СловоНово. Альманах русского свободного слова. 2018–2022. Printed in Lithuania. – 475 с.

 

   С удовольствием листаю «Альманах русского свободного слова», вместивший в объемистый том избранные тексты участников форума СловоНово. О форуме НЖ уже писал, тем не менее напомнить о нем, хотя бы в двух словах, нужно, иначе эклектика альманаха будет воприниматься за минус, тогда как его многоголосие – объективно сложившаяся тональность русскоязычной диаспоры, включившей в себя и т.н. пятую волну.

   Марат Гельман еще в 2014-м затеял в Черногории свой форум демократической оппозиции. В тот год иноагенты уже были, но «сбор урожая» на них еще не объявлялся (Так, и Гельман получил сие звание лишь в 2021-м, хотя дерзкие его планетарные проекты уже стали закрываться по «просьбам трудящихся» в том самом 2014-м). Сам Гельман, возможно немного поторопившись, подвел тогда же итог эпохе: «Полностью исчезла политическая оппозиция». Большинству из самой оппозиции верить в это не хотелось, но в результате, когда в 2022-м они спешно покинули родные пределы, то попали не на голое место, а на готовую рабочую площадку для выступлений. Что надо оценить по достоинству: российская интеллигенция редко успевает вовремя – во врéмя, всегда или опережая его, или, чаще, опаздывая. За десять лет работы СловоНово обрело свой сильный, узнаваемый, четкий голос.

   Основанный на текстах, прочитанных на форуме в 2018–2022 гг., альманах отражает один из основных принпицов текста «Культура» – его экстратерриториальность. Поверх барьеров к другим берегам из бесконечного тупика. «Наш альманах – воспроизведение (насколько возможно) русского (русскоязычного) культурного космоса нашего времени. Когда-то альманах ‘Метрополь’ сыграл подобную роль и остался в истории России», – пишет составитель обоих альманахов Виктор Ерофеев.

   Здесь вновь уместно отвлечься, чтобы сказать несколько слов о «Метрополе» как предтечи нынешнего альманаха. (Вообще, идея наследования, традиции в культуре необычайно важна: ее гипертекст складывается из таких вот напластований, непроявленных аллюзий и непонятых ассоциаций; развитие далеко не линейное и даже не спиральное, а по ленте Мёбиуса). Идея издания неподцензурных литературных текстов витала в воздухе 1970-х – но озвучили ее именно Ерофеев и Попов (Евгений). В год 50-летия бульдозерной выставки, в 2024-м, вспомним давнее признание Ерофеева: «В декабре 1977 года, когда я снимал квартиру напротив Ваганьковского кладбища и каждый день в мои окна неслась похоронная музыка, мне пришла в голову веселая мысль устроить, по примеру московских художников, <...> ‘бульдозерную’ выставку литературы, объединив вокруг самодельного альманаха и признанных, и молодых порядочных литераторов». Идею подхватили Василий Аксенов и Андрей Битов, чуть позже – Фазиль Искандер; свои тексты в этот безумный издательский проект отдали Высоцкий, Ахмадулина, Вознесенский, Алешковский, Карабчиевский, Кублановский и другие, известные сегодняшнему читателю прозаики и поэты «золотого списка» русской литературы советских времен. В 1978-м было «издано» 12 машинописных книжек, основной и реальный тираж появился через год – в США, в издательстве Ardis, репринтно, а потом и привычным «цивилизованным» набором.

   Та же карнавальная стихия – «веселая мысль», рожденная похоронным маршем, – пронизала и альманах «СловоНово». Из метропольцев в нем присутствует лишь Ерофеев, но тон задан и подхвачен. Среди авторов – Томас Венцлова, Владимир Сорокин, Орлуша, Лев Рубинштейн, Дмитрий Быков, Михаил Шишкин, Бахыт Кенжеев, Татьяна Щербина, Вера Павлова, Михаил Эпштейн, Екатерина Марголис, Алексей Цветков, Сергей Гандлевский, Павел Пеппер-штейн, Людмила Улицкая, Борис Херсонский, Зиновий Зинник, Юлий Гуголев, Катя Капович, Виктор Ерофеев, Псой Короленко, Борис Акунин, Константин Рубахин, Тимур Кибиров, Борис Гребенщиков, Глеб Смирнов-Греч, Дмитрий Веденяпин, Евгений Деменок, Сева Новгородцев, Анна Гальберштадт, Александр Кабанов, Алексей Плуцер-Сарно, Марат Гельман и другие.

