пункты конкурентов. Началась война цен. Кто-то выстоял, кто-то ушел с рынка. Самые наглые развели целую сеть гонцов, колесивших по краю и расклеивавших повсюду свои плакаты «КУПЛЮ ДОРОГО» с номерами сотовых телефонов. Лесовики больше не были привязаны к конкретной конторе. Они наловчились продавать свой товар тому, кто больше давал. Рынок становился всё шире и тяжелее, а зверья в лесах всё меньше. То ли климат на это повлиял, то ли добыча слишком подскочила, не давая возродиться мохнатому поголовью. Верной причины не знал никто. Но против правды не попрешь: заработки на пушнине упали. Чтобы по-прежнему оставаться на плаву, младшему Жогину пришлось взяться за вещи, которые его предки посчитали бы зазорной мелочевкой. Егор Кузьмич решил скупать все подряд лесные богатства: грибы (в основном, белые, подосиновики, подберезовики, рыжики), ягоды (клюкву, чернику, бруснику, голубику, морошку), кедровые орехи. Наладил логистику – прием, сортировку, сушку, хранение, доставку оптовым покупателям. И через пару лет начавшее было хиреть дело получило новый толчок. Жогин по-прежнему покупал меха, но их доля в доходах сильно уменьшилась. Все-таки лесная земля понадежнее лесных обитателей. Грибы да ягоды родятся почти каждый год и даже по несколько урожаев, в зависимости от вида. Бывает меньше грибов или меньше ягод, но уже на следующий сезон природа сама восстанавливает упущенное, возвращает с лихвой. Со зверем – иначе. Если пропадает, нужно пять-семь лет, как минимум. И то – если повезет. Раньше шишкарили, в основном, бабы, но когда пушнины в краях стало намного меньше, повадились в лес за кедровой шишкой и мужики. Жить-то надо. В сезон, если повезет и машина под задом, можно было хорошую копейку на грибах да ягодах зашабашить. Жогин к своим относился по совести. Давал честную цену, легко уступал на объемах. Отбраковывал мало. По этим причинам местный народ к нему шел, как рыба на нерест, – целыми косяками. Всем им было сподручнее сдать оптом на месте, чем везти свой товар в район или довериться незнакомым скупщикам. Жогин хорошо знал, чем живут местные мужики, как мыслят и на что надеятся. Кроме того, один из немногих, давал в долг в межсезонье. Легко входил в положение, но ничего не забывал и всегда забирал свое – если не в этом году, то в следующем. С таким заедаться – себе дороже.

Жених он был завидный. Хозяйственный, при деньгах, дом – полная чаша. Большинство мужиков в Павловке если не пьянь, то чудища косматые, а этот всегда выбрит (привычка с армии), одет чисто, со вкусом. Лицо у него – не то, чтобы особенное, но из тех, которые всегда нравятся бабам – серые глаза с прищуром, ямка на подбородке. Шоферня, ухмылялись ему во след, как вернулся в Павловку после дальнобоя. У Жогина водился свой, особый взгляд для женщин – дерзкий, с издевкой, готовый заманить душу в сладостные тиски страсти. Вроде бы ничего такого не говорил и вежлив был сверх обычного, не пялился, пуская слюну, – но бабы чувствовали: раздевает. В тайне многие по нему сохли, даже сейчас. Не повезло Жогину. С женой прожили семь лет, душа в душу. Долгое время не получалось у них зачать детей. Оба проверялись. Уже подумывали об ЭКО, когда Люба внезапно забеременела. Подошел срок – съездили в город, посмотреть кто на подходе. УЗИ показало мальчика. Богатыря. Этот самый богатырь во время родов и забрал с собой мать в лучший из миров. После похорон Жогин неделю пролежал лежнем – пил и спал. Потом оправился, похмелился, растопил баню. Все фотографии, все ее вещи и те новые, купленные для ребенка, – всё в топке сжег. Людям ничего раздавать не стал. Года полтора потом ходил молчуном, словно пришибленный. И ничего – отошел. Мужик был молодой, нечего раньше времени записываться в бобыли. Люди гадали – когда женится. Время шло – а Жогин с головой ушел в работу. Еще больше разбогател. Купил себе кроссовер японский, из салона, с нормальным, левым рулем. Сделал ремонт в доме – с виду вроде бы добротный двухэтажный сруб, но внутри – всё по-современному – и водопровод, и стены обшиты, оштукатурены, и теплый туалет. Плазма жогинская была на полстены. Мебель заказывал в городе, по каталогам. Одним словом – барин. Женщин любил много и разных. Но ни с кем так и не сошелся для совместной жизни. Ухаживал он всегда красиво, долго, обстоятельно, вдумчиво. Умалчивая при этом о самом главном, чего все от него ожидали. Молодые и ретивые, понятное дело, не велись, а бабы с опытом, хлебнувшие лиха, устоять не могли. Понимали: один раз живем. Жогин после грубых, волосатых, прокуренных, потных и вонючих кобелей – настоящий приз, самец-лимончик. Натуральная мечта одиноких женщин. И не только одиноких. Ходили в Павловке слухи о том, что то одна, то другая, то третья из местных побывали в пресловутой Егоркиной купели – единственном джакузи на весь поселок, соблазнительно бурлившем в ванной комнате жогинского особняка.