   Чтобы как-то разобраться в этом наслоении жанров, стилей, литературных приемов и эстетик, составитель альманаха (всё тот же!) Виктор Ерофеев собрал голоса поэтов в «венки» – «венок поэтов № 1», № 2 и т.д. – до № 11. Мы с этим делением согласимся, остальных же авторов попробуем «собрать» по жанрам – пусть и довольно фривольно используемым: проза (рассказы, эссе) и статьи (философские размышления, аналитические «зеркала»). Это поможет выявить и некоторые характерные черты в словесном портрете русскоязычной творческой диаспоры. До отъезда они назывались «российской оппозицией», уехав – стали «эмигрантами» (и опять – виток по ленте Мёбиуса – капризное «э оборотное»: оттуда – эмигранты, но и туда – эмигранты, вопреки грамматике, но согласно чувствам).

   Для начала – рассмотрим «венки». Ох уж этот шутник Ерофеев со своими венками похоронными... Вот уже и Алексей свет-Цветков ушел от нас, и Лев Рубинштейн – так нелепо, так неправильно... «Нет истинности текста, / Но есть истинность пути. / Лишь в зависимости от того или иного контекста / Мы знаем, куда нам идти.» (Л. Рубинштейн)

 

                                                            ...там на холме всё светит в сад веранда

                                                            Я посвищу тебе моя миранда

                                                            До первых зорь пройдем в последний раз

                                                            Где тени прежних птиц над нами грустно

                                                            И на глазах прокладывает русло

                                                            Прекрасный новый мир уже без нас

                                                                                                             (А. Цветков)

 

   В «венке поэтов» № 3 – Бахыт Кенжеев с семью элегиями, безусловными маленькими философичными шедеврами, что погружают в тоску по прошлому и уводят от неоправдавшего надежд настоящего.

 

                                                            Хрип постаревшей пластинки леннон а может булат

                                                            Организуем поминки водка селедка салат

 

                                                            Веруя в родину эту немолодую родню

                                                            Выпью расплачуть лишь свету вечному не изменю...

 

   Горечью наполнен и речитативный, белый стих Анны Гальберштадт, тоже – эмигрантки «со стажем» («венок № 9»):

 

                                                            Клейкая тошнота Рокантена

                                                            тошнота от свободы

                                                            тошнота от жестокости

                                                            тошнота от полного отсутствия морали

                                                            тошнота от отсутствия сострадания

                                                            тошнота от обесценивания другого человека...

                                                                                              («Баллада о нелюбви к Пикассо»)

 

   В статье о романе Сартра «Тошнота» Джон Рот писал: «Со временем Рокантен (герой романа) понял, что тошноту вызывает по большей части чувство свободы». Следует уточнить: свободы хаоса, но хаоса не первородного – что предшествует гармонии и красоте, несущего в себе бесчисленные возможности, а хаоса как следствия распада этих гармонии и красоты, распада упорядоченности – трагического хаоса (мтрп. Антоний Сурожский. Беседа «Хаос, гармония и мир порядка». 1976)

   Сложно в короткой рецензии не только проанализировать каждый отдельный текст антологии, но и просто процитировать, потому поделюсь лишь впечатлением: поэзия эмигрантов 1970-90-х годов, представленная в сборнике, полна горечи «обманутых надежд»; они – «граждане мира», космополиты – идентифицируют себя в контексте мировой истории, «русский текст» для них – прошлое, он отторжен, и скорбь их – тоже мировая, не по «отеческим гробам», а по утраченным вечным истинам и всеобщей энтропии духа в пейзаже российской драмы. Отвернуться от этой драмы «пятой волне» пока некуда – она лишь сошла с трапа самолета. И пусть она говорит о своем вояже – «философский самолет», но принадлежность к тому, морскому, «лайнеру» еще придется доказывать... Пока же – плохо скрываемое отчаяние. В стихах «внутренних эмигрантов» и «либеральных оппозиционеров» – боль с налетом растерянности и ерничанья. Состояние момента. Скажем, у Кибирова, из «венка поэтов» № 8, – в том числе и об этом:

 

                                                            Никогда. Никогда. О мой ангел, сей миг, сей какой-то там сумрак

                                                            Не вернется сюда. Та-та-та. Не вернется сюда!

                                                                                                                    («Романс Рахманинова»)

 

   Или у Дмитрия Веденяпина («венок» № 10) – похоронная частушка, юродивым – на площади:

 

                                                            Счастья было много-много,

                                                            А теперь тю-тю. Тварь дрожащая тревога

                                                            Делает кутью...

 

   Или – у Константина Рубахина («венок» № 7) – на известную эмигрантскую тему «Хорошо, что нет России... / Хорошо, что Бога нет»:

 

                                                            ты помнишь воронеж и наш кабинет.

                                                            где бог отвечал нам по факсу

 

                                                            нет факса и бога, воронежа нет

                                                            почти что нету и нас тут

 

   В антологию вошли, главным образом, тексты, написанные до войны в Украине, потому основная тема социально-заостренных стихов направлена на проблемы российские, против укрепляющейся автократии в РФ, против репрессий – и отражает настроения либеральной оппозиции. Нынешнее положение «нового эмигранта» пока не осознано, хотя заявлено: и времени для осознания таких фундаментальных судьбинных сдвигов мало, и украинская война потопила все остальные чувства и мысли. «Невероятный коктейль» из цинизма и беззащитности (как заметил некогда А. Макаревич, также – участник антологии) и, добавим, карнавальности – это не только лишь известный Orlusha (Андрей Орлов), но и многие авторы антологии: «Прочь отсюда? Но где эта самая ‘прочь’?». Обратим внимание на другое – на строку-рефрен того же стиха у Орлуши «Мы с тобою остались одни» – в России. Мотив внутреннего изгойства ярко прописан практически во всех представленных текстах. Авторская социальная позиция отстраненности (от установившейся в РФ власти, прежде всего) в антологии формирует эстетику остранения (Шкловский), а лучше сказать – брехтовского активного «очуждения» (хотя по смыслу – одно и то же, но в русском языке каждое из этих слов живет со своими нюансами), ибо здесь потеряно «узнавание» «Русского текста» («Пушкин», «Достоевский», «Балет», «Искусство», «Литература», пр. пр.). Особенно четко (что не означает «художественно ярко») этот прием ощущается в тексте «Воля к точке» Екатерины Марголис – текст, тесно связанный с войной в Украине и с реакцией на нее мирового интеллектуального сообщества. «Мой язык – русский. Язык насилия и убийств. Язык войны и смерти. Язык агонизирующей империи. <...> В России никакой кошмар не кончается точкой...» При общей путанице в понимании вполне определенных терминов (в истории, культурологии, социологии, лингвистике и пр.), таких, как «империя», «нацизм», «язык», «культура», – автор в запале справедливого, но чувственного отрицания, негодования, ярости даже (как чувства – принимаю и понимаю), переполненная самых благородных гуманных устремлений, выдает вполне сумбурный публицистический памфлет. Интересна, однако, не какофония эмоций, а прослеживаемая – и вполне рационально выверенная – модель «остранения» от предмета «Русский текст». И здесь происходит интереснейшая вещь: на наших глазах идет построение новой мифологии из старых, традиционных понятий/терминов. Не политизация их, как покажется на первый поверхностный взгляд, а именно мифологизация. Марголис пишет: «Ярость реакций многих россиян, вне зависимости от места проживания, на критические тексты, на рефлексию о причинах нынешней войны и имперских корнях русской культуры, о вине и ответственности всё безжалостней и саморазоблачительней обнажает внутренний этический вакуум...»; «В российском же даже просвещенном сознании культура оказалась устроена не как живой организм или силлогизм, а по жесткому структурно-иерархическому принципу иконостаса ...Либо иконопоклонничество, либо иконоклазм»... Совершенно лишним указывать на то, что и сам автор памфлета принадлежит – по воспитанию, по языку, по эмоциональному напору, да по всему дискурсу своему! – к той самой «русской интеллигенции», то есть к «русской имперской культуре» – даже и этим текстом принадлежит. В котором странным образом отсутствует понимание, что вся мировая классическая культура – включая и русскую – априори была «имперской», и никакой иной и быть-то не могла, и именно на ней, имперской по сути и форме, взрастала культура современного мира – принимая и отторгая. Впрочем, истина эта лежит на поверхности и не стоит серьезного обсуждения.

   А вот что действительно интересно, так это вводимая автором метафора «народа» как единого существа, «общины», в терминах «Русского текста». Метафора фольклорная по своей природе – и неожиданно ставшая актуальной для многих представителей культуры XXI века. Дискурс самой Марголис зацементирован на «общинной», фольклорной мифологии. Автор пишет о «не случайном» «сопротивлении (Народа. – М.А.) коллективной ответственности как сумме индивидуальных актов принятой на себя ответственности», и о сопротивлении «самому вектору в эту сторону в дискурсе антивоенных россян». (Пацифистам традиционно досталось.) Это ли не мифология общины? Есть простой, незамысловатый и честный, ответ на вопрос о коллективной ответственности – высказанный Людмилой Улицкой в интервью НЖ: «Лично я отказываюсь разделять ответственность за события последних месяцев (а также предшествующих 70-ти лет) с руководителями страны, которые не спрашивали меня, куда рулить» (НЖ, № 309, декабрь, 2022). И такой ответ вполне соответствует утвердившемуся атеистическому дискурсу индивидуализма современного европейца.