Но что бы языки без костей ни судачили, а Ульяны там не было точно. Ульяна Пронина годилась ему в дочери. На ней держалась и сама контора, и два ее филиала. Жогин доверял ей почти как себе самому, потому что взял ее в помощницы после пединститута (приманил большой зарплатой) и всему научил от самых азов. Своей псарни у него не было. А вот у отца в свое время имелись собачки, бесстрашно кидавшиеся не только на волка, но и на медведя. Примерно такой же запал был и у Прониной. Всё ей нипочем. С лесовиками сладить – нужно стержень внутри иметь. Тут и мужик не каждый сподобиться, что уж говорить о слабом поле, тем более о молодой девке. В первый же год Ульяна всё разложила по полочкам, научилась обламывать аппетиты, наладила учет. Благодаря ей Жогин смог наконец-то спокойно заняться работой с оптовиками, не переживая, что у него под носом то и дело подкапывают да крадут. Смешно сказать, дебелые лесовики часто предпочитали иметь дело с Жогиным, а не с Ульянкой, не только выводившей их на чистую воду, но и способной пустить по миру.

Среди павловских женщин была одна по имени Марта, на которую Жогин, как некоторым казалось, давно положил глаз. Немолодая, до сорока, светловолосая, с лицом, наполненным северной красотой. В поселке ее прозвали Марта Эстонка, потому что предки ее вышли родом из тех далеких мест и сюда попали по сталинскому указу. Марта была замужем, воспитывала двух мальцов, но муж ее чем дальше, тем реже появлялся в Павловке. Ходил в мореходку помощником старшего механика. Привозил подарки – и жене, и детям. Однако никогда не задерживался дольше месяца. Приедет. Побудет пару недель. И снова в рейс, на полгода. Женщине, понятное дело, в таких условиях тяжело. Не только деньги важны, но и забота, и помощь, и внимание, и всё то же мужское плечо. Одной поднимать детей – не сахар. С Жогиным они виделись редко, всё больше случайно. Пересекались в магазинах или в городе. Дорога-то одна. Жогин подвозил ее иногда – без задней мысли, как любую другую попутчицу-односельчанку. Однажды отбил сына у ватаги школьников из параллельного, не поделили там чего-то и давай гурьбой на одного. Жогин заступился, привел паренька в порядок, привез домой. Он никогда и ничего не просил в ответ. Просто поступал, как считал нужным. А дальше – будь что будет. Сделает доброе дело, улыбнется, бросит озорной взгляд – мол, не обессудь, такой уж я человек.

Жогин отобрал из своих припасов сумку заморских деликатесов и привез Марте для малых: хочешь, скажи «папка прислал». А не хочешь – выкинь. Потом, месяца через полтора, встретились они в городе. Слово за слово. Вкусности всем понравились, правда младшего как-то сразу обкидало с непривычки. Диазолином пришлось лечить. Жогин возьми и попроси у Марты помочь по-хозяйски. Можно даже сказать – по-соседски, хоть и были их дома в разных концах поселка. Дескать, ждет важных гостей, продукты закупил, готовить сам любит, но без хозяйки не обойтись. Самому ему не справиться на этот раз. Пообещал не обидеть, заплатить. Марта ничего ему не ответила, только пристально в глаза посмотрела, с любопытством и какой-то долей ненависти. Вечером в пятницу он накрыл стол. Надел свежую рубашку, расставил в вазах цветы. Понимал, что не придет. Даже не надеялся. Просто был ей благодарен за эти томительные часы. За свои приготовления, вдохнувшие новизну в его холостяцкие хоромы. После девяти открыл бутылку вина, наполнил один из двух бокалов, пригубил. За окном звякнула калитка. И у него в голове пронеслось умиротворенно: дошла! Когда он открыл дверь, она стояла на пороге с замотанной махровым полотенцем миской только-только спечённых пирогов – с пылу с жару. Нехорошо, говорит, ходить в гости с пустыми руками. Улыбнулась той самой улыбкой – простой и незатейливой, напомнившей Жогину покойницу-жену. Он смотрел на ее волосы, выбившиеся из под платка, на которых таяли снежинки, и у него тоскливо ныло сердце пониманием того, что он возьмет эту женщину, но она никогда не станет ему принадлежать, ибо каждый из них по-своему инвалид. У нее свои тараканы, у него свои. Просто сегодня в этих стенах разыграется еще одна собачья свадьба. Он нашепчет ей всё то, что она хочет слышать. Они пойдут на поводу у своих изголодавшихся по ласке тел, яростно почешут блуд и разбегутся, чтобы потом, при внезапной встрече, стыдливо отводить глаза.