   Однако вопрос о коллективной ответственности крайне важен не только для анализа нарратива сегодняшней эпохи катастрофы, но и для любого времени войны и насилия. Только формулируется проблема иначе – ВНЕ принципа самоотстраненности, вне социальных категорий «нация» (народ) и «коллектив» (община), а в проекции метафизической, религиозной, в контексте феномена «врожденного греха» (что выдвигает куда более серьезные обвинения всему роду человеческому). Мне ближе понимание солдата Второй мировой, армии Великобритании, русского эмигранта Василия Франка, сына философа Семена Франка: «Я виню себя ‒ как представителя человеческой расы ‒ за убийство ребенка в России, как виню и убийцу (Фашиста. – М.А.). Конечно, он убил его, а не я, и пусть он понесет наказание, которое сам заслужил. Но, в конечном итоге, я и подобные мне <...> несем на своих плечах коллективные грехи человечества. Я принял на себя эту ответственность быть человеком. Мы все должны быть наказаны. Убийца оказался орудием нашего зла... Мы каемся за грехи наших ближних, будь то живые, мертвые или еще не родившиеся. Мы страдаем за идею зла. В конце концов должно прийти осознание коллективной ответственности за дела человеческие. Только тогда у меня появится надежда на то, что мы станем настоящими людьми и сможем решить эту вечную проблему» (Курсив мой. – М.А.). Итак, ИДЕЯ ЗЛА. Она реальна только для религиозного типа сознания, в атеистическом сообществе ее нет, как не существует и феномена покаяния (теснейшим образом связанного именно с личной ответственностью). Современное общество выработало вполне практичный компенсационный комплекс мер – гуманитарных, юридических и законодательных. Этот «ограничительный кодекс» довольно долго справлялся с нагрузкой и лишь теперь дает сбой по всем направлениям...

   Нынешние обвинения «одной отдельно взятой культуры» в приверженности «идее зла» есть не что иное, как ошметки гиперинтерпретации «Русского текста», к которой склонны современные интеллектуалы. Но гиперинтепретация, к сожалению, не только эффектное прочтение текста, но и его искажение; она ведет к потере корректности исследования, к растворению оригинального текста и к построению симулякра. Как любая «пустая система» (в этом смысле – антисистема), симулякр опасен. Опасен подменой понятий, а значит, постепенной девальвацией онимов. Чем, собственно, и занимается сегодня – да-да! – проправительственная интеллектуальная элита РФ вкупе с писателями группы Z: построением симулякра «Русского текста». Виноват ли в этом оригинал? – Сомневаюсь. Склонна присоединиться к Марату Гельману, заявившему в послесловии к альманаху «Выход за границы»: «На мой взгляд, русская (русскоязычная) культура – ценная валюта на международном культурном рынке. Существование русской (русскоязычной) культуры уникально. Вопреки российской государственности».

   Объективные неизбежные просчеты гиперинтерпретации повлияли и на интересную по мысли и структуре статью философа Михаила Эпштейна. Да, так бывает: четкая оригинальная мысль интерпретатора интересна сама по себе, но уводит от предмета изучения. Не буду заострять внимание на второстепенных неудачных, на мой взгляд, определениях, вроде русское «народное двоедушие», – скорее уж, врожденная двойственность человеческой природы. Обвиняя литературного Архипа-кузнеца из пушкинского «Дубровского» в двоедушии, хорошо бы помнить о других, реальных и вымышленных, народных персонажах, разбросанных по странам и весям национальных литератур. Сложно принять и предлагаемый автором свежий неологизм «шизофашизм» – это, безусловно, эффектная метафора, но метафора – троп, который не может заменить термин. Сам термин «фашизм» исторически закреплен в науке и в сознании за вполне реальным явлением (как и «шизофрения»); образ «сумасшедшего с бритвою в руке», что бродит по России, уместен в поэзии, но не в культурологии. (Кстати, пресловутое Z-пропагандистское «украинские нацисты», «украинские фашисты» – это тоже подмена термина негативным образом, закрепленным в сознании пользователя, – и в этом мы видим один из классических приемов симулякра. Такая «игра в слова» опасна тем, что будущие поколения вообще не вспомнят, что такое «фашизм», – и он вернется. Лента Мёбиуса.) Использование «оболочки» слова для утверждения в его форме иного смысла вымывает сам смысл. Это и есть механизм выстраивания симулякров; пропаганда так и работает. Скажем, путинская авторитарная власть (не симулякр) эксплуатирует весьма актуальный в российском обществе исторический нарратив военной памяти, связанный с кровопролитнейшей Второй мировой, и производит подмену симулякром «новая военная память». И так – со многими опорными для любого сообщества понятиями (патриотизм, нация, прошлое, культура и пр.). Кстати, о пропаганде. Совершенно невозможно согласиться с автором, что пропаганда лжет «в расчете, что народу ложь понравится». Нам ли, испытавшим и на собственном веку, что такое советская пропаганда, не знать, что пропагандисты, идеологи и политтехнологи всех времен и народов вовсе не озадачены заботой понравиться народу; пропаганда, напротив, навязывает гражданам определенную правительством точку зрения, погружает массы в затеянные им игрища и, в итоге, выстраивает свой «институт изумрудной лошади», как отметил наблюдательный классик еще в 1918-м. Вовсе не оттого, что массы любят «лукавство и игры с Лукавым», пропаганда добивается успеха – а своей тотальностью, жесткой цензурой, навязываемой подменой фундаментальных понятий национальной культуры и подавлением гласности. Не точнее ли будет сказать, что массы – как и любой нормальный человек – просто любят спокойную жизнь, да упаси Бог от барской любви и ненависти. Степень же отстраненности российского народа от государства и власть предержащих – максимальная из возможных в в истории XX века – реализуется на уровне рефлекса, сформированного еще в советских временах тирании и ГУЛАГа. Российские народы (не забудем: это полиэтническое и поликультурное сообщество – равно униженное властями во всех национальностях) пережили почти вековую (!) коммунистическую диктатуру, забившую в их дискурс рефлекторный социальный страх (а животный физиологический живет во всех народах мира). Времени «первоначального накопления» демократии не хватило даже на то, чтобы вырастить одно свободное поколение. И в этом «коллективном» дискурсе находятся все участники – и альманаха, и страны, и погоста... Потому и не соглашусь с определенной Эпштейном разницей «между двоемыслием советской эпохи и двоедушием нынешней». Да кто ж может знать, понять эту индивидуальную душу человеческую? «Сейчас ни о будущем, ни о прогрессе, ни о человечестве, ни о каких-либо других универсалиях речь не идет, поскольку никакая мысль, даже в форме двоемыслия, не востребована», – пишет автор статьи. Словом, все нынешние и будущие политзаключенные РФ, все эти изгнанники «Дождя» и «Новой газеты», все активные и пассивные несогласные и примкнувшие к ним сомневающиеся... – «двурушники»-двоедушники? Точнее – «однорушники» получается; и вообще их нет. Ибо... «хорошо, что нет России»... Только звезды ледяные.

   Но так ли уж это хорошо? Тем и опасна гиперинтерпретация: растворением анализируемого объекта в мысли иссследователя. Это не умаляет саму мысль, но она уже не имеет отношения к предмету раздумий, она саморазвивается и сама становится предметом рефлексии. Отсюда возникает весьма нынче популярное соотнесение России с «империей Золотой Орды» как «материнского» государства (вопреки Петровской империи), и многое другое... Почему это важный момент – отстаивание европейского нарратива исторической России, принадлежности ее к греко-иудео-христианской традиции (да проще скажу: к Европе!)? Да потому, что это и есть та Россия, которую мы потеряли. И за которую имеет смысл побороться. А Орда... да далеко она, Восток – дело темное... И модные нынче именно в российских политических верхах евразийцы (даже не «по диагонали» прочитанные, а в чьем-то вульгарном пересказе воспринятые), взятые на Z-вооружение, – «скрепы» сомнительные. Как говорил классик, идея, вытащенная на площадь, становится площадной девкой. А в буквальном использовании в реальной политике... – мы и получаем сплошное «зи»...

   Но вернемся к антологии. На прозе ее останавливаться не буду – она узнаваема: Сорокин, Ерофеев... проза не принесла сюрпризов в текстах. Всё ожидаемо для фанатов этих знаковых имен: сюжеты, профанный стиль, профессиональное владение жанром, каков бы он ни был... А хотелось чего-то свежего, неожиданного.

   А вот эссеистика – Михаила Шишкина «Корабль из белого мрамора», Людмилы Улицкой «Чтение как подвиг», Зиновия Зиника «Нос в формалине», Севы Новгородцева «Буш-хаус», – открылась во всей мудрости и точности взгляда и пера – на мир, на жизнь, на смерть (о стиле писать излишне, всё – мастера известные). В присущей альманаху (и самому автору) карнавальной тональности описывает свои первые годы на Би-би-си, весь этот журналистский вавилон из «бывших врачей и мастеров спорта», Сева Новгородцев – смешно, хлестко, харизматично, но под финал вдруг вспоминает талантливейшего болгарского журналиста-диссидента Георгия Маркова, убитого в 1978-м «уколом зонтика», – да-да, тоже вполне карнавальным орудием убийства. И «карнавал» вдруг приоткрывает свой основной миф: жизнь есть предвосхищение смерти, и только смерть придает жизни полноту смысла. «Мертвите отварят очите на живите». Реально только прошлое, будущее вырастает из его мифов – настоящего же нет. И в этой сложной метафизической парадигме сегодняшнего дня, предложенной нашим прошлым, мы должны понять... нет, не себя, это было бы до обидного мелко, мы должны разглядеть будущее прошедшее. В том числе – и текст «Культура».

   Михаил Шишкин искренне и точно сформулировал нынешнее отчаяние гуманитария: «...я очень остро чувствую то, что чувствовали немецкие писатели в конце тридцатых годов. Бессилие книги. Беспомощность литературы... Зачем, для кого, для чего они писали?» – и дает единственно верный (и на мой взгляд) ответ: «...настоящая литература не опирается на читающую публику, а всасывается в небо. И забирает читателя с собой». И потому – «я буду бороться за мой язык». В этом ответ на вопрос: несет ли гипертекст «Культура» ответственность за гипертекст «Цивилизация»? Нет, не несет. Побейте меня за это каменьями, кто без греха. Гипертекст «Культура» дает возможность подняться и сказать там, в вышине (повторим за писателем): «Спасибо тебе, Господи, что вернул мне душу». В этом – «и было Слово», и есть Слово Ново. А если забыть про принятую авторами антологии «фигуру отстранения», не стала ли эта книга выражением того самого искреннего – и талантливого, куда же без таланта! – «коллективного покаяния» русской культуры через покаяние личное, болезненное, нутряное, религиозное... Всасывающее в небо.