Больше месяца Жогин жил, не отсвечивая, наблюдал, не начнутся ли поиски. В прошлый раз, много лет назад, когда на трассе грабанули инкассаторскую машину, во всех окрестных деревнях и поселках учинили подворовый обход. Всех опрашивали, во все сараи и амбары заглядывали. Собаки ходили с полицией. А нашли или нет – так и осталось неизвестно. Конечно, машина денег – не продукты. Но правда в том, что, если подсчитать общую стоимость груза, пропавшего вместе с тягачом и прицепом, то цифра получится не намного меньше инкассаторской. Будь «Вольво» наверху, с Глонаксом, Платоном и спутниковым телефоном водилы, быстро бы нашли. Но вода, считай, могила. По-прежнему не давал ему покоя вопрос: была ли это контрабанда, «паленка» или обычный, «белый» рейс. Судя по отсутствию бумаг и поведению водилы, отчаянно решившего доставить товар сквозь пургу, что-то здесь нечисто. С другой стороны, партия могла быть и законной, просто раньше такие грузы отправляли в столицу самолетами, а с введением санкций, парк годных к полету машин резко сократился. Может, потому и везли грузовиком. Жогин не был уверен, что накладных в кабине не было. Он мог их просто не найти. Время шло, но ни в Павловке, ни в окрестностях никто о пропаже не заикался. Жогин жил как обычно – тихо и размеренно. Ходил в лес, но на болотах не показывался. Трескал втихаря заграничный балык под американский виски, тихо посмеиваясь от гастрономического удовольствия. Детективов он не читал. Просто, благодаря своему цепкому уму, смог просчитать все глупые шаги и потенциальные опасности. В 90-х местные пацаны ограбили киоск, в котором барыга хранил партию китайских кроссовок. На следующий же день эта троица появилась с образцом в райцентре на базаре и стала делать соблазнительные предложения торговцам. Горе-жулики не понимали, что базар – это не Гонконг, что все здесь друг друга знают и с одного взгляда смекнут, откуда обувь. В конечном счете, повязали их всех на контрольной закупке. Одному – условный за чистосердечное и комсомольское прошлое. Двум другим – пару лет колонии. Сначала подумай, потом сделай. А когда сделал – думать надо вдвойне. Жогин без особого труда представлял себе, как будут действовать хозяева пропавшего груза, если допустят, что товар украден. Похитителям нужен сбыт, причем сбыт оптом. Отсюда, предметом их особого интереса станут продуктовые компании, оптовые рынки, может быть, сети ресторанов. Такую партию дорогих элитных продуктов простые торговцы освоить не в состоянии. И как только найдется покупатель, он сделает пробную закупку у местных дистрибьюторов, за любую цену, чтобы под эту легальную бумагу на легальный товар пропустить всю неучтенку. Чего греха таить, чесались у Жогина руки проверить рыночные цены, что почем. К счастью, в такие минуты он находил в себе достаточно рассудительности смотреть на дело со стороны, зная: каждый твой шаг в Интернете может быть отслежен. Любой грамотный хакер, да за хорошие деньги, поднимет всю подноготную. А уж перечень поисковых запросов – вообще не проблема. Так и может возникнуть подозрение: а с чего это хозяину заготовительного пункта срочно понадобились трюфеля, салат из тихоокеанского кальмара и гаванские сигары. Дальше вычислят его ай-пи адрес и жесткую географическую привязку. Вдруг окажется, что последние сигналы пропавшего грузовика и спутникового телефона водилы были зафиксированы как раз неподалеку. Чем не повод встретиться с товарищем и побеседовать в интимной обстановке, с глазу на глаз? Жогин предполагал, что, скорее всего, параноит, однако недобдеть в его ситуации было чересчур опасно. Оттого и сидел он ровно, продумывая будущее на несколько ходов вперед.

Время, увы, работало против него. Табак и алкоголь могли лежать годами, ничего бы с ними не случилось. А у продуктов, даже глубокой заморозки, был срок годности. Обеспечив правильный режим хранения, эти часики не остановить. Чем ближе к дате реализации, тем меньше будет запрашиваемая им цена. Жогин перебирал возможные варианты, и ни один из них его не устраивал. Всё выглядело слишком стрёмно. Он вынужден был думать не только о себе, но и об оптовом покупателе, который, будучи раскрыт, наверняка потянет его за собой. На днях, по дороге из конторы, ему встретилась первая любовь – Светка Бутковская. Обнялись благовоспитанно, разговорились. Светка после школы сразу записалась в проводницы – только чтобы побыстрее смотаться из дому. Лет пять путешествовала по всей стране, потом выскочила замуж, закончила общепит. Долгое время была директором вагона-ресторана, пока не перевелась в региональное управление Российских железных дорог. Теперь – главный инспектор по региону. Приехала с мужем проведать стариков – столько лет дома не была! Жогин вкратце рассказал о своей жизни, заранее зная, каким будет ее следующий вопрос: не жалеет ли он, что не уехал.

– Дык, я уехал, Свет, – ответил он, улыбнувшись. – Сразу после армии. Пару лет за баранкой – где только не бывал. Потом всё равно вернулся – тянет. Построился, женился. Ну и закрутилось.

– Да, – ответила она со своим фирменным плотоядным прищуром, – крутить ты был мастак!

Жогин почувствовал, как краснеет. С чего бы? В его-то годы? Да на ровном месте? Стал пунцовым, как школьник, от этой плохо скрываемой похоти.

– Ладно, ладно! – пожалела его бывшая одноклассница. – Не дура. Что было – было. Какие наши дела по нынешним временам?

Оба сознались, что давно не появлялись на встречах выпускников. Обменялись телефонами на всякий пожарный. И на прощанье, глядя в голубые глаза этой дородной тетки, Жогин понял, что всё она прекрасно помнила, даже то, что сам он давно успел позабыть… Опоздал. Пока говорили, забыл проскочить переезд. Долго стоял потом перед шлагбаумом, ожидая, пока проедет товарняк, тянувшийся в горку медленно и тоскливо. Дед Максим, дежурный, провожал замызганные цистерны и платформы со строевым лесом взглядом полного безразличия. Жогин заметил, что в его домике работал телевизор, чуть ли не ламповый. По кадрам на экране узнал Высоцкого и Шарапова. И тут его осенило! «Вот и зверь на ловца», – подумал Жогин. Выходит, всё сегодня нарочно так выстроилось, чтобы не упустил он открывшейся перед ним возможности. Словно котенка слепого толкала его жизнь к этой миске, а он не понимал, дурашка, упрямился. Куда банда «Черная кошка» сбывала все похищенные в магазинах продукты? У Фокса была подруга, работавшая заведующей вагона-ресторана. Вспомнилась фраза Глеба Жеглова: ты представляешь, Шарапов, сколько ворованных харчей можно пропустить через вагон-ресторан? Это же Клондайк! Эльдорадо!