 

* * *

Catharine Theimer Nepomnyashchy. From Pushkin to Popular Culture. Essays. Ed. by Emily D. Johnson, Irina Reyfman, and Carol R. Ueland. Academic Studied Press. 2024. – 331 p., ill.

 

   Писать о книгах ушедших друзей сложно. Как отделить от общественно-значимого то, что стало твоей личной болью, рассказывать о которой не хочется на юру?.. В таком рассказе неизбежна поволока ностальгии по утерянному. Но совсем промолчать тоже нельзя, так как лежащая перед тобой на столе книга – явление в современной славистике и, помимо благодарности ко всем ее участникам – к автору, составителям и редакторам, – испытываешь еще и чисто профессиональный интерес, вновь вызывающий на разговор на темы интертекстуальности культуры, конфронтации текстов «Культура» и «Цивилизизация», на разговор о главных тенденциях развития русской культуры в XXI веке... – и, в конечном итоге, все-таки на диалог с теми, кого уже нет.

   Ее имя – Кэтрин Таймер-Непомнящая, Кэти, да просто – Катя, – хорошо известно не только литературоведам США и России, Казахстана, Грузии, и др. стран постсоветского пространства, но и огромной русскоязычной диаспоре США. Человек-надежда – Друг. Знаток русской культуры, директор Harriman Institute при Колумбийском университете, широко открывшая двери института всем русскоязычным интеллигентам Северной Америки.

   Сборник «From Pushkin to Popular Culture» («От Пушкина к массовой культуре») составлен друзьями и коллегами Кэтрин Таймер-Непомнящей (1951–2015) из ее статей – как известных, так и не опубликованных при жизни исследователя. Кэтрин отдала славистике сорок лет. Она была автором первой монографии на английском языке об Андрее Синявском «Abram Tertz and the Poetic of Crime» (1995), первого перевода его «Прогулок с Пушкиным»(«Strolls with Pushkin», 1993), соредактором тома о А.С. Пушкине «Under the Sky of My Africa: Pushkin and Blackness» (2006); менее известной неспециалистам, но важной книги, посвященной слависту проф. Марине Ледковской, легенде русской эмиграции первой волны в США. Кэтрин Таймер-Непомнящая была первой женщиной-директором Harriman Institute (2001–2009), научно-исследовательского высшего учебного заведения Колумбийского университета, занимающегося проблемами постсоветского пространства; она была членом правления ASEEES (2003–2006), самой мощной международной организации славистов, выросшей из небольшой американской профессиональной ассоциации, созданной в 1948 году; президентом AATSEEL (2005–2007), известной международной ассоциации преподавателей высших учебных заведений... Всю свою сознательную жизнь Кэтрин посвятила изучению русской культуры. Ни рождением, ни семейными преданиями при этом не будучи связанной с Россией.

   Кэти была простой американской девочкой. Она родилась в East Orange, штат Нью-Джерси, в 1951 году. Отец – химик; говорят, он одним из первых изобрел формулу солнцезащитного крема; в свободное время он сочинял кроссворды для New York Time и обожал детективные истории и Шерлока Холмса – что, возможно, повлияло на круг интересов дочери. Но, кажется, что большее влияние на девочку оказала мать – она увлекалась искусством, организовывала выставки, а во время войны работала на радио RCA в Нью-Йорке. Среди университетских друзей – Нэнси Конди, Кэрол Уланд и другие, ныне весьма известные американские слависты.

   Советский Союз студентка Кэти Таймер впервые посетила летом 1970-го, по обмену. И, гуляя по Сочи, ...встретила своего будущего мужа Славу Непомнящего (1947–2011). Они не могли воссоединиться – Кэти не пускали в страну, Славу – из страны, а молодые люди хотели пожениться. Она просила помощи у правительства США, в Госдепартаменте, у сенаторов... Но лишь в 1977 году Славе разрешили выехать из СССР.

   В это время Кэтрин уже работала над докторской диссертацией по русской литературе. Огромное влияние на нее оказала в годы аспирантуры проф. Марина Викторовна Ледковская, дочь белых эмигрантов, отец которой, офицер вермахта, был казнен за участие в заговоре против Гитлера. В работе над диссертацией Кэтрин встретилась с Солженицыным, но близко сошлась с четой Синявских-Розановых – эта дружба длилась десятилетия. Она защитила диссертацию «Poetic of Motivation: Time, Narrative, and History in the Works of Pasternak, Sinyavsky, and Solzhenitsyn», после чего началась ее работа в Колумбийском университете, в Барнард Колледж.