Жогин выждал, пока закончится отпуск Бутковской, затем еще неделю. Тем временем самостоятельно научился вставлять фото в таблицы старой программы «Иксель». И курьерской почтой из райцентра, упаковав в ящик дорожный холодильник из фольги с толстым пенопластом, отправил гостинцы на домашний адрес, приложив, распечатанный в единственном экземпляре отчет по всем позициям с фотографиями, объемами и количествами. Светка отзвонилась сразу в день получения. Сначала обалдела от обилия дармовых царских вкусностей. Потом предположила осторожно: Жогин, ты что, продуктовую базу федералов грабанул?! Такой еды у простых смертных нет! Она им по статусу не положена! Что ты там натворил, Егор?! Под статью подвести меня хочешь?! Он дал ей высказаться, вылить из себя бестолковый поток восторга и опасений, перед тем, как разложить всё по полочкам: товар в наличии, без документов, но и цены такие сладкие, что грех отказаться. А там смотри – готова прокрутить всё через дорогу при своем интересе – милости просим. Нет – не взыщи. Просто кушай на здоровье. Другие каналы найдем. Светка посопела в трубку, листая перечень: «А цен тут, кстати, и нет». «Правильно, – подтвердил Жогин. – Вот сама и напиши. Поставь такие приятные, чтобы и людям твоим перепало, ну и нас с тобой не забудь. Только не светись. Аккуратно всё, издали. Не мне тебя учить, Свет.» Бутковская пару секунд помучилась в раздумьях: «Но без криминала? Ты гарантируешь?» Жогин ее успокоил: «Слово даю». Товар чистый и качественный. Потому и отправил тебе, чтобы ты сама убедилась. Хороший товар. Просто потеряли его добрые люди. А я нашел. Только и всего. Светка даже не стала притворяться, что поверила в эту дребедень. По ее голосу, по характеру пауз, плавающему тембру и придыханию, было ясно, что матерый товаровед уже включился в игру, и где-то там, в затылочных извилинах, уже начал первый подсчет потенциальных барышей от сделки. «В общем, так, – сказала она. – За гостинцы, Егор, огромное тебе спасибо. Но наперед ничего обещать не буду. Пойми меня правильно. Дело непростое, мороки много. Подумать надо, посмотреть. Если выгорит что, сама тебя наберу на этот номер, ладно?» Жогин, разумеется, согласился. Сам по себе вагон-ресторан большой погоды не делал. Если бы Жогин нашел фуру с продуктами много лет назад, когда Светка и была завпроизводством в вагоне-ресторане, едва ли он стал бы ее беспокоить. Не те возможности. Ящик, от силы три, в неделю, – разве это объемы? Сколько гурманов можно было встретить на литерных «Ульяновск» или «Стриж»»? Ну, не садились люди на саратовский скорый ради того, чтобы побаловаться лангустами под черным трюфелем и запить всё это буржуйским коньячком тридцатилетней выдержки. Попадались извращенцы, не без того. Но мало, ничтожно мало. Жогин специально съездил в город ради того, чтобы посидеть в интернет-кафе и среди прочего – новостей авторынка, сюжетов про охоту – заглянул на официальный сайт РЖД. Даже гордость взяла. Могуч и огромен монополист. Окутана его венами вся матушка-Россия. Пятьдесят семь филиалов. Шестнадцать региональных центров. Больше семи сотен вагонов-ресторанов бегали по железным дорогам страны, и это только в поездах дальнего следования. Судя по информации, выложенной на региональной странице, в подчинении у Светки Бутковской могли находиться порядка сорока-пятидесяти ресторанов, если не подключать сговорчивых смежников. Маршруты, в основном, козырные, знаковые. Люди зашибали деньгу на севере, на востоке и везли ее на запад, в столицы, а по дороге проигрывали целые состояния, пропивали, кутили и баловались деликатесами. Публика, известно, попадалась разная. Но чем больше вагонов повышенного комфорта было в каждом поезде, тем более богатый клиент водился в его купе.

 

Весна выдалась поздней. До последнего мело и подметало. Снег всё больше шел мокрый, часто переходя в дождь. Ночами подмораживало, особенно на равнине. И вдруг, за какой-то день, распогодилось. Небо налилось синей глубиной, выкатилось солнце, мгновенно превратив оставшиеся сугробы в земную хлябь. Дороги развезло, отсекло все грунтовки, оставив пригодными только асфальтированные трассы федерального значения. Всё – как всегда по весне. За какую-то неделю-полторы взорвались почки на пригреве, запахло лесной прелью. Тогда уже от солнца зависело, сколько времени потребуется, чтобы просушить жирную грязь – десять дней или два месяца. У поселкового магазина за завалинке сидел, попыхивая папиросой, пьяный Степан Коротков, набычась и сплевывая. Исподлобья взглянул на Жогина: Порыбачил, мать его! Разговорились. Зоотехник излагал скоропалительно, но сумбурно. И то, что он поведал, совсем не понравилось Жогину. После рассказа о приготовлении к рыбалке, о запасах, о желании испытать новый поплавок, выяснилось, что рыбачить негде. Озера больше не было. Вернее, старого не было. Всё вокруг отныне было сплошным озером, хоть прямо с дороги сразу и закидывай. Жогин изменился в лице: Врешь! Правда, так разлилось?! По самую дорогу?! Степан чуть-ли не оскорбился: Мне не веришь?! Так сам ехай и посмотри! Они ж раньше как – если угроза паводка, то сбрасывали с ближнего водохранилища в Дябелево, по пойме. В прошлом году снега была мало, и вообще никто ничего не сливал. А в этом вдруг решили сделать водосброс с дальнего. Мужики дябелевские говорят: это потому, что при ближнем карьер затопить боятся. И племянник губера строит там развлекаловку с казином. Короч, спустили дальнее водохранилище – по лесу, чтобы не рисковать. Думали, лес воду заберет, а оно – видишь, как обернулось. Дошло аж до озера, так еще и затопило. Степан зло рассмеялся: жаль, дождя нет, отвернули бы им тогда бошки, если бы движение опять сдохло!

Жогин купил, что хотел, но домой не поехал. Свернул на Верхнюю Узду и по ближнему кругу вышел на асфальт, желая убедиться лично: зоотехник не врал. Всё по левую сторону от насыпи превратилось в сплошное море, похоронив не только заливные луга, но и затопив подлесок. Метров трех-четырех не хватило воде, чтобы достичь дороги. Не объехать больше озера по грунтовке, а там, в лесу, уклон – значит еще хуже. Лес, понятно, свое возьмет, никуда не денется. Один вопрос – как скоро. Нынче, чтобы попасть к староверам, нужна была не машина, но лодка. И лучше – моторная. Иначе никак не добраться. Только ждать. Ждать и молиться на ясную погоду. По счастью, и гражданка Бутковская не подавала признаков нетерпения. То ли с головой занялась проработкой новой схемы, то ли не получалось у нее ничего. Жогин думал: оно и к лучшему. Пока суд да дело, уйдет вода, подсохнет почва. Он наметил ближайшую точку с надежным твердым покрытием, куда можно было подать арендованный прицеп-рефрижератор под погрузку. И придумал для него лестницу. Из топей придется вывозить во внедорожнике, по доскам на бревнах – одна палета за раз. Суток должно хватить. Можно было бы добавить старый прицеп, но рискованно. Велика опасность перевернуться на лесных дорогах. Они и до потопа были не ахти, а после – и того хуже. Для себя Жогин определил крайнюю дату, до которой готов терпеть неопределенность. Потом позвонит сам: да – да, нет – значит, нет. С одной стороны, он понимал, что Светка – самый хороший и пока, по правде сказать, единственный вариант. С другой – кто знает, что из нее сделало время. Она и в девчонках всегда была хитрой пронырой, себе на уме. А чтобы в люди выбиться, тем более в начальницы, пришлось поднатореть раз в триста. У дам такого пошиба есть свой нюх, как у лесного зверька, и свои заскоки. Увидит, что чересчур много возни, почувствует, что овчинка выделки не стоит, – вильнет хвостом, только ее и видели. Кто ей в самом деле Жогин? Ни кум и не брат – так, ухажер по молодости. Не в его положении ставить условия: торговаться, оговаривать маржу, способ оплаты. Взяла бы – и слава Богу! Там разберемся. Чай, люди не чужие. Не родня, разумеется, но и не враги. Одного Жогин боялся – как бы не выкрутила Светка так, чтобы за ее хлопоты пришлось бы ему доплатить самым что ни на есть натуральным способом. По глазам ее было видно: баба озорная, ненасытная. И ни пушниной, ни грибами тут не отделаться. Может, она и за дело это взялась только ради него, чтобы поближе быть, чтоб иметь общую на них двоих тайну. Напридумывала себе с три короба. Повело ее при встрече, это Жогин видел. Даром, что столько лет прошло. Говорят: первый – на всю жизнь. Провернут они дельце – и захочется ей вспомнить былое. А если он заартачится, еще и припугнет – есть чем. Про груз-то только они вдвоем и знали. И не то, чтобы Жогин был таким уж недотрогой, тем более, если заранее принять на грудь (женщина, она, в любом случае, женщина), только не испытывал он к ней больше нужных чувств. Вот в чем вся загвоздка. Ни тяги, ни похоти, ни интереса. Тяжело себя заставлять, тем более в его возрасте. С молодыми как-то иначе, природнее, что ли. Мужик-то глазами любит. Как бы совсем не сплоховать с такой теткой. Закрыть глаза и вспоминать семнадцатилетнюю Свету Бутковскую, тоненькую, как хворостинка, с припухшими сосками. Или любить наявные телеса под жесткое немецкое порно. Как вариант. При любом повороте конец один – беда с этими бабами.

Жогин не спеша, аккуратно наводил справки по стоимости аренды рефрижератора, когда на экране его айфона загорелось голосовое с неизвестного номера. Он выбрал «прослушать». «Егорушка, – заявил женский голос без прелюдий. – Короче, договорилась я. Сброшу тебе номер человека, Костей зовут. Недели через две отзвонишься ему, условитесь по времени. Подашь машину в старое депо, он скажет. Там будет вагон, рефрижератор. Ребята всё сами перегрузят. Деньги пришлю тебе через месяц, раньше вряд ли получится. Сотня. Американскими. Устроит тебя? Это за всё про всё: и за есть, и за пить, и за курить. Ну, ты доволен, Егорка? Отзовись, любимый! (она зашлась в хохоте аж до кашля) Да шучу я, шучу!» И запись кончилась. Жогин пару минут подумал. Отписал почти нейтрально: «Ух ты! Спасибо, Свет!» Отлегло. Как-то задышалось по-новому. А Светка хороша, шельма! Вот тебе и столичный класс! Таким вообще ничего в пасть не клади, тем более пальцы. Откусят по локоть. Другая бы стала мусолить, сбивать цену. А эта в лоб – вот такая твоя доля – и всё. Он никогда не узнает ни стоимость всего груза, ни сколько на нем заработала Светка. И не надо. Жогин в чужие дела не лез, и в свои никого не пускал. Предложенные деньги ему не просто нравились, а ласково обливали холодное сердце потомственного лесовика теплым сиропом. И срок был самое то. Погоды стояли ясные, теплые. За две недели подсохнет грунт даже в низинах. Через месяц, если продолжит так жарить, того и гляди объявят пожарную опасность. Здесь всегда всё так – то недород, то перебор, то засуха, то наводнение. Особенно в новые времена, со всемирным потеплением. Чтобы не заплесневел местный люд от довольной и ровной жизни.