   Долгие годы, под впечатлением мучительной истории своего замужества, она боялась посещать СССР, но судьба развернула ее к России еще раз – и уже окончательно, крепко связав с этой страной и личной жизнью, и профессией. В 1989 году скончался отец Славы, и Кэти полетела в Советский Союз вместе с мужем.

   Та поездка оказалась судьбоносной: она познакомилась с Венедиктом Ерофеевым, семьей Пастернаков, Юрой Щекочихиным и его женой журналистом Надей Ажгихиной, с Вознесенским, Искандером, Рыбаковым, с проф. Галиной Белой – и с нами, ее студентами (после этого я не видела Кэти до самой эмиграции в США. В Нью-Йорке мы встретились – так началась наша двадцатилетняя дружба). Ее поездки 1990-х дали старт новым проектам. Среди которых была и конференция «Гласность в двух культурах» – диалог писательниц России и США.

   У меня на столе встретились обе книги – сборники статей Кэтрин Таймер-Непомнящей и «Гласность в двух культурах», изданный Фондом Юрия Щекочихина (2023). Среди участников той конференции – и сборника – Нэнси Конди, Кэрол Уланд, Нелена Гощило, Эллен Чансез, Линн Виссон, Марина Темкина (США), Наталья Иванова, Надежда Ажгихина, Светлана Василенко, Елена Трофимова (РФ) – нет уже с ними Марины Ледковской и Кэтрин Таймер. Заголовки статей – говорящие: «Слависты всегда были на переднем крае», «Встреча стала уроком феминистской педагогики», «Хотела что-то сделать, чтобы противостояния между нашими странами не было», «Мы были вместе», «Советско-американская феминистская конференция в 1991 году стала водоразделом»... Да, народная дипломатия в те годы делала свои решительные шаги. И, честно говоря, вклад американских славистов в текст «Русская культура» не оценен по достоинству, а ведь без их помощи и самопожертвования не было бы в нем Александра Солженицына, Саши Соколова и Иосифа Бродского; «Пушкинского Дома» Битова, «Сандро из Чегема» Искандера, и многих других. Впрочем, мало кто сегодня вспоминает об этом... 

   А тогда... То было начало прямого откровенного диалога; то было время надежд... «Мы спешили лучше узнать друг друга...», – назовет свои воспоминания Н. Ажгихина. В продолжающихся российских поездках Кэти стала свидетелем и уличных протестов в Москве – позднее они с Надей успеют сделать книгу «Три дня в августе».

   Ее установка как директора Института Гарримана была не просто на образование аспирантов, на расширение их горизонтов, на новое знание, новые темы, – а на «интеллектуальную независимость, которая позволила бы следовать твоим инстинктам в познании, а не немедленному достижению утилитарных целей». Исследование Центральной Азии, Кавказа; встречи с Горбачевым, Коштуницей, Имре Кертесом, нобелевским лауреатом 2002-го... Она изменила работу института, уделяя внимание междисциплинарным темам и прямым межвузовским обменам. Открыв широко двери института, она устроила в межкабинетном пространстве на двенадцатом этаже выставочный холл, где начала проводить художественные выставки, – и эта практика продолжается до сих пор.

   Был у Кэти еще один личный момент в отношениях с Россией – и опять, как некогда с замужеством, полный драматизма, оставивший глубокий шрам на ее сердце. Они со Славой решили удочерить девочку из детского дома в Ульяновске. Всё пошло не так с самого начала; документы, нервы и деньги с Непомнящих тянули три года... в какой-то момент Кэти подключила и меня – разыскать местные ульяновские «связи» (и среди московских друзей мне удалось найти таковые). Словом, в результате в семье появилось чудо по имени Ольга. А мы с Кэти провели круглый стол «Нового Журнала» и Института Гарримана по проблемам российско-американского усыновления. Проблемы действительно существовали – и серьезные: с обеих сторон законодательство не было разработано, практика вступала в конфронтацию с местными законами, но вместо того, чтобы дорабатывать законы, российские власти в итоге запретили усыновление...

   Отношения с «Новым Журналом» у Кэтрин только крепли. Много лет она была членом редакционной коллегии издания, ее автором и неизменным надежным партнером. Какие планы мы строили – Кэти была генератором идей! Но в 2011-м умер от рака Слава, а в 2014-м Кэти поставили диагноз... Всё случилось так быстро, что никто из ее друзей толком и не успел осознать...