Номер телефона Кости пришел в тот же день. Жогин решил: дабы сэкономить время и в плане разведки нужно будет съездить к староверам, посмотреть, как там на месте. А чтобы вхолостую не кататься – привезти домой спрятанный от Светки и не посчитанный в общем перечне поддон алкоголя. Хотя бы половину. Не всё на этой земле упирается в деньги. Есть еще маленькие мужские удовольствия: шепот углей в костре, сочное мясо, роскошный виски на дне бокала. Всего несколько глотков – но каких! В дорогу на этот раз Жогин собирался еще обстоятельнее. Продумал, что может понадобиться уже и потом. Взял ведро картохи, чтобы запекать на перекусах. Воды бутилированной, если колодец залило (всякое бывает весной). Инструменты и гвозди для сборного щита: его японец – надежная машина, рабочая, а всё же для болот не предназначена. Из одежды захватил вейдерсы, высокий непромокаемый комбинезон с вшитыми в него сапогами, который обычно использовал при охоте на уток. Выехал утром, как рассвело. Нарочно дал крюк для любопытных глаз, выехал на трассу и с другого угла, со стороны зимовья, взял курс на болота. Дорога была относительно сухой. Лишь в некоторых местах вода заполняла широкую колею, но и это не выглядело серьезным препятствием. Жогин вел джип до того самого места, где и собирался его оставить. Дальше почва была твердой под вопросом, затем проблемной для автомобиля. И он заранее придумал, что в первый раз сам пойдет поглядеть. Проберется к раскольникам, проверит, что да как. А уже после прощупает каждый метр, определяя, где проще и правильнее всего постелить бревенчатый щит. 

Одно он понял сразу, прокравшись знакомой дорогой, прыгая под конец с кочки на кочку, как заправский шут. Когда-то, в прежние времена, там, наверху, вокруг водохранилища рос густой синий лес, натуральная чаща. При строительстве водопропускных сооружений часть леса, только самую малость – под дорогу и технические постройки – вырубили. Потом, лет десять спустя, ниже появилась первая стандартная просека, от которой потянулись вниз груженные свежеспиленным упрямые и вонючие лесовозы. Лысой бороздой нарезала лесное царство, отделяя прошлое от будущего. Годами возили с нее кругляк, и никто не ведал, где она начиналась и где заканчивалась, если заканчивалась вообще. Следом, параллельно первой, но ниже на километр, возникла вторая просека. За ней третья, четвертая, пятая. Каждая норовила пролечь не только вглубь, но и в ширь. Выходило: не просеки в лесу, но остатки леса между просеками. Кладбища пней тянулись на многие километры, десятки километров. Молодняк когда еще поднимется – а глазу повсюду открывались картины древесной бойни. Им бы, этим дегенеративным гидротехникам, догадаться, что пни и робкие пострелы между ними большой воды не удержат. Корни спиленного дерева мертвы, они не пьют. И земле за них не схватиться. Первая же волна, спущенная в лес по команде, разогнавшись с горы, породила гидроудар невиданной силы, запуская сели и оползни. А вода всё пребывала и пребывала, катилась вниз нескончаемым потоком. Вот она достигла топей внизу и подняла с собой болотную грязь, бросив ее на деревню раскольников. Те дома, что покрепче, устояли. Более старые, ветхие, посыпались, разлетелись на бревна. Поток воды, грязи и лесного мусора только здесь, перед деревней вышел на равнину. Похоронил колодец и озеро. Ворвавшись к староверам, побежал между изб, вламываясь в незапертые двери. Полз по стенам, затекал грязной патокой сквозь разбитые стекла. Затопил всё открытое пространство, добрался до холмов, на которых стояли мельница и церковь. И только оттуда стал растекаться по сторонам. Причем грязи было так много, что долгое время она сама, как будто болото, вышедшее из берегов, стояла глубоким слоем. На стенах многих домов всё еще оставался грязный, высохший след – выше метра от земли. Не знал купец Кулыгин, что придут в этот мир нерадивые старатели и спустят на его подворье тысячи тон грязной воды с селью да болотной жижей. Что будет она висеть тяжелым слоем над его славным ледником, может быть дни, а может, и недели. Всё он предусмотрел: и прочный фундамент, и каменные стены, и перекрытия. Но до такой беды не додумался. Словно гребенкой, толкая перед собой сломанные бревна, пни и камни, стесала грязь земляное навершие над погребом. А потом, остановившись, начала разъедать потолок, давить на него всей своей мокрой массой. Сейчас, ступая по высохшему и зловонному слою, как будто бы в далеком детстве на южном лимане, когда он впервые искупался в море, Жогин приблизился туда, где раньше был ледяной погреб. И увидел на его месте провал – яму, залитую грязной водой. Почти прямоугольное болотце, из которого торчали остатки каменных столбов. Ему хотелось зайтись в яростном крике и изрыгнуть самые страшные ругательства, никогда не звучавшие в этой земле. Но вместо этого, в сердцах, он бросился назад к джипу. И раздобыл, занял на время старую пожарную ручную помпу с длинным шлангом. Целый день Жогин откачивал грязь и жижу, в надежде добраться до палет, сохранить хотя бы то, что было в металле или стекле. Многие ящики запечатали почти герметично. Он подумал: главное, спасти пресервы и банки, а внешнюю картонную упаковку можно запросто купить в районе, время еще есть. Он сможет, у него всё получится. К вечеру второго дня из-под мутной жижи, словно очертания мели, появились вершины первых, самых высоких палет. Жогин выудил пару грязных ящиков, и обнаружил, что крышки на банках внутри вздулись от высокой температуры, а товар необратимо испорчен. Он стал листать свою заветную тетрадь, пытаясь определить, что и на каких поддонах еще можно спасти. Ночью зарядил дождь, мелкий и противный. Ночевавший на лавке в церкви Жогин услыхал его предательскую работу сквозь сон. К утру дождь только усилился. Низкое, затянутое серыми облаками небо у него на глазах, сантиметр за сантиметром, превращало всю проделанную им работу в тщету, заново наполняя подвал. Ему вспомнился старый советский фильм из другой, детской, жизни: один мужик обнаружил в тайге клад, закопанный отцом. Отрыл его на двухметровой глубине – огромный, добротный сундук. Открыл – поахал, полюбовался драгоценностями. Потом вылез из ямы и стал думать, как бы всё это богатство достать и перевезти. Тем временем яма на глазах начала заполняться водой – вокруг болота, гиблые места. Бросился мужик на крышку сундука, заметался в яростной надежде. Но у болота ничего забрать не смог. Чуть вместе с сокровищами не ушел на дно трясины. Еле спасся. Жогин доел остатки ужина, откупорил бутылку виски. Все последовавшие за этим дни он наблюдал за тем, как бобры таскали из ямы с грязью испорченные деликатесы в дырявом пластике. Много пил, мало ел. Раскурил пару сигар и ему это понравилось. К концу недели Жогин обнаружил, что никакие это были не бобры, а самые натуральные черти – мелкие и пакостливые. Солнце вновь жарило немилосердно. По всей деревне раскольников стоял невыносимый смрад старого, вновь высыхающего болота. Жогин почти не закусывал, если не считать кофейные зерна, которые он жевал сырыми. Но пить не бросал. Поскольку бесы боялись заходить в храм, как-то вечером Жогин проснулся он того, что голоса снаружи громко и натужно скандировали его имя. Он с трудом, на карачках, дополз до входа по загаженному полу, толкнул со стоном дубовую дверь. Внизу, у подножия холма, увидел целое воинство нечистых, ожидавших его как предводителя охоты. Черти держали массивный резной трон, приглашая Жогина воссесть на подушки из алого бархата. Обещали, что всё сделают сами – сами найдут, стронут, загонят. А Жогину останется только, сидя в кресле, щелкать зверушек, точно в тире. Обвел он тяжелым взглядом всю бесовскую рать. И понял, что при таком количестве рогатых у лесного зверья нет никаких шансов. Что всех их найдут, всех погонят, как при лесном пожаре. От рыжих белок до заветного Семен Семеныча. Толпой приведут к нему на расстрел. И Жогину стало их безумно жаль. Так что испустил он тоскливый, слезный вопль и стал креститься, всхипывая: «Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!»

 

 

 

---

i. Александр Димидов – лауреат Литературной премии им. Марка Алданова. 2025.↩