   И вот прошло почти десять лет. И я снова читаю ее тексты. Сборник собрал главные опубликованные и неопубликованные работы Таймер-Непомнящей. Составители Э. Джонсон, И. Рейфман и К. Уланд ставили перед собой задачу проследить основную траекторию развития исследователя. Включенные в книгу работы 1970–2010 гг. посвящены тем, кто приковывал ее профессиональное и человеческое внимание: Пушкин, Набоков, Пастернак, Синявский/Терц, Толстая; вместил сборник и статьи по массовой русской культуре – исследование жанра детектива, телесериалов. В предисловии «Катерина Таймер-Непомнящая как исследователь русской культуры» составители предупреждают: так как многие работы автора – цельные книжные тексты, брать из них отрывки было бы нецелесообразно, поэтому в эту книгу вошли только статьи и отдельные главы из других сборников, в которых Кэтрин принимала участие. Исключение было сделано лишь для последней ее работы, так и оставшейся в рукописи, – «The Politics of Tradition: Rerooting Russian Literature after Stalin», откуда взяты две главы.

   Сборник включает тексты по русской культуре от 19 века и до наших дней. Первая глава книги названа «Pushkin, Pushkin, Pushkin, and Katkov» – так определены акценты внимания исследователя и его приоритеты. Здесь – статья о М. Каткове и его эпохе, впервые вышедшая в студенческом журнале Ulbandus, который Кэти редактировала (1977), заметки о пушкинских «Поэте» и «Медном всаднике» (1988) – и сравнительный анализ «Медного Всадника» с «The Legend of Sleepy Hollow» Ирвинга (1999), а также размышления об «Арапе Петра Великого» (2001).

   Вторая глава книги посвящена проблеме интертекстуальности текста «Культура», она названа «Россия и Запад». Здесь, в частности, опубликована статья «Jane Austen in Russia: Hidden Presence and Bеlated Boom” («Джейн Остин в России: Скрытое присутствие и запоздалый бум», 2007). Кэтрин Таймер первой указала на факт, что английская писательница стала известна в России раньше, чем это принято традиционно считать в истории литературы, и потому мы вправе говорить о ее влиянии на всё поколение Пушкина.

   Идущая следом статья «King, Queen, Sui-Mate: Nabokov’s Defense against Freud’s Uncanny» («‘Король, дама, валет’: Набоковская защита от фрейдистского ‘Жуткого’», 2008) о набоковском романе и антагонизме писателя с фрейдистским понятием «Жуткое» на пересечении психоанализа и эстетики. Как отмечают составители сборника, в планы Кэтрин входило написание отдельной книги об отношениях В. Набокова с его скрытыми «оппонентами», в частности – с Фрейдом.

   И, наконец, Шерлок Холмс «как упадок Советской империи» в статье «Imperially, My Dear Watson» (2005). Однако нетрудно заметить: чему бы ни были посвящены статьи этого раздела сборника, все они об одном: о межнациональном диалоге внутри единого гипертекста «Культура» – диалоге напряженном, порой агрессивном, но даже в своем негативном исходе – плодотворном для культуры и человека, рождающего новые смыслы.

   Третья глава сборника включает неопубликованные работы Таймер. Два эссе взяты из неоконченной книги «The Politics of Tradition: Rerooting Russian Literature after Stalin», над которой Кэтрин работала в последние месяцы. В сборник вошли главы о «Докторе Живаго» Пастернака (The Resurrection of the Living Past»/ «Воскрешение живого прошлого»), и об «Одном дне Ивана Денисовича» Солженицына («One day in the Life of Ivan Denisovich and Its Intertext»), где автор проводит сравнительный анализ текста Солженицына, аксаковского «Добрый день Степана Михайловича» и катаевского «Время, вперед!». В этой части сборника также опубликованы малоизвестная статья о новелле А. Синявского «Кошкин дом» и эссе о Татьяне Толстой.

   Четвертая глава сборника «Russian Culture: High and Low» («Русская культура: высокое и низкое») включает статьи Таймер о русском балете, о телесериалах на российском телевидении, о развитии жанра детективной новеллы – словом, всё о современной российской культуре. И здесь, как справедливо отмечают в своем предисловии составители, важно указать: Кэтрин Таймер-Непомнящая была среди первых, обративших внимание на качественные изменения в постсоветской литературной индустрии, на ее трансформацию от высокой литературы к рыночной, массовой.

   Кэтрин Таймер-Непомнящая с болью следила за процессом духовной энтропии русской культуры, изучению которой она отдала всю свою жизнь – без преувеличения. Развитие автократии в РФ задевало Кэтрин за живое. В интервью в NYT во время событий в Грузии («российско-грузинская война») в 2008-м она сказала: «Это событие – лишь первое в ряду подобных. Я говорю так, потому что я напугана». Самым парадоксальным образом страна, изучению которой она отдала столько времени, к которой испытывала, полагаю, если не любовь, то чувство сопричастности и привязанности, страна эта всю жизнь пугала ее. И я не могу здесь не вспомнить Фрейда с его странным «Жутким», – аналитика, считавшего, вопреки всеобщему мнению, что по-настоящему жутко нам становится не от столкновения с неизвестным, а от встречи с хорошо знакомым.

 

Марина Адамович